Сначала об эмоциональном фоне. Конечно, невелико диво, что я прочёл книжку больной; я обычно почти не читаю художественную литературу, и если есть время почитать, то вполне вероятно, что благодаря болезни. Но больному читать сказку, в которой все без мала персонажи больны - это песня! На мелодию похоронного марша.
Теперь о большом ляпе в книжке. Бросается в глаза, что князь Мышкин, приехав в первый раз в Швейцарию совсем больным головой, вернулся в родные края добропорядочным и эрудированным православным христианином, славянофилом и в некотором роде философом. Тут может быть два объяснения: одно логическое, другое мистическое. Первое - книги. Не имея пред своими очами ни одного русского с момента, когда вообще стал способен связно рассуждать, он мог быть снабжён своим спонсором определённым набором литературы, который и осилил. Второе - божье чудо. Первое, по моему мнению, несостоятельно: тогда б персонаж должен был говорить книжным языком и быть гораздо фанатичней, чем на деле. Остаётся второе, но я не готов им удовлетвориться.
И мне совершенно непонятно, зачем автор решил погубить персонажа такой обидной погибелью. Ради чего? Силу свою писательскую показать? Помучить читателя, поиздеваться? Я помню, помню, что Pinhead писал о литературном приёме, который он у других подсмотрел
Оно понятно, что конец должен быть трагическим; но выбранный вариант трагического конца вроде бы как весь замысел разрушает. Могу принять это, лишь если так помимо воли автора вышло. Бывает такое иногда с авторами…
Сам автор, начиная работу над романом, писал: "Главная мысль романа — изобразить положительного прекрасного человека". И вот очень интересно, каким видит автор своего положительного прекрасного человека. Он видит его, прежде всего, непримиримым обличителем католицизма и проистекающего из него атеизма. Персонаж добр и сердечен до неприличия, до абсурда, всем всё прощает - но не католикам (и, просится добавить, прочей нехристи). Для католиков у него не находится слов сочувствия или понимания - разве что к отдельным из них, но никак не к явлению в целом. Сколько, сколько, сколько таких добрых людей я и сам повидал за свою жизнь - разве что не столь абсурдно добрых, но с той же непреклонной волей дружить против! Только вот они не идиоты, в отличие от. И никогда не были.
Есть, правда, тут одна лазейка. Это всё же в четвёртой (заключительной) части происходит, и очень похоже, что именно с её начала к князю возвращается его болезнь. Тогда на неё всё и списывается уже. Он уже не отдаёт себе вполне отчёт в том, что несёт; и, быть может, это решает и вышеуказанный глюк: нужный для окончательного оформления такой позиции жизненный опыт мог сложиться за полгода, проведённые персонажем в России, а окончательная утрата чувства меры, и ранее бывшая в характере князя, списывается на "поражение умственных органов".
Ещё об одном хочу сказать: о роли туберкулёза в общественной жизни XIX и начала XX столетия. Ипполитом навеяно, естественно. Это ведь какая была уймища по Европе и по России народу, который имел сильные и понятные мотивы к тому, чтобы забрать с собой на тот свет каждого, кто наносит своими убеждениями вред любимой Родине, прогрессу, справедливости… Для них это было естественно, и им это было ни капельки не страшно, ибо грядущая через месяц-два смерть освобождала от исполнения любого мыслимого наказания ещё до того, как закончится следствие. Эта публика сама была готова убивать направо и налево и своим примером других приучала делать то же. Не все, не каждый, но не будь этого медленного и беспощадного убийцы туберкулёза - похоже, история той эпохи была бы куда менее кровавой, а террор не вошёл бы сначала в обыкновение, а потом и в доблесть.
Ну, и последнее. Мрачная сказка добавила несколько важных и очень уместных штришков в моё понимание психологии православного патриота, каковым я сам не являюсь: мой патриотизм технократический и по-пушкински свободолюбивый. Мне давно уже было понятно, что православный патриот заслуживает всяческого уважения вне зависимости от моего с ним несогласия, потому что его православный патриотизм имеет под собой мощный пласт непостижимых для меня оснований. Ну, вот, некоторые (хоть и не все) из непостижимых оснований стали постижимы, спасибо Достоевскому; больше того: по "Идиоту" очень заметно, что тогдашние православные патриоты, включая автора сказки, имели гораздо меньше опытных оснований для своего православного патриотизма, чем нынешние, и всё же им этих оснований хватало. Они во многом пророками оказались - тому может быть два объяснения, как обычно: так случайно совпало или они что-то поняли (пусть даже облекли в нелепую для меня форму, но поняли) в страшных силах, движущих народами, державами и революциями. И у меня даже некоторые надежды родились в связи с этим…
