http://laslatin.fanfusion.org/index.php ... -love.html
там не всё хорошо, но кое-что - очень
Такое интересное описание репетиций спектакля, что мне почти впервые понравилась и сама пьеса. (Дошло, насколько пьеса может быть интересной).
Лучшие фрагменты:
Описание репетиции "Ромео и Джульетты":Все время, пока вы были вместе, он смотрел в твои глаза, хотя теперь и не может вспомнить их цвет, и видел там пылающую, яростную, пугающую любовь к нему. Твои глаза были зеркалами его внутренней сущности, они показали ему самого себя таким, каким он никогда себя не видел. Он не вспомнил тебя, но помнит, что ты была.
Пабло уже не спал, хотя, особой разницы между спать и не-спать в последнее время не замечал. Точней, никогда не замечал… Он чуть крепче зажмурился, и глубоко вздохнул. Он живёт, а это главное. Многие состояние бы отдали, лишь бы зажить новой жизнью, сегодняшним днем. А ему эта радость – бесплатно и навсегда. Он перевернулся на бок, и эти раскрашенные золотом, молоком и медом простыни отозвались смутной ноющей болью в висках. Посвящать этому каждое воскресенье…
Он прокручивал в мозгу одну и ту же пленку, один и тот же набор воспоминаний, каждый раз против надежды надеясь, что всплывет хоть одно слово, какой-то новый, только ей свойственный и узнаваемый сразу же жест, хоть одна прядка – чтобы узнать цвет волос, хоть что-то. Наивно отказываясь понимать, что сны имеют свойство исчезать, таять, растворяться, против воли возвращаясь домой, в бессознательное, после краткого визита.
Она, эта загадочная девица, уже давно невыразимо его бесила. Пабло лелеял в себе злость и обиду на неё, на то, что его так беспардонно бросил единственный человек, который присутствовал в памяти. Ведь наверняка же она знала, что он потерял память. Почему молчит? Почему не расскажет всё? Она просто обязана быть в курсе всей его жизни, явно уж больше Томаса. И где она шляется?
Внезапная мысль испугала его, как роман Стивена Кинга в полтретьего ночи. Зубы сами по себе сжались со скрипом, глаза распахнулись в стремительно голубеющее небо. А вдруг она успела бросить его, ещё раньше? И не разговаривает с ним? Или, хуже того, просто ничего не хочет о нем знать? Нашла другого? Пабло передернуло, и оцепенение пропало.
Да, кстати, это лучший, непревзойдённый образец текстов жанра "лирика" (из один из самых лучших).Приходилось признать, что Марисса Андраде просто скучала. И если продолжать сеанс небывалой и несвойственной откровенности, то она не просто, а безумно скучала.
Настолько, что даже вела хронологию своим ощущениям, каждый раз пытаясь объяснить их какой-нибудь новой причиной, даже не для того, чтобы себя или окружающих обмануть. Мари просто надо было хоть чем-нибудь развлечь себя. Фазой первой была жалость, плавно переросшая в сочувствие, когда она научилась не презирать Пабло, тьфу ты, опять это имя возникает в самый неподходящий момент! Фазой второй – ревность, чувство, жившее когда-то в сердце и впивавшееся в него то зубами, то когтями, переехало тогда в легкие. Забилось в них и не давало дышать, и не было никакой возможности найти для такого вантуз и устроить хотя бы крошечную вентиляцию, хотя бы самую минимальную струйку кислорода в легкие. Но вантуз почему-то так и не понадобился. Марисса невзначай как-то переросла и ревность. И фазой третьей стала спокойная ирония – ей было интересно, как долго выдержит свой марафон Бустаманте, и как долго продержатся рядом с ним бывшие, вдруг получившие то ли второй шанс, то ли попытку номер 5. Но Андраде и спокойствие плохо уживались под одной крышей, особенно если это была её, дырявая и скособоченная. Пришел черед фазы четвертой, зуда. Её так и подмывало сказать…
- Тебя ищут, – раздался голос, и Мари подпрыгнула на месте от щекотного чувства, пробежавшего вдруг по голым ногам, - Мия и… и… неважно, Колуччи.
Она медленно обернулась, не отвечая. За почти четыре месяца она успела привыкнуть к этому – к спокойному, невыразительному дружелюбию голоса Пабло, с которым он обращался теперь ко всем, не играющим в его новой жизни роли.
- Спасибо, - додумалась сказать она, лишь чуточку сипло. Её лексический запас пересыхал в его присутствии, как и её губы. Марисса судорожно облизнулась, и внезапно осознала, что стоит перед Пабло практически босиком, и практически обнаженная. Что она успела забыть, как едва достает ему до подбородка, и чтобы заглянуть в его глаза, ей приходится запрокидывать голову. Что впервые за долгое время его взгляд флегматично блуждает чуть выше её макушки, а не изучает тело или разгадывает ребусы в её глазах. Мари сделала мысленную пометку в блокнотике: фаза пятая, она просто скучает…
- Не за что, я сюда случайно забрел, искал место, где людей поменьше, они за три часа успели так достать, - внезапно для самого себя разоткровенничался он, - Но раз уж я тебя встретил… - он впервые посмотрел прямо на неё, и Марисса ещё раз облизнула губы.
Она хотела сказать, что тоже искала уединения подальше от одноклассников, Пабло Бустаманте включительно, но даже её болезненная гордость успела соскучиться. Она улыбнулась и снова промолчала. Пабло, не дождавшись ни реакции, ни одобрения, продолжил.
- Раз уж я тебя встретил, можно спросить, почему Мануэль выбрал на эти дурацкие роли тебя и меня?
- Чтооо? – её сердце екнуло, но значительно громче щелкнули в истерике сжатые зубы, - Ты уверен? Да как он!.. Ну, Мексика сейчас недосчитается одного из граждан! – но стоило ей двинуть на поиски приговоренного, бывшего пять минут назад лучшим другом, как на неё плеснул тормозной жидкостью следующий, не менее шокирующий вопрос Пабло.
- Не то чтобы мне это всё нравилось, но чему тут так возмущаться? ...
Тишина обняла комнату, как любящая мать. Она поудобней устроилась на его груди. Стук его сердца отдавался в ушах. М-да, вот уж не спрашивай, по ком звонит колокол… Одной рукой аккуратно, словно боясь испугать, он прижал её крепче к себе. Девушка забыла, когда ещё ей было так хорошо в чьих-то объятиях.
Отдаленный гудок ворвался в уют их маленького мира, посыпая его сладость изрядной порцией черного перца, вырывая из полудремы. Без желания, он открыл глаза, наткнулся взглядом на безмятежность под левым боком, там, где сердце, и мягко улыбнулся. Гудок раздался ещё раз, и он раздраженно поморщился. Парень очень медленно переплел её пальцы со своими и попытался заботливо убрать руку девушки, не разбудив её. Бесполезно. С восхищенно-ангельским выражением сонных глаз, она приподняла голову с его груди.
- Ты уходишь? – вдруг подхватилась она, со звонкой заботой в голосе.
- Сирены, ты ведь сама слышишь… - прошептал он, пытаясь нащупать футболку. Она только настойчиво попыталась утонуть в его океанически глубоких глазах.
- Тебе не показалось? Это ветер, - он старательно отворачивался, натягивая футболку.
- Я пойду… - невнятно пробормотал парень. Резко, не давая ему ни единого шанса подняться с её кровати, и даже как-то отчаянно она вцепилась в его запястье.
- Ещё немного.
Он обернулся и попытался поделиться с ней спокойствием, которого не ощущал.
- Я вернусь. Я обещаю, - но где-то в голосе всё равно слышалась тоска.
- Тогда отчего у меня такое чувство, что я больше никогда тебя не увижу?
Он жидко обернулся, и Марисса мысленно достала белый платочек, чтобы помахать вслед укатившему рассудку. В последние дни с ней это происходило постоянно. С непривычки, точнее, оттого, что отвыкла, она захлебывалась голубизной его глаз каждый раз, стоило ему очутиться так близко. Недопустимо, опасно близко. Она словно бы оказывалась посреди океана, беспомощная, одинокая, и весь мир вокруг тонул, и безумно, до колик в животе, хотелось вцепиться в него, чтобы только не уйти на дно.
- Не уходи пока. Ещё рано, мы в безопасности, - хрипло пробормотала Марисса.
- Разве? – ей показалось, или его лицо стало неуловимо, невообразимо мягким?
- Ты хоть знаешь, насколько часто я о тебе думаю? – она придвинулась чуть-чуть ближе, и Пабло приподнял её подбородок, стараясь поймать бегающий по углам взгляд.
- Я тоже. Каждую минуту каждого дня.
У неё перехватило дыхание. Казалось невозможным выдавить из себя хоть словечко, в самом диком бреду и в самой нереальной фантазии такого просто не могло произойти. Не с ними. Её мозг под воздействием массивного склероза и незнакомого выражения его аквамариновых глаз, в которых больше не было ни капельки обиды, никакой боли, вообще ничего негативного. И Марисса молчала. Пабло наклонился чуть ближе и прошептал ей на ухо.
- Я тебя люблю.
- Что? – каким-то чудом она смогла вздохнуть.
- Я тебя люблю, Ромео, это твоя реплика, - добавил он громче.
- Ой, извините, - Марисса откатилась на самый край кровати, стоящей посредине комнаты отдыха, тяжело дыша, словно пробежала марафон. Она никак не могла решить, покраснеть ей или побледнеть.
- Мари, ты вообще удосужилась хотя бы почитать сценарий? – рявкнул Мануэль. – Сама суть репетиций в том, что мы прогоняем роли и ищем шероховатости, чтобы как можно раньше начать снимать. И это произошло бы, сообрази ты выучить свои слова.
Мануэль Агирре явно проникся новообретенным положением. Бейсболка «Спилберг», стул с надписью «Педро Альмодовар» и футболка с принтом «David Linch is my inspiration» создавали весьма смутное, но уже пугающее представление о том, какую экранизацию «Ромео и Джульетты» он собрался снимать.
- Я знаю, прости, Ману, - она вдруг почувствовала себя старой и уставшей от жизни. – Может, я знала бы текст, не стукни тебе в голову ежедневно его менять. То мы снимаем классику, то модернизируем, потому что не нашли костюмов, как только я заучила Шекспировскую версию, так что радуйся вообще, что я только несколько реплик пропустила, - и, пытаясь не дать ему шанса ответить, обернулась к Пабло. – Я люблю тебя, Ромео.
