Леф писал(а):Мне вообще не нравится, когда пытаются воспитывать, прививая чувства стыда, вины и т.д.. Тем более за то, что совсем не стыдно.
Лейс, дорогая. Я бы сказала, что вы тут слегка преувеличиваете. У Крапивина такого нет. Герои у него периодически и боятся, и стыдятся, и испытывают человеческие слабости. Я бы не сказала, что они все такие шаблонно-примитивные.
Мое детство тоже прошло мимо Крапивина, почти. Ковер-самолет, Мушкетер и фея, Журавленок и молнии в Пионере. Болтик и Летчик для особых поручений. Ковер-самолет я случайно увидела в магазине, когда Пашке был годик, купила сразу. Как-то не видела в магазинах Крапивина, Булычев был, Драгунский сколько хочешь, Прокофьева была. Крапивина не видела, хоть и не искала целенаправленно, просто, думаю, не прошла бы мимо. Я не видела в его книгах ничего пафосного и воспитывающего, это был мир детства, такой, как он есть. Нет, не умею я говорить красиво, а тупо таскать цитаты с Либрусека не хочется. Но перечитываешь и ага, это оно. Летний поздний закат, мелочь из фонтана на мороженое, кусты сирени и жасмина, стрижи высоко в небе. Нет, не то. Словами все равно не передать.
Крапивина решила перечитать относительно недавно. И вот первым наткнулась на Детей синего фламинго. Позвольте цитату:
Сердце у меня заперестукивало, я пригляделся. Нет, это не вода вспухала. Это поднимался из озера синевато-серый стальной остров. Его движение ускорялось. И вдруг из воды с ревом и свистом выросла на жуткую высоту башня! С нее рушились водопады…
В первый миг я даже не испугался. Просто остолбенел. Потом, закинув голову, разглядел башню. Это был шар с двумя черно-зелеными кругами. Он стоял на чешуйчатых столбах. Столбы колебались, и шар вверху покачивался, будто аэростат… Я вдруг понял, что это! И задохнулся от ужаса.
Круги – это были зеленые глаза с черными зрачками. Шар – голова. Гибкие столбы – щупальца. Покачиваясь на этих щупальцах, над озером стоял осьминог. Спрут. По форме он был такой же, как обычные осьминоги (я их видел на картинках), но покрыт он не слизью, а, видимо, стальной броней.
А размеры!..
…Когда я был совсем маленький, мне изредка снился жуткий сон: будто я один-одинешенек стою в широком поле, а из-за горизонта показывается лицо. Невыразительное, скучное, с морщинками и родинками. Обыкновенное лицо, но оно размером с полнеба! И эта смесь обыкновенности и громадности замораживала меня мертвым страхом…
Так было и сейчас. Я заледенел и смотрел, не мигая, на чудовище ростом с Останкинскую башню.
Спрут стоял на четырех щупальцах. Четыре других были скручены улитками, и эти громадные “улитки” висели под самой головой. Спрут повел глазами и стремительно выпрямил одно щупальце. На секунду оно повисло над озером, а потом конец его упал на дальний берег. Сначала я ощутил сотрясение земли и увидел, как взволновалась вода, а затем уже услышал громоподобный свист и грохот удара. Над лесом взметнулся дым.
Тут же развернулась вторая “улитка”, и, с ревом рассекая воздух, прямо на меня понеслось другое щупальце.
Я не шелохнулся, только закрыл глаза.
Гигантская “нога” спрута упала на берег шагов за пятьдесят от меня. Словно грохнулся с неба железнодорожный состав. Земля подскочила, мой пригорок вздыбился и сбросил меня в траву.
Шлем с меня скатился, меч отлетел. Только щит удержался на левом локте. Я опрокинулся на спину. Опять как от взрыва подскочила земля: это приподнялось и снова грянуло о берег тысячетонное щупальце спрута. Надо мной прошел жаркий ветер, и я увидел на верхушках сухого тростника язычки бледного огня.
А в ясном небе, над огнем и грохотом, над моим отчаянным страхом, стояла громадная круглая голова с зелеными глазами. Глаза медленно поворачивались, кого-то искали. Меня?
Я отбросил щит, вскочил и побежал. Как зверек в траве. Скорее, скорее, лишь бы спастись…
Я бежал, а земля вздрагивала и гудела, и теплый ветер иногда толкал меня в спину. Потом стало тихо, но я все равно бежал. А в голове само собой колотилась только одна коротенькая мысль: “Спрут, а не Ящер. Спрут, а не Ящер…”
– Плохо все кончилось, Евгений.
Будто я сам не знал!
– Жаль… – сказал Ктор. И добавил: – Я думал, вы проявите больше мужества.
Это что же? Он меня еще и обвиняет? Я дернулся так, что солома взлетела над каменными плитами.
– Я? Мужества?.. А вы сами сможете драться с таким… с такой махиной! Небось даже на берег побоялись сунуться!
– Я – не рыцарь, я чиновник, – возразил он. – А вы обещали, что будете драться… Я надеялся, что вы примените какую-нибудь военную хитрость… Говорят, около ста лет назад один смельчак попытался прыгнуть с воздушного шара Ящеру на голову. Ходят слухи, что вся сила у Ящера в щупальцах, а голова почти не защищена. Вроде бы ее можно пробить мечом… Правда, этому герою тоже не повезло: он промахнулся…
– Интересно, где мне было взять воздушный шар? – ехидно спросил я. – И я же ничего не знал! Вы же не говорили, какое это чудовище.
– Я говорил все, что мог, – возразил он. – Иногда даже больше, чем полагается. Не забывайте, что я на высокой службе и не могу разглашать государственную тайну.
“Нет, – понял я. – Не будет он мне помогать…” Меня опять накрыло страхом. Стыдно было этот страх показывать, но я не удержался и тихо спросил:
– Что теперь со мной сделают?
Он вздохнул и долго молчал. Потом проговорил как-то виновато:
– Ну уж потерпите еще завтрашний день…
– День? А потом?
– Ну… – он поерзал, зацепил ногой фонарь, опрокинул и быстро поставил. Желтые пятна метнулись по камням.
– Что? – нетерпеливо повторил я.
– Это же быстро, – пробормотал он. – И, говорят, не больнее, чем вырезать гланды…
Я обмер.
– Что… не больнее?
– Ну… когда это… голову… – он ребром ладони провел по колену.
– Да вы что!! – заорал я и вскочил на лежанке. – Вы с ума сошли?! Какое вы имеете право!.. – И я, по правде говоря, отчаянно заревел.
Но Ктор на мой крик будто не обратил внимания. По-прежнему сидел согнувшийся и неподвижный. От этой его неподвижности слезы у меня почему-то остановились. Я часто задышал и снова сказал:
– Не имеете права. Еще и суда не было.
Ктор шевельнулся.
– Да был суд… – вздохнул он.
– Без меня?
– А зачем вы там нужны? И так все ясно…
Я опять заплакал – от безнадежного страха и беспомощности.
– Гады вы все с вашим Ящером. Связались с мальчишкой.
Ктор медленно поднялся.
– Евгений! Если вы не сумели быть рыцарем на поле боя, то хотя бы сейчас ведите себя достойно.
– Идите вы с вашими рыцарями! Сами все напридумывали, а на меня свалили! Сами заманили сюда, а я отвечай, да?!
Стыдно ли бояться РЕАЛЬНОГО монстра, и не обязательно такого дракона, можно и кого-то троху поменьше?
В тиканье часов пробились другие звуки: легкое постукивание по половицам, словно кто-то на легких каблуках подходил к нашей комнате.
Это были тихие, но уверенные шаги.
Виталька выключил фонарик. Мы перестали дышать и сели на корточки.
Мои глаза еще не привыкли к сумраку, но все-таки я различал проем открытой двери, карнизы, белый циферблат ходиков, большие щели на стене. Стена была мутно-серой. И вот на этом сером фоне возник силуэт пришельца.
Это был зверь.
Постукивая когтями по полу, он вошел в комнату и настороженно остановился.
Виталька включил фонарик. Не знаю, нарочно или с перепугу. Свет метнулся по комнате и упал на зверя.
Зверь был собакой. Большой рыжей собакой с висячими ушами! Собака мотнула головой, замигала от света, но не отпрыгнула, не оскалилась, не зарычала. Она молча подошла и ткнулась мне в колени мокрым носом.
Это было так неожиданно и так хорошо, что страх пропал в одну секунду. Я сразу понял, почувствовал, что это добрая собака и что она рада нам. И, ничуть не боясь, обнял ее за шею, потрепал ее длинные уши и, радуясь счастливому исходу страшного приключения, сказал ей:
– Ух ты, собака. Ух, как ты нас перепугала. Ух ты, моя хорошая.Из Ковра-самолета. Ребята испугались и никто особенно не стыдится. Можно много примеров привести, но все они сводятся к тому, что лучше всего высказал Юрий Олеша: «Она не побоялась бы наведенного на нее пистолета, но ей было бы страшно оставаться в темной комнате».
В приведенном вами примере из Крика петуха Витька «постыдно завопил», когда был уже вне опасности, в пруду. Петухи не умеют плавать. Он закричал не оттого, что его неожиданно клюнули, уже потом. Ну как-то принято, что несколько смешно бояться мышей, лягушек, петухов и гусей. Во взрослом возрасте к этому относятся снисходительнее. Понимают, что страх такой может быть иррационален. В детстве меньше терпимости, дети бывают жестоки. Но у Крапивина ведь не учат смеяться над толстяками или прессовать очкариков. А если показано, что стыдно бояться петухов, то потому, что большинство ребят в возрасте 10 – 12 лет так и считают. Не думаю, что с подачи Крапивина. Недавно в сети читала жуткий рассказ о послевоенных временах
Мне бабушка рассказывала как жили они в войну. Семь детей, все до десяти лет возрастом, лебеду ели от голода. Дома сундук, в сундуке мать держит четко распределенный запас продуктов. Не дай Бог кому крошка лишняя достанется! Но вот приходит побирушка, мама открывает сундук и все ей отдает. Бабушка рассказывает со слезами на глазах - мы матери в юбку вцепимся, орем, слезами заливаемся - мамочка нас покорми, родненькая. А она в ответ - вы что оглоеды, людей надо кормить, перед людьми стыдно будет!
Вот это – бред. А ведь было такое. И это мировоззрение ведь не книги формировали, но книги его отражали. А, как известно, неча на зеркало пенять.
Я не могу сказать, что герои Крапивина шаблонные, как стойкий оловянный солдатик. Возьмите Корнелия из Гуси, гуси га-га-га! Не обыватель, не мещанин? Вполне чеховский персонаж, но в экстремальных условиях становится героем. Не из-за высоких идеалов, а всего лишь из жалости к детям. Отец мальчика в Журавленок и молнии – он отрицательный? Там сложный конфликт, но отец и сын приходят к взаимопониманию. Хотя не читайте этой повести, потому что там пьющий человек выведен не как сволочь. Или Дагги-Тиц. Виктор, гражданский муж Марьяны. Так себе мужик, шоферит, выпивает, живет в «блудном сожительстве». Но когда было надо, не побоялся пойти в школу вступиться за постороннего ему мальчика.
Оказалось, что Вик хотя и смирный с виду, но вовсе не трус. По крайней мере, учителей он не боялся. И назавтра, когда у четвероклассников кончался последний урок, Вик появился в школе. Встретил в коридоре Таисию и сказал, что надо поговорить. Об ученике Гусеве.
— А вы, собственно, ему кто? — Таисия уже знала, что отца нет.
— А я, собственно, ему знакомый. Моя жена присматривает за ним, пока мать в отъезде… Это что-то меняет?
— Меняет. Насколько я вижу, присматривает она недостаточно. Он не вылазит из троек. Давайте я покажу вам журнал…
Они вернулись в класс (Инки тоже), но Вик смотреть журнал не стал и сказал, что пришел интересоваться не оценками. Он хочет знать, почему к мальчишке пристает всякая шпана, а они — то есть педагоги и наставники, которые вроде бы обязаны защищать своих учеников, — ничего не делают и хлопают ушами.
Таисия сказала, что она ничем не хлопает, а кто к кому пристает — это еще неизвестно. Гусев сам ведет себя вызывающе и восстанавливает против себя окружающих. Вчера, например, он ее, свою учительницу, назвал идиоткой!
— Вот вранье-то! — возмутился Инки.
— Вот видите, видите! Как он разговаривает!
— А если вранье, как разговаривать? — сказал Инки.
Вик свел белобрысые бровки.
— Иннокентий, ты обожди… Если он, Таисия Леонидовна, разговаривает грубо, поставьте двойку за поведение. А то, что семиклассники его лупят и деньги с него трясут, это все равно недопустимый факт. Тут не надо смешивать разное понимание…
— А никто и не смешивает! Я интересовалась семиклассником Расковаловым, это вполне благополучный школьник. Учится почти без троек, ни в чем плохом не замечен. У него прекрасная семья, отец подполковник милиции, не раз бывал в горячих точках, вел себя там героически. И сына воспитывает в самых строгих правилах…
— Похоже, так и воспитывает… — сказал Вик, глядя мимо Таисии.
— Что вы имеете в виду?
— Да ничего… Видел я этих витязей в сизом камуфляже. И в мирное время, и в деле, на зачистках… Воспитатели… — Инки увидел, как натянулась кожа на лице у Вика.
— Это… не вам судить! У подполковника Расковалова награды!
— У многих награды, — скучновато заметил Вик. — Только не все ими брякают при народе…
Поздний Крапивин отличается от раннего: надлом, обида, непримиримость… Один он, что ли? Юлия Друнина не смирилась – покончила с собой. Когда я читаю позднего Крапивина, мне почему-то вспоминается фильм Последнее искушение Христа. Герой, тяжело больной, старый и бессильный, умирает в в год разрушения Иерусалима. Отчаяние, боль, ощущение хоть и долгой, но абсолютно зря потраченной жизни…
Дальше, пожалуй, все-таки лучше цитаты с Либрусека.
Там, в те годы - сильный, яростный командор, защищающий детство! Сейчас - старик, уходящий в туманные плёсы "уютных стран", где "ему уютно" на "берегах родной реки"... он уже не защищает детство, он тютюшкается с ним... причем даже не с реальным, а с идеальным, придуманным...
"И не стало Советского Союза. Кто не жалеет о его развале, у того нет сердца, а кто думает, что его можно будет восстановить в прежнем виде, у того нет мозгов."
Не хочется вас расстраивать, но у меня все хорошо.