Сообщение
Cold_dog » 02.02.2013, 04:20
* * *
За завтраком Саша ерзал на стуле и вертелся, временами бросая на бабушку осторожные взгляды. Но бабушка все подкладывала блинчиков и подливала молока, и смотрела укоризненно, когда Саша порывался отодвинуть от себя тарелку.
- Что я матери-то скажу? - покачивая головой, приговаривала бабушка. - Исхудал весь как! Совсем не ешь. Мать приедет, скажет, заморили сынка.
- Ба, я потом доем. Ба, мне бежать надо, - с набитым ртом отвечал Саша, через силу дожевывая блины, которые все никак не кончались.
В ответ на это бабушка молча пододвинула ему вазочку с вареньем из персиков, кусочки которых в лучах утреннего солнца напоминали янтарь.
Саша удрученно вздохнул. Он многое бы сейчас дал, чтобы сорваться с места немедленно.
Еще бы! Во-первых, в четыре покажут последнюю, пятую серию "Гостьи из будущего", и станет ясно, победили шестиклассники космических пиратов или нет. А во-вторых, сегодня должно было решиться важное.
Закадычный друг Серега вчера пропадал целый день, и вернулся лишь под вечер, загадочный и счастливый. Он немного помучил Сашу, изображая разведчика, который не сдается даже под пытками, но потом все же признался, что был у отца на станции, и тот разрешил ему поиграть на настоящем компьютере. Серега в таких красках описывал игру, в которой нужно было спасать альпинистов, застрявших на склоне извергающегося вулкана, что Саша прямо видел выражение ужаса, застывшего на их перекошенных лицах. Ему до щекотки захотелось поиграть в это чудо.
С робкой надеждой Саша спросил у Сереги, можно ли будет завтра пойти с ним на станцию, и Серега, сначала немного поломавшийся на тему, что, мол, туда пускают не всех, все же обещал спросить у отца.
Последний блинчик Саша впихнул в себя уже в дверях. Можно было проявить характер, отказаться, но бабушка была своим человеком, и обижать ее не стоило.
В дверях соседнего подъезда Саша едва не въехал головой в грудь соседки, жены милиционера Лунина, и та, как всегда, стала пугать Сашу милицией. Милиции Саша побаивался. Особенно после того, как в отместку за зловредность лунинской дочки, скрутил ниппели с ее велосипеда, и был пойман за этим преступным занятием.
- Тетя Галя, я нечаянно! - на бегу выкрикнул он, надеясь, что обойдется, и, прыгая через две ступеньки, взбежал на второй этаж. Милиционерша продолжала ругаться ему вслед.
В подъезде пахло прелым бельем и кислой капустой. Откуда-то сверху, с чердака, должно быть, монотонно мяукала кошка. Мяукала так, словно эти хриплые звуки были смыслом ее жизни.
Перед дверью, обтянутой потрескавшимся дермантином, Саша замялся, с тоской глядя на кнопку звонка. К отцу Сереги - однорукому, всегда замкнутому и угрюмому, подступиться было непросто. Такой запросто мог запретить, и Серега уйдет играть один, а Саше опять придется маяться, искать, чем заполнить бесконечные часы до начала "Гостьи".
Скрестив пальцы, чтобы повезло, Саша дал один звонок. Хотел позвонить вежливо, коротко, но получилось длинно и пронзительно. Впрочем, дверь сейчас же открылась и в полутемной щели дверного проема появилась лохматая голова Сереги.
- Ну что, - тихонько сказал Саша, - разрешил?
- Спрашиваешь! - важно ответил Серега. - Сказал, чтобы к часу приходили. У них там в цеху как раз обед будет.
Саша просиял.
- Тогда бежим!
Времени оставалось уже немного, а дел накопилась куча, и непонятно было, как втиснуть их в короткое июльское утро.
Шалаш в кленовых зарослях, возле высокого, в два роста, забора колхозного сада, вот уже третий день не могли достроить. А ведь еще надо успеть слазить за этот самый забор, набрать яблок, папировки и драгоценной китайки, манившей полупрозрачными золотыми боками. И в свинарник договаривались забраться, дразнить ленивых и страшно толстых свиней. И спички надо забрать из тайника под стеной общественной бани, и двадцать копеек, припрятанные там же. И сбегать в сельпо, купить две бутылки "Дюшеса": одну выпить, а в крышке второй, как вчера, гвоздем пробить дырку, зажать ее пальцем, потрясти бутылку и поливать друг друга лимонадными струями, зная, что вечером обязательно будет нагоняй от бабушки с тетей!
Изрядно вымотавшись, до полудня успели все, кроме лимонадного душа, который решили отложить на вечер, чтобы по дороге не липли осы. Путь предстоял не близкий. Бабушка говорила, что до станции три километра, а ребята во дворе утверждали, что и все пять.
Уходили тайно, краем забора, через кленовые заросли, под тень вековых дубов старинного парка.
Пока шли, развлекались, как умели. В парке кидались друг в друга старыми, прошлогодними еще желудями. На ржаном поле рвали колючие, незрелые колосья. На железнодорожном переезде проводили завистливыми взглядами поезд на Моршанск, потом свернули и пошли по маневровым путям, вдыхая пряный запах шпал, от которого кружилась голова. Смотрели на дрожащие в полуденном мареве огни семафоров, вздрагивая порой от резких и непонятных окриков диспетчера, которые вырывались из громкоговорителей и эхом катились в сизую даль, туда, где рыжей скобкой виднелся мост через Хупту.
Серега вначале предлагал прямо по путям дошагать до самой станции, и Саша, обожавший железную дорогу, поддержал эту идею, но вскоре с обоих полил пот, и пришлось свернуть в лабиринт сельских улочек Заречного, под тень берез, росших вдоль красивых, коричневых с белым домов.
Здесь они принялись играть в улицы. Читали названия и пытались отгадать, как будет называться следующая улица. И даже угадывали, потому что те, как на подбор, назывались красиво и поэтически: Летняя, Прохладная, Малиновая, Рассветная.
Увлекшись новой игрой, оба не замечали, как летит время, и ко входу на пешеходный мост, что вел на перроны и на площадь по другую сторону станции, ребята выскочили неожиданно для самих себя.
Вокзал можно было обойти стороной, но не удержались, спустились на перрон и влились в царившую там веселую суматоху. Только что подошел поезд на Новороссийск, и беззаботные курортники валили из вагонов, моментально включаясь в бойкую торговлю. Розовощекие бабушки носились вдоль состава, торговали овощами, сметаной и варенцом, воблой и пивом. Чуть поодаль компания парней провожала приятеля в армию. Там веселились, бренчали на гитаре и отпускали колкие шуточки.
Серега потянул приятеля за рукав.
- Пойдем через вокзал, новые справочные автоматы посмотрим. К отцу еще рано.
В широких двустворчатых дверях вокзала Сашу совсем затолкали, а бойкий Серега чувствовал себя в родной стихии. Он сновал в толпе, ловко огибая спешивших людей, увертываясь от тележек и чемоданов. У дверей ресторана, где соблазнительно пахло вареной курицей, ребят едва не раздавили курортники побогаче, торопившиеся закупиться буфетной снедью.
Справочные автоматы стояли в зале ожидания, возле билетных касс. Здесь было не так многолюдно, и Саша какое-то время вертел головой, разглядывая вокзал. Ему здесь все нравилось. Высоченные потолки с лепниной, до которых не добросишь и камнем. Воробьи, скакавшие по громадным бронзовым люстрам. И даже холодный свет табло с надписями "Касса" и "Милиция". Вокзал был пропитан особым, дорожным настроением.
Саша подошел к одному из автоматов, поблескивавших строгим серым блеском. Громадный такой шкаф с надписью "Справочная", стеклянным окошком с карточками расписаний, и большой кнопочной панелью.
Саша стал присматриваться к кнопочной панели, потом спросил задумчиво:
- Интересно, как это работает?
- Вот смотри, - стал рассказывать опытный Серега, - нажимаешь "Узловая", потом ждешь, когда выпадет карточка. Там вверху расписание электричек, а дальше идут поезда дальнего следования. Дальнего следования! - повторил он, явно смакуя понравившееся название.
- Давай нажмем чего-нибудь? - предложил Саша.
Дважды повторять ему не пришлось. Ребята долго торчали перед автоматами, вызывая недовольство пассажиров, нажимали тугие кнопки, и смотрели, как в освещенном окошке перелистываются карточки с расписаниями поездов. Увлекшись, принялись соревноваться, у кого нужная карточка выпадет скорее, пока их не прогнал усатый железнодорожник в промасленном рыжем жилете.
- Ой, опаздываем! - опомнился Серега. - Смотри, час уже! Сейчас цех на обед закроют и не попадем к компьютеру! - он показал на громадные вокзальные часы, висевшие на дальней стене зала. - Бежим!
Ребята во всю прыть пронеслись мимо касс и багажного отделения, у ресторана свернули в полутемный коридор, толкнули дверь с табличкой "Служебный вход", поплутали среди бесконечных дверей кабинетов, и наконец, совсем уже запыхавшись, ворвались в дверь электроремонтного цеха.
Там их ждал Серегин отец. Кроме него, в помещении больше никого не было. Остальные сотрудники, похоже, разошлись на обед. Широкие столы вдоль окон были завалены инструментами и частями электронных приборов. В лучах солнца, с трудом пробивавшихся сквозь запыленные стекла, играли редкие пылинки. Пахло лежалой бумагой и канифолью. Заветный компьютер стоял в дальнем углу, заботливо прикрытый неуместной здесь кружевной салфеткой.
- Здрасте, дядь Сереж! - с порога выпалил Саша.
Тот тяжело поднялся со стула.
- Я уж думал, что вы не придете, закрывать вот хотел.
- Ты что, пап! - запротестовал Серега. - Я вчера в "Спасателей" не доиграл!
Серегин отец устало махнул единственной рукой.
- Ладно, садитесь. Дискета с системой в столе, в верхнем ящике. Я пошел.
Чуть только в замке щелкнул ключ, ребята вскочили и возбужденно прильнули к компьютеру, ощупывая и теребя его пластмассовый кожух.
- Ну, что я тебе говорил! - восхищался Серега. - Смотри, настоящий компьютер, Роботрон называется. А ты не верил еще! Эх, темнота!
- Сам ты темнота, - сказал на это Саша. - Я уже играл на почти таком же. Только он маленький был, вот как эта клавиатура.
- И как же он назывался?
- Радио восемьдесят шесть. Слышал?
- Не слышал. Нет такого, придумываешь ты все!
- Вот еще! - фыркнул Саша. - Наврать я и получше могу. Он у Женьки Спицына дома стоит. У него отец - радиолюбитель, сам его собрал.
- А схему он где взял? - продолжал настаивать Серега, которому явно хотелось монополии на все компьютеры мира.
- В журнале "Радио", понятно же. А это что за щель?
- Это не щель, а дисковод. Смотри.
Из верхнего ящика стола Серега достал квадратный черный конверт с небольшой, сантиметра два, круглой дыркой посередине. Серега помахал этим конвертом перед носом удивленного Саши.
- Видал? Это называется дискета. На ней хранятся все данные. И система, и игры.
- Какая-такая система? - спросил удивленный Саша.
- Это такая программа, как бы мозг компьютера. Чтобы он твои команды понимал.
Саша протянул руку.
- А ну дай посмотреть!
- Не дам! Отец меня убьет, если мы ее попортим.
С этими словами Серега засунул дискету в щель дисковода и закрыл ее там с помощью небольшой ручки-фиксатора. Затем он щелкнул тумблером питания.
По дисплею побежали зеленые буквы и цифры, дисковод заурчал, и на дисплее вдруг появилась надпись "Спасатели". Игра начиналась.
В первые же секунды Саша обнаружил, что воображение снова подвело его. Слишком оно было хорошим. Из рассказа Сереги ему представлялись альпинисты в красных костюмах, с обветренными, искаженными страхом лицами, и блестящий, бело-синий вертолет спасателей. В реальности все действие на экране изображалось различными символами. Альпинисты состояли из нолика, одной горизонтальной и двух косых палочек, вертолет - из буквы "М" и трех плюсиков сверху, а кусочки застывшей лавы, вылетавшие из жерла вулкана, оказались обычными звездочками.
Но разочарование оказалось недолгим. Спустя минуту друзья уже дружно сопели перед экраном, локтями отталкивая друг друга от клавиатуры.
Они настолько увлеклись, что не заметили, как вернулся Серегин отец вместе с другими инженерами. Те попробовали привлечь внимание ребят, но потерпели неудачу и, работая, беззлобно подшучивали над ними.
Серега выигрывал. На его счету было тридцать семь спасенных альпинистов, а у Саши только тридцать один. Он стремился сравнять счет, и что есть силы давил на клавиши, увертываясь от летевших навстречу - нет, не звездочек, а раскаленных кусков лавы, которые оставляли за собой жирные шлейфы дыма. Вот здесь воображение и пригодилось. Оно помогало ощутить всю важность миссии и сосредоточиться.
Вскоре счет сравнялся, и напряжение достигло предела. Кое-кто из инженеров бросил работу и встал за спинами у ребят, оживленно обсуждая ход сражения. Саша слышал краем уха, что они с Серегой вот-вот побьют высший результат игры и установят новый рекорд.
В этот момент Сашин взгляд упал на циферблат будильника, почти погребенного под кучей электронных плат. Пятнадцать минут пятого!
Ужас положения даже не сразу дошел до сознания. Бросать игру в такой момент было нельзя, но и оставаться тоже, ведь это означало, что Алиса вернется назад, к себе в будущее, а он даже не успеет с ней попрощаться!
- Серега, Серега, - страшным шепотом зашептал Саша, продолжая неистово молотить по клавишам. - Гостья пятнадцать минут назад началась! Мы ведь последнюю серию пропустим!
Серега вроде бы отвлекся, в глазах мелькнуло сожаление, но тут очередной кусок лавы подбил его вертолет.
- Ай, блин! Одна жизнь из-за тебя осталась! - с досадой воскликнул он и снова уткнулся в экран, бросив Саше: - Да и фиг с ней, с гостьей! Я доигрывать буду.
Саша колебался всего секунду, которая потребовалась, чтобы прикинуть, успеет ли он хоть к концу фильма. Получалось, что даже если он побежит во весь опор, минут на пятнадцать все равно опоздает.
И все же он побежал.
Распугав торговок, он стремглав выскочил из вокзала, и сиганул с перрона прямо на пути. Шпалы больно ударили по пяткам и сразу раздался оглушительный скрежет тормозов. В сознании отпечатались расширенные от ужаса глаза машиниста, очень близко, в двух десятках шагов. А потом все смешалось, закрутилось бешеной каруселью: белый заборчик станции, красные кирпичи здания пожарки, крапива и лопухи тропинок, петлявших среди огородов, громадный лохматый пес, черной тенью метнувшийся из-за кустов малины…
Сердце стучалось о ребра, свистящее дыхание разрывало грудь. Скатываясь со лба, струи соленого пота разъедали глаза. Саша бежал, покуда хватало воздуха, с трудом переставляя одеревеневшие ноги и едва видя дорогу перед собой.
Он немного пришел в себя, когда, обессилев, рухнул прямо в горячую пыль обочины. Ладони саднило. Саша с удивлением взглянул на них. Разодраны в кровь. Когда успел?
Где я? Сколько еще осталось? - мелькнула одинокая мысль. С нечеловеческим усилием Саша поднял голову.
Слева за березами виднелось футбольное поле интерната, а за ним - рыжие стены мясокомбината.
Интернат… Всего лишь половина пути! Не успеть!
Сил больше не было. Сейчас ему хотелось только одного: скатиться в кювет, в заросли репейника, да там и остаться. Но где-то на самой периферии затуманенного сознания, словно далекий маяк, мелькнул образ Алисы. Улыбка, взмах пушистых ресниц, и такой внимательный, строгий, совсем не детский взгляд. Этим взглядом она и что-то спрашивала, и звала с собой.
Саша поднялся, и побежал дальше, вперед, за этим строгим взглядом - одинокой и упрямой тенью посреди густого летнего зноя...
Тетина квартира оказалась заперта. Саша нашарил ключ на задней стенке ящика для обуви, стоявшего тут же, слева от двери, и долго скреб им об замок, проклиная руки, опухшие и непослушные. Наконец попал, отпер дверь и рванулся к телевизору, забыв ключ в двери.
Шли последние кадры "Гостьи из будущего". В окружении ребят Алиса стояла посреди подвала с колоннами, того самого, в котором Коля обнаружил машину времени. Подвал выглядел так, что становилось понятно: финальная битва с пиратами произошла именно здесь. Колонны были разбиты, повсюду валялись обломки, в воздухе витал дым. Алису окружали взъерошенные шестиклассники, и она им что-то говорила.
Прильнув к экрану, Саша жадно ловил эти последние, и такие важные сейчас слова.
- Мила Руткевич станет детским врачом, - говорила Алиса, и легкая улыбка играла ямочками на ее щеках. - К ней будут приезжать со всей Галактики... Катя Михайлова выиграет Уимблдонский турнир, а поможет ей в этом Марта Эрастовна… Садовский станет обыкновенным инженером, и изобретет самую обыкновенную машину времени. Лена Домбазова станет киноактрисой. О ней будут писать стихи, - Алиса хитро улыбнулась. - А стихи будет писать…
- Герасимов! - одобрительно зашумели ребята.
- Да, Коля Герасимов, - подтвердила Алиса.
И вдруг в ее взгляде потухли озорные искорки, и он стал тем, что привиделся Саше в бреду, там, в рыжей пыли обочины: грустным, серьезным и строгим.
- Ну, мне пора, - сказала Алиса, оглядела ребят, и, вздохнув, повторила, ставя этими словами последнюю, окончательную точку: - Мне пора.
Камера отъехала от группы грустных, словно осиротевших ребят, проводя незримую и нерушимую границу между ними и Алисой, теперь уже не принадлежавшей этому времени.
Зазвучала музыка.
Слышу голос из прекрасного далека
Голос утренний в серебряной росе.
Слышу голос, и манящая дорога
Кружит голову, как в детстве карусель.
Но сейчас этот голос не кружил Саше голову, а портняжными ножницами резал его душу на мелкие лоскуты. Алиса сделала еще несколько шагов в слепящий свет дороги в будущее, и, оглянувшись, улыбнулась. В последний раз.
И все. Сквозь слезы, беззвучно катившиеся по щекам, Саша не видел, что фильм кончился и по экрану пошли титры. Все внутри кричало, рвалось и саднило от ощущения первой в жизни безвозвратной потери. Алиса вернулась к себе. Ушла… навсегда.
Саша так и не смог подняться с пола. Там его и нашли бабушка с тетей.
* * *
Понемногу вставать и выходить на улицу Саша начал только через неделю, которую он провалялся в постели, остановившимся взглядом смотря в потолок. Жар спал уже на третий день, ладони тоже быстро зажили, но во всем теле была такая свинцовая слабость, что даже руки поднимались лишь с большим трудом.
Местный фельдшер, тетя Валя, как ее все называли, совершенно правильно определила, что Саша пережил тяжелое потрясение. Рекомендации она дала такие: покой, легкие успокоительные и здоровый сон. Взрослые пробовали дознаться, что же такое произошло, но Саша на вопросы отвечал односложно, и им пришлось оставить эти попытки.
Дважды забегал проведать Серега. Бабушка надеялась, что при виде друга Саше полегчает, но Саша каждый раз давал понять, что Сереге лучше уйти. И тот уходил, недоуменно пожимая плечами. Подумаешь, серию какой-то "Гостьи" пропустил! Велика беда!
Это и стало причиной их постепенного удаления друг от друга. Когда Саша наконец появился на улице, Серега принялся предлагать ему прежние увеселения, вроде тех, в которые они с головой окунались еще так недавно, но Саша почти не реагировал. Он чувствовал себя постаревшим лет на десять. С Серегой ему теперь было попросту скучно.
Он сидел на лавочке перед домом, щурясь от солнца, и самому себе казался похожим на юного старичка. Не хотелось ничего, только бы сидеть вот так, и думать. О будущем и Алисе. О ее делах, друзьях, и об увлекательных приключениях, которые наверняка с ними происходят.
Хлопнула дверь подъезда. Бабушка, тяжело опираясь на палочку, присела рядом.
- Ты бы сходил, с Сережей поигрался, - сказала она участливо. - Вдвоем вам повеселее будет.
- Не хочу, ба. Он как ребенок. В войнушку играть звал.
- Так его и кличут - Солдат, - покивала бабушка. А ты, стало быть, взрослый теперь?
- Не взрослый, - сказал Саша, заливаясь румянцем, - но и в войнушку бегать не хочу. Как-то глупо получается.
Бабушка задумалась.
- Тогда к другу своему ступай, к Сашке Кимову.
- Это кто еще? - удивился Саша.
- А помнишь, они к вам втроем заезжали на старую квартиру? Подруга материна, Наталья, муж ее, и Сашку привозили. Тебе тогда три годика было. Вы с ним играли хорошо, мать говорила.
Саша пожал плечами.
- Бабушка, ну какой он мне друг? Мы с ним виделись-то раз в жизни всего. Ты всегда, как вспомнишь, хоть падай! Ты бы мне еще напомнила, что я в кроватке грудничком делал!
- А что напоминать, - улыбнулась бабушка. - Лежал и ручками махал. Еще и ходил под себя.
До того неудобно было от этих подробностей из детства, хоть вставай и беги! Саша возмущенно открыл рот, готовясь протестовать, но бабушка продолжала:
- Он о тебе спрашивал сегодня, когда я с саду шла.
Саше стало интересно, и рот он закрыл.
- И чего хотел?
- Сказал, чтобы ты приходил к ним туда, к хамлетскому дому. Там их компания целая. Хорошие ребята, не шпана, сказывали.
Саша ничего не ответил. К сосватанному бабушкой "другу" он, конечно, не пошел, но и разговор не забылся, запал в память.
О Кимове и его компании Саша вспомнил, когда пыхтел за прополкой грядок на даче у тети: та считала, что огородные работы - лучшее лекарство от душевных метаний. Из-за забора доносились взрывы хохота, хрипел старый кассетник, нестройные голоса временами принимались подпевать. Среди них был и Кимов, чьи рыжеватые, знакомые всему поселку вихры сейчас торчали над оградой.
Саше вдруг ужасно захотелось туда, к этим ребятам. Сидеть, как они, нахохлясь, на щербатом штакетнике, и смотреть по сторонам, презрительно поплевывая на весь мир - он готов был заниматься чем угодно, только бы не носить в себе боль расставания со сказочной девочкой из будущего.
С отвращением бросив мотыжку на грядки, Саша набрался смелости и пошел знакомиться.
Против всяких ожиданий, приняли его хорошо, и довольно скоро Саша, обычно стеснительный и зажатый, чувствовал себя наравне со всеми. Кимов вообще представил его, как старинного друга. С бабушкой они, что ли, сговорились?
Чуть позже Саша понял, что почти все ребята в компании были, как и он сам, приезжие, и это уравнивало его в правах с остальными. Коренастый и суровый Серега был родом из Питера, нескладная верзила Ленка - из Москвы, смешливая, с ямочками на полных щеках, Юлька - из Горького. Присутствовали и местные жители: юморист Витька и увалень Вовка по кличке Кошелек.
Здесь не было деления на своих и чужих, на старших и младших, и это тоже понравилось Саше.
Добродушная Юлька быстро прониклась к молчаливому Саше доверием, и сообщила, что из города вот-вот должны вернуться ее сестры: Олька и Настя, которую все почему-то звали Дуней.
Саша сначала не понял, почему возвращению какой-то Ольки здесь придается такое значение, но, подслушав этот разговор, Витька с Ленкой стали толкать Вовку локтями в плотные бока. Тот принялся краснеть и бормотать невнятные оправдания, и выяснилось, что он давно "сохнет" по Ольке, и та вот-вот ответит ему взаимностью.
Широко улыбаясь, Витька подмигнул Саше и руками изобразил большую грудь. Чтобы не разочаровывать его, Саша вяло улыбнулся. Подумаешь, звезда грудастая! Было бы из-за чего сохнуть!
Так, за разговорами и шутками, летело время. Постепенно вечерело. Уютно и сыто ворчали грачи, устраиваясь на ночлег в черных на фоне остывающего заката кронах тополей. Из оврага, что начинался сразу за сараями и огородами, тянуло зябкостью. Загорались первые звезды.
Поселок, хотя и считался городским, жил по деревенскому укладу. В этот час на улицах уже не было ни работяг с местного элеватора, ни дачников, но начиналась другая, ночная жизнь. К ларьку возле бывшего сельского клуба стягивались взрослые парни из окрестных деревень. Подъезжали на мотоциклах, "Ижах" и "Минсках", а некоторые даже на "Явах". Стояли кружком, тесно, курили, плевали под ноги, ожидая, когда откроется дискотека и подтянутся размалеванные и разодетые местные девицы.
Наконец двери клуба распахнулись, и толпа, словно в вакуум, втянулась внутрь. Вскоре оттуда загремела не особенно качественная, но напористая и крикливая музыка.
- Ну вот, опоздали на дискотеку! - вдруг раздался сзади звонкий и насмешливый голос.
Сидя на перекладине штакетника, Саша оглянулся, не ожидая увидеть ничего особенно необычного. К лавочке, оккупированной их компанией, из темноты со стороны дома приближались две девушки. Первая была рыжей, не особенно симпатичной, и Саша сразу же догадался, кем она являлась. Спутанные лохмы, веснушки, нос, наводивший на мысли о картофелине - типичная деревенская Дуня, только что с дойки. А следом за Дуней упругой и легкой походкой шла - Саша не поверил глазам - Алиса! Она была в голубом, перехваченном на талии широким белым поясом, платье, и воздушных, почти нереальных босоножках на загорелых ногах. Саше на секунду показалось, что ее силуэт даже немного светится, настолько чуждо она выглядела на фоне серой от впитавшейся влаги кирпичной стены.
От удивления он потерял равновесие, хлипкий заборчик завихлялся, и Саша принялся отчаянно махать руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться. Перед глазами мелькнули вершины деревьев на фоне перевернутой чаши звездного неба, и в следующую секунду Саша с треском полетел в куст смородины, росший позади забора. Безудержный хохот всей компании стал финалом его падения.
Потирая ушибленное плечо, Саша вскочил, сконфуженно улыбаясь. Алиса стояла прямо перед ним, на расстоянии метра, и веселые чертики прыгали в ее смеющихся глазах.
- Ты когда приехала? - спросил Саша, не сумев придумать вопроса получше.
- Откуда? - удивилась она.
Стоп, стоп! - пронеслось в голове. - Ведь не может же она… - но с языка уже срывалось удивленное:
- Как откуда? Из будущего…
И тут началось такое, что предыдущий приступ коллективного хохота уже не казался таким безудержным. Компания просто повалилась с ног. От смеха корчились все, даже флегматичный Кимов.
Толстый Витька на карачках подполз к… к Алисе?! - и, держась за нее руками, принялся подниматься, пока, обессилев от хохота, не повис у нее на плечах.
- Он… он тебя за Алису Селезневу принял! - всхлипывая, выдавил он, и его рыхлое тело снова затряслось: - Ой, не могу, держите меня!
Следующие минуты Саша запомнил как самый большой позор своей жизни.
- Алиса, где миелофон?! - неслось отовсюду. - Алиса, я им ничего, ничего не сказал!
А потом вокруг них с Олькой - это, конечно, была она, уже прыгали и кривлялись, на мотив "Прекрасного далека" горланя невесть откуда родившуюся песню:
Алиса Селезнева,
Прекрасная корова,
Сбежала из дурдома,
Украла миелофон!
За ней бегут пираты
Из мясокомбината
Один как спичка тонкий
Другой как коробок.
У Саши пылало лицо и голова опускалась все ниже и ниже. Ему вдруг захотелось прыгнуть в темноту и бежать, долго, до изнурения, подальше от позора, от неудобства за глупость, которую он так некстати ляпнул.
- Ты правда принял меня за Алису?
Саша бросил на нее быстрый взгляд, который сейчас же отвел, смущаясь еще сильнее. Внимательно и серьезно Олька смотрела на него, как будто изучая, совсем как Алиса в фильме. Даже сейчас, уже зная правду, Саша не мог отделаться от этого наваждения.
- Да уж принял, - хрипло проговорил он. - Как последний идиот…
И непроизвольно втянул голову в плечи, ожидая новых насмешек, на этот раз - от нее.
- Спасибо, - сказала Олька. И убежала, оставив Сашу наедине с опешившей от неожиданности компанией.
* * *
С того дня Саша буквально поселился во дворе дома номер восемьдесят два.
Бабушка рассказывала, что его построили в тридцатых годах для начальства элеватора, которое за глаза называли презрительно - хамлеты. Двухэтажный, маленький, с одним подъездом на восемь квартир, больше похожий на кирпичный кубик под двухскатной крышей, среди деревянных бараков поселка дом долго считался лучшим, и многие стремились попасть в число его жильцов. Но шло время, в поселке появились другие кирпичные дома, начальство переехало в город, а дом заселили простые рабочие, отчего он потерял былую строгость, посерел, оброс мхом и стал ближе к народу. Во дворе появились молодые липы и стол с двумя лавочками, за которым старики полюбили резаться в "козла".
За десятилетия, прошедшие с тех пор, липы разрослись и посолиднели, укрыв пятнистой тенью весь двор. Лавочки и стол, ставшие его постоянными атрибутами, много раз прогнивали и ломались, но неизменно, как птица Феникс, возрождались на прежнем месте.
Компания собиралась ближе к вечеру, когда начинало темнеть, но Саша еще с полудня занимал наблюдательный пост за легендарным столом. Чтобы не вызывать подозрений, делал вид, что занимается делами: рисованием в тетрадке или раскладыванием пасьянса из колоды карт, специально припасенной для этой цели.
Каждый раз, когда в подъезде хлопала дверь, Саша напрягался и, затаив дыхание, ждал, что сейчас выйдет она, Оля. Ребята называли ее Олькой, но Сашу коробила такая фамильярность. Было невозможно представить, чтобы и Алису называли так же снисходительно - Алиска!
Но из подъезда всегда выходил кто-то другой. Иногда это была бухгалтерша Марина - рослая, дебелая, и довольно наглая особа. Иногда Маша, родственница Оли, вроде бы даже ее тетя - молодая, но растрепанная и неопрятная женщина, одетая в один и тот же застиранный синий халат. Гремя ведрами, она уходила в сторону сараев, ютившихся близ края оврага.
Тогда Саша терял терпение, заходил в подъезд и подолгу торчал на площадке между первым и вторым этажами, издали сверля взглядом заветную клеенчатую дверь с облупившейся эмалевой табличкой с цифрой "2". Оля все не выходила. Саша вздыхал, и плелся назад, под опостылевшие липы.
С Олей получалось видеться только по вечерам, в компании. Вместе со всеми она слушала "Мальчишник" и "Сектор Газа", обсуждала песни Цоя, смеялась и играла в карты, допоздна, до сумерек, напоенных ароматом цветущих лип. Сашу из компании она никак не выделяла, и его терзало это подчеркнуто-холодное равнодушие. Ему хотелось остаться с ней наедине и поговорить. Только вот о чем? О будущем? Ага, примет за дурака и засмеет…
Когда Оли не было рядом, Сашу преследовали мысли о ней. Он не понимал, что с ним происходит. Оля не была похожа ни на одну из знакомых ему девочек, и он не знал, как описать то, что он видел в ней. Впечатление, которое Оля произвела на него при первой встрече, не обмануло его. Больше всего она походила на Алису. И даже не столько внешностью, а, скорее, исходившим от нее смутным ощущением принадлежности к какому-то другому, очень далекому миру. Как будто она была иностранкой. С виду вроде бы обычная девчонка, но возьмет вдруг и ляпнет что-нибудь непонятное, или посмотрит по-особому, со странной грустью во взгляде.
Вспоминая такие моменты, Саша становился почти уверен, что она и есть Алиса. Взгляд человека, волей случая занесенного в чужой мир, чужое время, выдавал ее. Но длилось это всего несколько мгновений. В остальное время за внешностью Алисы скрывалась жестокая, уличная девочка, повидавшая, казалось, все и вся.
Посмеиваясь, Оля рассказывала такие вещи, что Саша поверить не мог, что ей действительно приходилось делать и видеть все это. Чего стоили только дворовые драки… не те, какие видел он на заднем дворе своей школы, вялые, кончавшиеся разбитыми носами и катанием противников по земле, а настоящие, подлые, с кусками арматуры и осколками кирпича вместо оружия. Порой такие драки происходили из-за нее, и о них она рассказывала с особенным удовольствием.
Это пугало и отталкивало Сашу, но все же, сам не зная, зачем, он продолжал искать ее общества, от отчаяния иногда вытворяя глупости.
Однажды уселся за стол спиной к дому, напротив своего обычного места, и гвоздем нацарапал "Оля". Потом, испугавшись собственной откровенности, тщательно зачеркнул его, и приписал сверху крупно: "Алиса". Приписал, и тут же принялся упрекать себя: знал ведь, что написав, не сможет стереть это имя!
Как назло, Оля вышла в тот момент, когда Сашины терзания достигли пика. И нет, чтобы пойти куда-то еще - она направилась прямиком к столу, и уселась как раз напротив надписи.
- А ты меня зачеркнул, - сообщила она, изучив Сашины художества.
- Вот еще, - сказал Саша нарочито грубо, чтобы не дрожал голос, - Нужно мне больно!
Оля провела пальцами по свежей надписи.
- А больше некому было. Скажешь, что и про Алису тоже не ты приписал?
- Конечно, не я, - продолжал настаивать Саша, загораясь упрямством. - Это кто угодно мог сделать. Вот ты, например.
- Я? - усмехнулась Оля. - А что, я могла… - она отобрала у него злополучный гвоздь и стала обводить надпись. - Мне даже хотелось. Если бы не ты, то через неделю я бы и что похлеще нацарапала.
Саша даже привстал.
- Ты?!
Холодно и оценивающе, словно решаясь на что-то, Оля смотрела на него.
- Если ты хоть кому-нибудь расскажешь…
Саша торопливо замотал головой. Тогда Оля глубоко вздохнула и призналась:
- Я заболела "Гостьей".
- В смысле?
- Что - в смысле? - вспыхнула она. - Как будто не догадываешься!
Саша не отвечал, и Оля добавила неприязненно:
- И не вздумай напридумывать там себе… Я с тобой только потому откровенничаю, что вчера ты меня удивил. Понял?
С минуту они молчали, избегая встречаться взглядами. Обоим было неудобно. Саша положил голову на руки, сложенные на столе, и носком ботинка принялся водить в пыли. Конечно, он догадывался, что означало Олино "заболела". Но ему и в голову не приходило, что подобное могло произойти с кем-то еще, тем более - с девчонкой. Тем более - с ТАКОЙ девчонкой.
- У меня это после третьей серии началось, - заговорила Оля, и теперь ее голос звучал почти ровно. - Там, где Алису много показывали. В больнице, потом дома у Юльки, в школе. Все представляла себя на ее месте. Что бы я сказала, что сделала. И поняла, что я бы рыдала и домой просилась. А она действовала. Так обидно…
Это признание поразительно не вязалось с ее обычным образом дворовой заводилы, и Саша не знал, как на него реагировать.
- Просто ты не такая решительная, как она, - осторожно сказал он.
- Да, не такая решительная, не такая добрая и умная, - горячо заговорила Оля. - Я так ей завидую!
- Зато ты очень похожа на нее…
- Ты уже десятый, наверное, кто мне это говорит, - отмахнулась она. - Ну, и что мне с этого? На лицо похожа, а внутри - дрянь порядочная.
- Это кто такое сказал?!
- Да все. Мама, сестра… Я и сама знаю, что я - дрянь.
- А я так не думаю, - признался Саша, и от стеснения тут же отвернулся, сделав вид, что дразнит пса, который давно уже выглядывал из соседского огорода.
- А я и так знаю, что ты думаешь, - сказала Оля. - Ты сидишь и думаешь, что я, наверное, все-таки немножко Алиса, и что я знаю, где спрятана машина времени.
- Это глупо, - сказал Саша. Ему было стыдно, потому что похожие мысли у него пробегали.
Когда краска отхлынула от лица, Саша снова повернулся к Оле и спросил:
- А лет тебе сколько?
- Сколько и тебе. Двенадцать.
- Мне сейчас показалось, что восемнадцать, не меньше.
- Может быть, - согласилась Оля. - У меня после пятой серии было такое чувство, как будто я повзрослела лет на пять.
- А у меня на десять, - сказал Саша, решившись на неожиданную откровенность. - И еще я неделю в постели валялся.
- Что, так переживал? - не удержалась Оля.
От этой шпильки у Саши свело скулы, словно он откусил половину лимона. Но он сделал над собой усилие, и сказал почти спокойно:
- И не смешно ни капли. Просто "Гостья" так закончилась, что Алиса как будто умерла. Ушла навсегда. Ребята остались, а ее нет, понимаешь? И никогда больше не будет.
Оля кивнула и поежилась.
- Страшные слова все-таки, окончательные. Навсегда и никогда.
Саша удивленно вгляделся в ее лицо. Оля сказала точно то, что могла бы сказать Алиса, находись она сейчас на ее месте.
- За что тебя мама дрянью называет?
- За всякое. Постель вовремя не убрала, пришла поздно, двойку получила.
- И ты с этим согласна?
- С этим нет. Но у меня есть свои причины считать себя дрянью.
- Например?
- Например, я люблю ругаться матом.
- Матом? - с удивлением переспросил Саша.
- А ты думал? И курить я уже пробовала.
- Не знаю, - сказал Саша задумчиво, - как-то это мало, чтобы считать себя дрянью.
- Я тебе еще самое главное не рассказала.
- Ты вампир? - попробовал пошутить Саша, но шутка получилась натянутой.
- Лучше бы вампир… - Оля покачала головой. Сделала она это так грустно, что у Саши все зашлось внутри от жалости к ней. - Нет, я самая обыкновенная стадница.
- Кто-кто?
- Стадница. Знаешь, такая телка из стада. Которая как все. Куда стадо, туда и она идет.
Саша молчал. Подсознательно он чувствовал, что если он сейчас прервет ее монолог, хрупкое доверие, едва начавшееся зарождаться между ними, рухнет.
Оля смотрела вдаль, мимо него, и говорила, возбужденно, срываясь, как будто слова не поспевали за ее сбивчивыми и горячими мыслями.
- Я всю жизнь не хотела выделяться. Ведь нужно быть, как все. Надо модно одеваться, модно говорить. Слушать музыку, которую все слушают… Я ведь раньше этот гадский "Мальчишник" терпеть не могла, - несмелая улыбка сделала ее лицо до такой степени похожим на лицо Алисы, что Саша под столом ущипнул себя за ногу, отгоняя наваждение. - Меня от него тошнило. Но его слушали во дворе, и я делала вид, что мне он тоже нравится. И он мне и правда понравился. Или на улице, когда кого-то били, я вступалась, разнимала… А потом перестала это делать. Мне понравилось просто стоять и смотреть, как все остальные. Как же мне это понравилось! Я - как все, я - своя!
Оля вдруг всхлипнула, но продолжила:
- Я смотрела на Алису и понимала, что она совсем-совсем другая! У нее есть принципы. Если она считает, что нужно вмешаться, она вмешается, даже если это опасно… Она не может и не хочет быть как все. Ей это не нужно. А мне нужно! И самое страшное, что до "Гостьи" я даже не понимала, насколько. Я вообще не понимала, что делаю что-то не так. Мне было хорошо.
- А теперь? - спросил Саша.
- Теперь? - Оля перевела на него помутневший от сдерживаемых слез взгляд. - Теперь мне плохо. От понимания, какой дрянью и стадницей я стала.
- Где ты это слово дурацкое взяла? Стадница! - удивился Саша. - Придет же такое в голову…
- Да какая разница! Неважно, где взяла. Придумала. - Оля кусала губы. - Самое плохое, что я теперь с этим ничего поделать не могу. Не могу вспомнить, какой я была раньше. И мне страшно об этом вспоминать. Опять помешанной будут считать…
Они замолчали. Оля была уверена, что и так оказалась слишком откровенна, а Саша попросту растерялся от свалившихся на него впечатлений и собственных противоречивых чувств.
- Я мог бы тебе помочь, - сказал он наконец.
- Чем?
- Я тебе помогу вспомнить, какой ты была раньше, - пояснил Саша. - А ты перестанешь бояться. И сможешь стать больше похожей на Алису. Ты ведь этого хочешь?
- Зачем тебе это? - устало спросила Оля.
Лицо Саши стало непроницаемым.
- У меня свои причины.
- Знаю я твои причины, - грустно усмехнулась Оля. - Ты влюбился в Алису, вот и все. И хочешь из меня сделать ее.
Как-то так получалось, что Оля догадывалась и озвучивала его невысказанные, едва начавшие оформляться, самому еще непонятные желания. Саше стало обидно.
- Думай, как хочешь.
Он встал, всем видом показывая, что собирается уходить.
- Подожди, - остановила его Оля. - А если я соглашусь, ты расскажешь о своей "болезни"?
Саша хотел ответить как-нибудь кратко и сурово, но, против воли, вдруг широко улыбнулся.
- Расскажу.
Они проговорили до вечера. Забыв о времени, о голоде, уже давно напоминавшем о себе, взахлеб делились эмоциями от просмотра фильма и фантазировали о будущем. Когда зашла речь о книгах, посвященных приключениям Алисы, выяснилось, что Оля читала не все, и Саша, как мог, стал ей их пересказывать. Широко раскрыв голубые глаза, Оля слушала его путаные и сбивчивые рассказы, а Саше казалось, что он рассказывает о приключениях Алисы самой же Алисе.
Когда стемнело, и к столу, как обычно, начали стягиваться ребята из компании, не сговариваясь, Саша с Олей поднялись, и, провожаемые удивленными взглядами, пошли бродить по улицам поселка, не в силах расстаться друг с другом и с удивительным миром девочки из будущего.
Оля была то мечтательной и романтичной, то вдруг начинала посмеиваться над собственными словами и отпускать довольно циничные шутки. В ней как будто боролись два разных человека: один чистый, как люди будущего, а другой - типичный представитель настоящего, уже успевший вываляться в повседневной грязи.
Саша чувствовал, что теряет голову.
* * *
Когда человек счастлив, время бежит удивительно быстро. Можно целыми месяцами просто быть счастливым, но не понимать, не замечать этого, и тогда время тоже делает вид, что не замечает твоего счастья, и течет в своем обычном, размеренном ритме, иногда убыстряясь, иногда делая утомительные паузы. Но стоит самому себе признаться, что ты счастлив, что таких замечательных дней никогда не было в твоей жизни, как время, словно норовистая лошадь, запряженная в нескладную повозку, вдруг пускается вскачь и без остановки несет мимо всех моментов, где так хочется задержаться еще хоть на день, хоть на час, или на самый краткий миг, на секундочку только - но задержаться.
Однажды Саша неосторожно признался себе, что счастлив, и время понесло. Ему оставалось только беспомощно оглядываться на дни, один за другим таявшие в дымке прошлого. Так пролетел июль.
Вместе с Олей они продолжали вести двойную жизнь. Днем они встречались тайно, в условленном месте, за кустами лещины, что росли в дальней, почти никем не исследованной части оврага. Здесь Саша расчистил небольшую площадку, из веток и нескольких жердей соорудил неказистый, но крепкий навес для защиты от солнца и непогоды, и натащил чурбачков, на которых можно было сидеть. К их тайному убежищу вела лишь едва заметная, протоптанная в зарослях крапивы тропинка.
Здесь, вдали от всех, в тишине, нарушаемой только заливистым стрекотанием кузнечиков и редкими криками птиц, за разговорами и мечтами, а иногда даже и спорами, они могли пропадать целыми днями. С некоторой отстраненностью, словно речь шла не о нем, Саша обнаружил, что об Алисе, той, далекой, идеальной, он больше не думает. Зачем? Ведь рядом была Оля, непонятная и противоречивая, но гораздо более близкая.
Но все-таки гостья из будущего как будто незримо присутствовала с ними, и под ее влиянием Оля понемногу менялась, сама, может быть, не замечая происходивших с ней изменений. Саша был лишь проводником этого влияния.
Рассказывая об уличной жизни, которую она вела дома, в Горьком, Оля иногда забывалась, ее глаза презрительно прищуривались, начиная отливать серо-стальным блеском, а рот кривился, и из него выскакивали прежние, резкие и циничные словечки. Тогда Саша улыбался и полушутя-полусерьезно грозил ей пальцем: Алисе бы это не понравилось. Оля замирала на секунду, и судорожно, как от озноба, поводила плечами, как бы стряхивая коросту из грязи и фальши, приставшую к ней на серых улицах промышленного города, и становилась прежней, доброй и романтичной девочкой.
Но даже самые интересные разговоры порой им наскучивали, и тогда они уходили бродить. Побывали в посадке, что шла вдоль железнодорожной насыпи за территорией элеватора. Через косогор, по которому ветер гнал волны пшеницы, доходили до речки, мелкой и веселой на песчаных отмелях, и задумчивой в глубоких омутах. Однажды дошагали даже до леса, что загадочно синел у горизонта. Лес оказался лиственным, веселым, пахнущим грибами и пряным разнотравьем.
Вечера они по-прежнему проводили в компании, старательно делая вид, что встречаются только здесь. И все же тайное постепенно становилось явным.
К Саше пробовали подобраться с вопросами по очереди все девчонки, причем, похоже, не сговариваясь между собой. Вопросы они задавали одинаковые. Ну как, вы с Олькой уже того, ходите? А целоваться пробовали? А обжиматься? Саша все отрицал, но они не отставали.
Какое-то время Саше были даже лестны эти расспросы. Его считают достойным такой замечательной девушки, как Оля! Но однажды он стал невольным свидетелем разговора Лены и Юльки, и разочарование оказалось даже более горьким, чем он мог представить. Оказывается, девчонки недоумевали, что же Оля - красотка и заводила, центр любой дискотеки, нашла в нем, слабаке и унылом ботанике. А дальше в ход пошли настолько натуралистичные предположения, что Саша с пылающими от стыда ушами попросту сбежал.
Расспросы постепенно сошли на нет, а новых поводов для сплетен они с Олей старались не давать. Вскоре Саша решил, что на этом все успокоилось, и расслабился. Но оказалось, что зря.
Однажды утром он, как обычно, собирался потихоньку улизнуть на целый день, но в дверях был перехвачен тетей, которая нагрузила его ведрами с кормом для поросят. Отвертеться от нежданной повинности не получилось, с тетей такие номера не проходили, и через несколько минут Саша уже пылил вдоль обочины трассы, что вела из города в Дегтяное. В это время Оля должна была направляться к оврагу, и ему не хотелось заставлять ее ждать.
День, как назло, выдался жаркий. Ведра казались легкими только первые сто метров, а потом начали обрывать руки. Саша едва не выронил их, когда, раскачиваясь на выбоинах, мимо вдруг пронесся раздолбанный автобус. Чихая от пыли и приторной бензиновой гари, Саша доковылял до спуска к рядам сараев, курятников и клетушек, начинавшихся возле входа в старое, еще времен войны, бомбоубежище.
Здесь Саша не выдержал, бухнул поросячье варево на землю и остановился, чтобы перевести дух. Он разглядывал собственные ладони, намятые ручками ведер, когда на плечо ему опустилась чья-то рука.
Саша обернулся. Переминаясь с ноги на ногу, как будто в нерешительности, позади стоял Кошелек. Он был ленивым, по-деревенски медлительным, но плотным и крупным парнем, выше самого Саши на целую голову.
- А, Вовка, - сказал Саша, еще ничего не подозревая. - Привет!
- Поговорить надо, - хмуро сказал Кошелек вместо приветствия. - Отойдем.
Рядом и так никого не было: слева - заросший бурьяном вход в бомбоубежище, справа, за догнивающим заборчиком - молодые кленовые заросли, но Кошелек, видно, готовился к этой встрече, репетировал фразы, поэтому и предложил "отойти". Сашу охватило неприятное предчувствие.
- Ты чего? - спросил он. - Обиделся на что-то?
- Тут девки болтать стали, что вы с Олькой ходите, - моргая белесыми ресницами, сказал Кошелек. - Обжимаетесь тоже, и тому подобное. Это правда?
- Мы просто разговариваем.
Голос едва заметно дрогнул, и ответ прозвучал, как оправдание.
- И о чем же?
- Не твое дело. О разном.
Сцепив руки, Кошелек хрустнул пальцами здоровых, как небольшие дыньки, кулаков.
- Ну вот, уже и секреты от пацанов появились. Значит, не обманули девки.
- Чего они тебе там наплели? Я же говорю, мы просто разговариваем, и все!
- Послушай-ка ты, Пьеро, или как там тебя… - с ленивой угрозой в голосе начал Кошелек.
Саша удивился. Это было что-то новое.
- Какой я тебе Пьеро? - перебил он. - Это ты сам, что ли, придумал?
- Нет, это твоя ненаглядная тебя так называет, - ухмыльнулся Кошелек. - Мой грустный герой!
Это уязвило Сашу в самое сердце. Когда он задумывался, уголки его глаз опускались, отчего лицо действительно принимало грустное выражение. Саша знал об этом и ненавидел это свое качество, но ничего не мог с ним поделать. Если кто-то обращал на это внимание, Саша вспыхивал, словно оружейный порох. А представить, что такое могла сказать Оля, было и вовсе невозможно.
- Не могла она такого сказать! - крикнул Саша, сжимая кулаки.
Его движение не укрылось от соперника. Очень быстрым, странным для такого увальня движением, Кошелек схватил Сашу за грудки, подтянул к себе, без усилия приподнял и занес кулак-дыньку над его головой. В таком положении Саша почти не мог сопротивляться.
- А теперь слушай меня, чмо городское. Мне все равно, чем вы там занимались, болтали или обжимались. Больше этого не будет! Задурил ей голову, гандон, раньше была нормальная девка, а теперь ходит, вздыхает! - он тряхнул Сашу так, что у того в глазах потемнело. - Олька моя, запомнил? Повтори!
Саша молчал, изо всех сил стиснув зубы, только дышал зло, со свистом. Ему мучительно хотелось придушить гада, но силы были слишком неравны. Такой накостыляет даже не в два приема, а в один. Приходилось идти на хитрость.
- Твоя, твоя, успокойся! - придушенным голосом выдавил Саша. - Отпусти, блин, уже!
Кошелек разжал руку и Саша, потеряв равновесие, упал перед ним на колени. Комья засохшей грязи больно впились в кожу. Перед глазами оказались ноги соперника, грязные, в ссадинах, обутые в разношенные плетенки. Сашу передернуло от этого зрелища, и он поспешил подняться.
За спиной Кошелька стояла Оля. Ее лицо дрожало, губы кривились с обидой, совершенно по-детски, а в голубых глазах стояли крупные слезы. Она пыталась что-то сказать, но не могла выговорить ни слова.
Из ее рук выпала сетчатая авоська с трехлитровой банкой, наполненной чем-то белым, и до Саши дошло, что Оля ходила к Поповым за молоком, поэтому и очутилась здесь. Банка хлопнулась о землю и треснула, и молоко белыми ручейками побежало в траву.
- Ударь его, - глухим голосом сказала вдруг Оля, качнув головой в сторону Кошелька.
Сашу душил гнев, но обида на Олю оказалась сильнее.
- Ты зачем меня Пьеро называла, а?! - выкрикнул он. - Я же просил!
Лицо Оли дрогнуло.
- Ударь его! - снова, уже громче повторила она.
Саша всем телом повернулся к Кошельку, который отошел чуть в сторону и с интересом наблюдал за этой сценой. Происходящее явно забавляло его.
Тогда Саша наклонил голову и кинулся на него, но тому было не привыкать: он легко отпрыгнул в сторону, а Саша споткнулся о ведра с поросячьими помоями, и покатился в лопухи. Задыхаясь от унижения и обиды, с ног до головы облитый варевом, он лежал там до тех пор, пока не остался один.
* * *
На следующий день Оля не пришла в убежище, и Саша напрасно прождал ее несколько часов. Ему хотелось думать, что у нее возникли неожиданные дела. Например, что родственники отправили ее на дачу и заставили заниматься прополкой или сбором ягод. Или что у Оли поднялась температура, и сейчас она лежит дома с мокрым полотенцем на голове, и хочет, но не может прийти.
Мысли о том, что все кончено, он старательно гнал от себя. Он же не сделал ничего плохого! Не на что ей обижаться! Но на душе по-прежнему скребли кошки, и давило смутное ощущение собственной вины, хотя Саша, как ни старался, так и не понял, в чем же она заключается.
И погода, как будто специально, подобралась соответствующая. Над землей висела низкая, без единого просвета, серая пелена. Было туманно и зябко. Моросил грустный, очень мелкий дождик, и с навеса падали крупные капли. Некоторые из них попадали Саше на лицо, и стекали, как слезы.
Оля в тот день так и не появилась.
Несколько вечеров Саша скрывался дома, часами просиживая перед телевизором. Он старался не думать об их разговорах и прогулках, но воспоминания о них возвращались снова и снова, и, как счастливый сон, стояли перед глазами.
Вырваться из этого круга можно было только одним способом: найти Олю и поговорить с ней. Вот только возвращаться в компанию, где наверняка уже знали о его позоре, Саша боялся. Все же ему пришлось преодолеть этот страх, потому что легче вытерпеть насмешки, чем продолжать терзаться от сомнений и неизвестности.
О произошедшем ребята знали. Это было видно по их взглядам и тщательно скрываемым ухмылкам. Впрочем, в открытую никто не насмехался, и за это он им был почти благодарен.
С Олей серьезного разговора не получилось. Дождавшись, когда они остались наедине, Саша заговорил, ерзая и поминутно оглядываясь на дверь подъезда. Слова теснились на языке и пытались обогнать друг друга, словно автомобили, спешащие проскочить переполненный перекресток. Саша хотел, чтобы Оля поверила и поняла, что он не предатель, что он не собирался отказываться от ее дружбы, а сказал это только чтобы перехитрить недалекого Кошелька, но выходило фальшиво, натянуто, просительно. Он и сам понимал, что мямлит, и старался говорить громче и убедительнее, и под конец, наверное, стал почти кричать…
Все было зря. Оля лишь улыбнулась уголками рта и махнула рукой: "Забудь". На его вопрос: "Ты придешь завтра?", она кивнула, но назавтра опять не пришла. Саша до темноты просидел в овраге и ему было так плохо, что он не мог даже обидеться на нее.
Все было понятно. И все-таки в происходящее не верилось, и он еще долго таскался за Олей. Саша смутно догадывался, что выглядит жалко, но продолжал жадно ловить ее слова и мимолетные взгляды, уже не выражавшие ровно никакого интереса.
* * *
- Ныряй! - смеясь, крикнула Оля.
Кошелек неуклюже разбежался, оступаясь на скользких, истыканных коровьими копытами глинистых кочках, и красиво нырнул с невысокого берега. Ребята, как по команде, с веселыми криками тоже попрыгали в воду. Толстый Витька плескался у берега, пыхтя и отфыркиваясь, остальные поплыли к острову. Оля осталась на берегу. Прикрывая рукой глаза от солнца, весело блестевшего на поднявшихся волнах, она искала взглядом Кошелька. Темно-синий купальник очень подходил ей, подчеркивая свежесть загорелой кожи, и Саша невольно залюбовался ею.
Пруд был большим, глубоким, с мутной, темно-зеленой, почти черной водой и топким, илистым дном. Его называли "шабановским", по фамилии одного из начальников коровьей фермы, дырявая крыша которой виднелась у подножия холма, возле кромки пшеничного поля.
Кошелек не было видно долго, секунд тридцать. Саша вздохнул, с завистью наблюдая, как бритый затылок показался на самой середине пруда. Сам он так не умел. Плавал больше "по-собачьи" и немножко кролем.
Кошелек перевернулся на спину, полежал немного, умиротворенно глядя в небо, потом, явно красуясь, саженками поплыл вдоль берега, сильными взмахами рассекая тягучую, густую воду.
- Плыви ко мне! - крикнул он.
Оля шагнула к берегу, но тут же передумала и уселась на траву.
- Да ну тебя! Вы там всю муть со дна подняли, не отмоешься потом!
Саша бродил по берегу, не зная, куда себя деть. В мутную воду лезть не хотелось, Оля была права. Потом до вечера чесаться будешь. Но свербило желание утереть Кошельку нос. Ладно, была не была!
Возле ивовых кустов он стянул через голову рубашку, сбросил шорты и сандалии. Выбрал место поровнее, у плотины, где было поглубже, напротив просвета в камышах, и, размеренно шагая, отмерил дистанцию для разбега. Украдкой взглянув на Олю, Саша убедился, что она наблюдает за его приготовлениями. Ну, только бы брюхом на воду не шлепнуться!
Саша разбежался, сильно оттолкнулся от берега и нырнул. Вошел в воду, как самому показалось, легко, почти без плеска. В ушах привычно защелкали тысячи пузырьков.
Вынырнув, он привычным движением откинул со лба волосы и оглянулся на Олю. Та улыбнулась и показала большой палец.
Понравилось! Саша с благодарностью махнул ей в ответ.
Может, не все еще потеряно? Подойти к ней вечером, отозвать в сторонку, и еще раз все объяснить? Саша решил, что попробует. Воодушевленный, он поплыл к острову, где ребята баловались, сталкивая друг друга в воду.
До острова было далеко, и Саша совсем выдохся, пока доплыл. С трудом подтянувшись на руках, он выбрался на низкий обрывистый берег, и уселся на траву, где было еще не натоптано. Потом он свесил ноги в воду и отыскал глазами Кошелька.
Тот обнаружился в дальнем конце пруда, возле плотины. Саша пригляделся. Кошелек возился в прибитой к берегу ряске, то замирая и что-то высматривая в камышах, то бросаясь вперед. Вскоре он победно вскинул вверх руку, в которой что-то болталось и поплыл к берегу, к тому месту, где загорала Оля.
Ребята перестали возиться и тоже заинтересовались происходящим.
Витька присвистнул.
- Кошелек опять лягушку поймал! - сказал он уважительно. - Опять, наверное, на костре ее жарить будет. Айда посмотрим!
Кимов молча полез в воду. За ним потянулись остальные.
Кошелек стоял над спящей Олей, держа добычу за задние ноги. Лягушка еще дергалась. Когда подтянулась вся компания, он прижал палец к губам - тише, мол, сейчас будет потеха.
Когда все затихли, он наклонился над Олей, оттянул завязки между чашечками ее купальника, и просунул под них ошалевшую лягушку.
Оля подскочила, должно быть, почувствовав холодное прикосновение. Лягушка барахталась в ее купальнике.
- Уберите от меня эту гадость! - взвизгнула Оля, судорожно шаря руками по груди.
Кошелек зычно ржал, глядя на эту потеху. Компания вторила ему, покатываясь со смеху. Только Саше было не смешно. Второй раз в жизни ему хотелось прибить этого негодяя. Один только удар, а там будь что будет!
Руки сами собой сжались в кулаки. Саша подался вперед, но вдруг остановился, ничего не понимая. Он бы двинул Кошельку, вложив в удар все, и обиду за собственное унижение, и кипевшую злость, если бы Оля хоть как-то дала понять, что ей плохо, что она унижена… Но казалось, что Оля ничуть не обиделась на выходку Кошелька. Она содрала с себя несчастную лягушку, и сейчас смеялась вместе со всеми. Она почему-то была совсем не против такого обращения.
Кошелек сел на корточки, отыскал в траве лягушку и принялся мучать ее. Делал он это довольно изощренно. Когда лягушка прыгала, он точным шлепком сбивал ее на землю. Повторив этот прием несколько раз, он нашел соломинку и попробовал вставить ее лягушке в зад. Та задергалась и вдруг запищала, да так громко, что с лица некоторых ребят начали сползать улыбки.
- Хватит! Отпусти ее! - не выдержал Саша.
Кошелек не спеша поднялся, держа полумертвую лягушку за лапы.
- А ты кто такой, чтобы мне приказывать?
Но Саша уже повернулся к Оле.
- Тебе что, тоже нравится все это?
Оля пожала плечами.
- Представь себе, да.
Некоторое время они стояли, с вызовом смотря друг на друга.
- Брейк, - наконец сказал Кошелек, настроенный, как видно, довольно добродушно. - Перегрелись оба, что ли? Сейчас я ее прихлопну, а ляжки на костре пожарим. Лады? - он занес руку с лягушкой, намереваясь прикончить ее ударом об землю.
- Стой, - сказал Саша. Он сделал шаг к Оле, замершей как будто в растерянности, и взял ее за руку. Компания притихла, ожидая развязки.
- Оль, ну давай же, проснись! Ведь так нельзя! Последнее дело - мучать животных… - она не отвечала, и он продолжал: - Ты забыла, о чем мы тогда говорили в овраге? Одной… одному человеку это бы не понравилось! Она бы так никогда не сделала!
- О чем он там бормочет? - озадаченно спросил Кошелек. - Кому бы это не понравилось?
- Кому, кому… да Алисе этой его! - с презрением сказала Оля и выдернула руку. - Совсем уже свихнулся!
Кошелек снова занес лягушку над землей.
- Ну так что, я бью?
И едва он это сказал, своевольное время взяло и остановилось. Казалось, они с Олей стояли напротив друг друга целую вечность, одни в целом мире. Ее глаза были еще более красивыми, чем всегда, но что-то неуловимое, делавшее их живыми, утекало, голубыми каплями растворяясь в сером свинце.
Саша едва заметно качнул головой. Не надо, не делай этого. Все решается сейчас.
В ее взгляде блеснула сталь.
- Бей! - сказала Оля.
В принципе Алиса, воображаемая персонажем, может иметь, так сказать, свою специфику, отражающую настроение персонажа; но тогда хорошо было бы как-то эту мысль донести до читателя. Есть над чем поломать голову.
На самом деле здесь просто не нужна запятая - тогда всё встанет на свои места.
