2007 25.prosince 2007

Pinhead: Рассказки

Опубликовал: | рубрики: Новости , Проза , Творчество |

Автор: Pinhead

  1. * (без названия)
  2. Сон в руку
  3. RETURN TO INNOCENCE
  4. Пропавшая в октябре
  5. С той стороны
  6. Прекрасное далеко
  7. Алиса и ангел
  8. Живой

———————-

* (без названия)

Я закрываю дверь кабинета по привычке мягко, словно прикладывая створку к проему. Мерзкая привычка – хлопать дверями! Как будто выражение «выбить дурь». Выбейте дурь из этого говнюка!

Секретарша не удостаивает меня вниманием. Да и с чего бы? Но я чувствую спиной, как она бросает мне вслед недоуменный взгляд. Я не похож на обычных визитеров. Но через несколько секунд, после того как я закрою вторую дверь, она забудет обо мне так же прочно, как прочен авторитет ее шефа.

Он похож своей формой на грушу. Глубоко укорененный в своем кожаном кресле. «Каменная задница». Так выражались, в свое время, про Молотова, но этому до Молотова далеко. Слишком аляповат галстук, слишком потные залысины, слишком банален взгляд маленьких свиных глазок. Как я был с ним вежлив! Даже подобострастен. По началу. Я всегда таков в начале. Надо дать человеку шанс. Это мой жизненный принцип. Возможно, ты ошибаешься, возможно, произойдет чудо, и «винтик» закрутится самостоятельно. Можно назвать это идеализмом. Я так не считаю. Иногда кто-нибудь из них вспоминает про свои обязательства. Правда, редко.

С такими, как я, такие, как он, обычно общаются не слишком-то любезно. Но я предоставляю им это удовольствие в начале разговора. Я смотрю глазами просителя и говорю тихо и неровно. Потом я бросаю намек. Всего один слабый маленький намек, словно шелест листьев в набежавшем ветерке. Но они понимают. Они сразу понимают. И это может означать только одно – что они всегда ждут, когда кто-нибудь скажет эти слова. Ждут подсознательно, подозревая каждого, даже такого, как я. Бывает, я позволяю себе поиграть с ними. Сделать вид, что я не говорил ничего такого. А потом, после минутного облегчения, огорошить снова, теперь уже явно и в лоб. После этого обычно начинается торг…

Впрочем, слишком много внимания моей работе. Мои «разруливания» всяких разных проблем не стоят того, чтобы заострять на них взгляд. Чей бы-то ни было.

Я спускаюсь по широкой лестнице и не спеша прохожу мимо охранника у дверей внизу. Я бросаю ему «до свидания», и это – лучший способ не выделяться из толпы. Он кивает и смотрит мимо меня осоловевшим взглядом, бормоча что-то, больше похожее на «свдвс».

Ступеньки у подъезда учреждения переходят в небольшую очищенную от грязи площадку, позволяющую добраться без потерь всего лишь до служебных и личных авто. Я гляжу по сторонам. Черт бы побрал гребаную весну! Всё, на что она способна – хорошенько нагадить прямо себе под ноги! Воздух словно дышит заразой. При каждом вздохе ощущаешь, как в тебя входит новая порция. Неведомое, не выделенное пока наукой вещество, называемое запахом весны. Внизу смесь из недотаявшего снега, черного, словно покрытого смолой, и хлюпающей грязи особенного, весеннего сорта, обладающего неизменной прилипчивостью. Автолюбители расчехляют машины и начинают бороздить просторы глубоких луж, отчего снежные валки по бокам дороги забрызганы аж до самых стен домов. Деревья неопрятны. Они бурлят изнутри. Они почти живые в апреле. От этого становится не по себе. Как будто оживает нечто совсем совсем не долженствующее оживать.

Я бреду к метро. Мне не нужна машина. Вся моя работа заключена в центральной части города. Да, я там не живу, но метро всё равно быстрее. Мой плащ наверняка сзади весь в отмеинах грязи, которая на черном фоне вдруг начинает как назло быстро светлеть, засыхая. Но я всё равно не люблю автомобили. Наверное, в современном городе нет ничего более уродливого, чем эти кучи промасленного металлолома.

В метро чувствуешь себя, как нога в тесном ботинке. Удушливо и тоскливо. Вагоны сначала раздражают своим визжанием, пока подъезжают к платформе, потом встречают толпой темного оттенка, насыщенной усталой злобой на городские транспортные удобства. Каждый знает, что окружающие так же страдают, как и он, но кто из людей считает чужие страдания равными своим?

Я вливаюсь в толпу, на время поневоле становлюсь ее частью. Лучше совсем растворится, чтобы раздражение не ело изнутри, катаясь по нервам. Я словно повисаю в коричневом пространстве, отключаюсь, закрывая глаза, терпение мое подобно гибкому стержню. Опираюсь на него и провожу одни из самых неприятных минут на дню.

Потом пересадка, выскакиваю из вагона, как пробка из бутылки, несусь по мраморным, гранитным коридорам. «В переходах подземных станций…» – выплывает в голове старая песенка. «Арбатская» встречает в очередной раз ощущением монументального величия. Одного конца станции не видно из другого. Топчу, топчу гранит, уверенно, по центру зала. Эскалатор ближе, ближе, наконец залезаю на него и хмуро уставляюсь в спину впереди себя, стараясь не задевать рукавом скользящую рядом полоску пластика. Сверху звенит летящая мелочь. Лучше бы кинули стодолларовую бумажку. Было бы веселее наблюдать со стороны.

Вот я и снова на улице. Пустые лотки продавщиц хот-догов. Будний день, три часа, народу маловато для бойкой торговли. Шлепаю по асфальту. Тысячи подошв делают эти тротуары чистыми даже весной. Двигаюсь по Калининскому (черта с два меня заставят говорить Новый Арбат!), понемногу проветриваю голову. Хорошо сложившийся день сегодня. Если бы еще сейчас в книжном повезло…

«Книжный мир». Большой бестолковый магазин. Каждая продавщица перед своим компьютером. Но найти всё равно ничего невозможно. Хорошо еще, что то, что я ищу, всегда в од-ном и том же месте. Прохожу в детский отдел через турникеты. Каждый раз, когда приходится это делать, ловлю себя на мысли, что постоянно жду – ну, вот-вот сработают. Я, наверное, преступник по натуре. Законопослушания во мне нет и в помине. С чего бы это?

Одинаковые книжки с огромным, в пол-обложки именем сверху. Вот и они. Копаюсь. Перекладываю, стремительно перелистываю страницы. Ne. Ne. Ne. Ничего нового. A! Вот она. Стоит торцом, сразу не разглядишь. Одна осталась. Хватаю с жадностью золотоискателя. Наверное, если посмотреть со стороны – у меня сейчас горят глаза. Куда девается всё рабочее притворство! Новая, только месяц назад написанная. Что-то нам поведается в этот раз? Положительно, сегодня удачный день.

У кассы бережно лезу во внутренний карман, потому что в плаще остался всего лишь завалявшийся червонец и мелочь. Рука касается холодного металла беретты. Задвигаю ее плотнее внутрь. С победным видом опускаю книжку в пакет и шествую мимо охранника у турникета, как человек, выполнивший свой главный жизненный долг. Теперь и весна нипочем!

К концу поездки народу поубавляется, и мне удается прислониться к блестящему поручню рядом с входными дверями. Усталые ноги получают некоторое отдохновение. Лезу в пакет. Сначала надо изучить рисуночки. Улыбка рвется наружу. Стараюсь сдерживаться. Ни к чему это. Взрослый господин с детской книжечкой, улыбающийся светлой улыбкой – это, пожалуй, слишком для московского метро!

«…конечная. Просьба освободить вагоны». Освобождаю. Все дружно несутся к узким лестницам. Снова попадаю в толпу, выливаюсь вместе с ней в подземный переход. Теперь старась двигаться быстро, огибая бабок, торгующих всяким барахлом у стен перехода. Сверху грохочет электричка. Проскакиваю мимо турникетчиков, размахивая левой «ксивой». Ехать всего две остановки, но пробежаться за отходящей электричкой – дело святое! В вагоне не удерживаюсь и достаю книжку снова. Картинки, как всегда, соответствуют содержанию.

Когда я вваливаюсь в квартиру, то туалет сразу же гостеприимно принимает меня прямо в плаще и ботинках. Это такое счастье – иметь иногда возможность получить удовольствие даже от такого скромного удовлетворения собственных потребностей! Хотя следовало бы сделать это еще в Управлении. Тогда не пришлось бы последний отрезок пути преодолевать едва ли не бегом.

Dát kabát na ramínko. Ten upustí tašku na zem přeplněných mnou. Kovový řetěz, který visí právě vyskočil z jednotky. Ruga krátké, ale těžký. A já pověsit na límec kabátu. Místnost je především odstranit balíček z ananasového džusu, koupil na cestě, a dychtivě pít doušky. Zdá se, že normální dýchání obnovena. Teď už jen stačí hodit oblek, a můžete začít žít.

Dát berettu na pohovce. Po dlouhou dobu, je třeba ho zbavit. Získat si jinou zbraň. Kdykoliv si myslel, že jsem to třinácti měsíci jsem byl hozen do ledového potu. Ale něco mě drží stále. Myslím, že vím - co. Tento druh vnitřní pokání - trest za to, co udělal. Muka tady s ní teď!

Měli bychom ho vyčistit ... Je středa. Zkušení lidé říkají, že čistě zbraní stezka je každý den. Ale já není nikdy dost. Jednou týdně - nic víc. A! Zítra budu čistit. Dnešní nová kniha. Nic mě by odvádět pozornost od tohoto požitku. Kromě toho, všechny druhy ošklivé vzpomínky.

Sednu si na gauč, přímo před obrazů a dal knihu na kolenou. Existuje dnes Photo pouze jako přímé barvy v mých očích krátkozraké. Jsem zdvihací brýle a zlobným pohledům v kartonové krabici. V té době. Zajímavé je, že pokud přidáte po celou dobu, podíval jsem se na něj, stejně jako celkem? Týden? Možná i víc? Vypadá to jako Polaroid obrázek, jen větší. Trochu, ale větší.

Dva muži vytrhl záblesk tmavý prostor zasněžené uličce. Dva velmi mladý muž. Dva teenageři. Dívka a chlapec na třináct let. Ona má na sobě bílý plášť polární lišky, že je teplejší vzduch modrá bunda s kapucí. Oba prostovlasý, smáli se, jako bratr a sestra.

Nicméně, příliš mnoho může být na konci? Já už vím, srdce a tak každý bod v této fotografii. Zvlášť poté, co jsem se kontrolovat. Je čas začít novou knihu.

...

Jsou dvě. O dvě hodiny a je kryt zavřený. Vydejte se na polici šestnáct své předchůdce. Autor, jako vždy ve svém repertoáru. První dojem je parodie. Smáli se, vděčný za hrdinku, nudí na pozemku - a to vše. Těší dokončena. A já budu hledat stopy později. Kdy je správný čas. Je čas znovu dělat práci.

I stiskněte palec pravé nohy na "pilota" pod stolem. Fanoušci se začínají dělat hluk, a počítač ožívá. Některé spořiče složené z "Lemarchand je Box" veliký a hrozný Barker. Černá obrazovka přede mnou s rotujícím středním rakev. Spusťte "slovo," a jdeme! Úřední dopisy. Zároveň tahu na hudbu a na pozadí skupiny «STOA» ponořit do práce. Sedla jsem si až osm večer. Přerušení jen "jíst."

Konečně, to mi vadí. Vzdát se, jsem vypnout "slovo," a pak se podívejte na obrázek. Myslím, že jsem nikdy dostat z toho unavená. Nicméně, ne moc času uplynulo. Celkem asi tři měsíce. A je to - jediný skutečný důkaz, po tom všem! Kromě starých dopisů v devadesáti napřed.

Zavolejte na telefon. I zvednout, volá Katherine. Ona začne stěžovat na život. Bude souhlasit. Objekt nebo instruovat to k ničemu. Jen přeskočit kolem uší. Poslouchám ji za padesát minut. Úžasná žena! Ve skutečnosti se domnívá, že jeho problémy vinu všechno, kromě sebe. Ženy obvykle poslouchat mé rady. To - ne. No. "Ať uložit pouze ten, kdo může zachránit ..."

O pět minut později, telefon zvoní znovu. V tomto okamžiku, dobrý volání, vpravo. Můj přítel. Čekám od něj slyšet. Jen křičet, že dokud jsem nedosáhl, že brzy budu ještě těžší se dostat, než to. No, on je zřejmě přehání. I jeho nedostupnosti daleko! On je náměstek. Pravý orientace. To, co jsme měli, liberální, nadával najednou, to je těžké popsat! Teď je to všechno dávno pryč. Neměl házet kameny v monarchii, jsem se zakousnout na "dermokraty." Je naivní ve své slepé víře v západních hodnot, ale to nebere svůj spravedlivý podíl zdravé cynismu.

První hovoří o jakékoliv nesmysl. Это – как ритуал. Глупый и привязчивый. Но никуда от него не уйти. Наконец, он первый не выдерживает. Спрашивает, собираюсь ли я выполнить наш давешний уговор. Значит хорошие новости. Подтверждаю ему нерушимость собственного слова. Тогда и у него вроде бы как всё в порядке. Он договорился на счет экспертизы. Это ему стоило некоторых усилий, конечно, но всё же не таких весомых, как то, что он получит взамен.

Я попросил его недели две назад найти возможность сделать экспертизу фотографии. Ему это гораздо проще с его удостоверением. Он, как обычно, сослался на занятость, но я ударил его в самое слабое место. Он коллекционер, собирает автомобильные модельки. У него их штук пятьсот уже, если я не ошибаюсь. Он их даже через Интернет умудряется заказывать из других стран. А у меня на шкафу стоит «Порш-356В» шестьдесят второго года. И изготовленный не какой-то там паршивой «Бураго» и даже не «Матчбокс». А самый настоящий «Поттер». Такая штучка даже в клубе долларов на четыреста потянет. Мой друг давно на нее глаз положил. Но мне-то она задаром досталась, в подарок получил, потому и не хотел расставаться. А тут решил пожертвовать. Продам, говорю, взамен на договоренность об экспертизе. Так бы отдал, да он – человек богатый, прирабатывает на продаже информации, заплатит!

Что ж, новости действительно неплохие! Наконец-то у меня будет хоть кое-что. Тогда я смогу кое-кому это кое-что предъявить. Может этому кое-кому и удастся отвертеться, но я так не думаю!

Я снова беру фотографию в руки и всматриваюсь в один из переулков позади ГУМа. Три месяца назад. В новый год. В новый, двухтысячный год!

Мы шли с Ольгой от Лубянки к Красной площади и оба были очень навеселе! Я от водки, а она – скорее от ощущения праздника, чем от шампанского. Навеселе и веселые – дальше некуда. Время было без четверти двенадцать, народ валил валом, большинство – сильно похожие на нас. Непрерывные взрывы китайской пиротехники уже превратились в некий фон для общего гула громкой речи подвыпивших людей. Иногда сквозь него диссонансом прорывался визгливый выкрик какой-нибудь совсем уж пьяной девицы. Народ тащил бутылки с шампанским и особо крупные «ракетные заряды» на главную площадь страны.

Ольга была одержима идеей хорошенько извалять меня в сугробе побольше. Но из-за почти полного отсутствия оных на улице Никольской, ей пришлось довольствоваться обычным обкидыванием меня снежками. Погода была очень неплоха, и занятие это превращалось скорее в удовольствие. Мы уже почти дошли до ГУМа, когда я услышал имя «Алиса» в двух шагах слева от меня. Разумеется, меня это нимало не удивило. В определенный период у нас появилось полно Алис. Но имя это оказывает на меня моментальное воздействие, независимо от того, кому оно принадлежит. Как будто срабатывает некий механизм. Я тут же настораживаюсь. Я повернул голову и бросил обычный взгляд, окидывая им толпу. Я ожидал, что немедленно отвернусь. Так, просто любопытство и всё.

Ничего особенного я и не увидел. У меня зрение – четыре диоптрии. Просто двух подростков. Практически со спины. Я отвернулся бы, если бы они молчали. Но они говорили. И то, что они говорили, заставило меня не только целиком обратиться в слух и полезть в карман за очками, но моментально протрезветь. Я это четко запомнил. В голове вдруг настала чистая, звенящая тишина, и я неожиданно почувствовал, как замерзаю. Парень сказал весело: «Кажется, я наконец проникаюсь общей атмосферой. Трудновато после нашей жары». Девчонка ответила: «Ты прав, Паша. Мне этого как раз и не хватало. Почему у нас люди так не веселятся?» «Где ж это ты видела в нашей Москве такую толпу пьяниц одновременно?!» Эта последняя фраза была произнесена парнем так задорно и с такой иронией, что они оба принялись хохотать.

Казалось бы, ничего особенного. Но, если вдуматься…

Я напялил очки и смотрел на хохочущих так, что со стороны производил, наверное, человека, увидевшего привидение. Я почувствовал, что мне, наконец, повезло. Именно мне. Признаться, я верил, что заслужил это. Кто, кроме меня мог заслужить это больше?! Я всю свою жизнь ждал чего-нибудь подобного. Даже пытался что-то сделать, как-то приблизить… Я ощущал, как Москва пропала. И двухтысячный тоже пропал. Всё, всё пропало вокруг. Я глубоко дышал зимним воздухом, ел его, проглатывая огромными кусками и весь сфокусировался, подобно линзе, на двоих из толпы. Идущих в толпе, принадлежащих ей и не принадлежащих одновременно, отделенных, словно цветы от корней. Я забыл обо всем… И получил снежком по затылку.

Представьте себе мое состояние. Это было страшно неожиданно! Ольга была рядом со мной, но я уже был не с ней. Я ничего уже не хотел, кроме того, чтобы следовать за этой странной парой и ловить всё. ВСЁ! Мой рассудок и мое тело больше мне не принадлежали. Я повернулся и, взглянув в ее смеющееся лицо с тонкими чертами, рявкнул что-то абсолютно невразумительное. Я был так взбешен на то, что меня оторвали от наблюдения, что даже не смог найти хоть какие-то слова. Она всё еще была пьяна. Она не понимала. Схватила меня за рукав и принялась раскачивать. В это время парочка отошла от меня достаточно далеко. Я яростно рванулся вперед, увидел мелькающую белую шубку среди толпы, золотые волосы и принялся быстро пробираться в том направлении. Ольга, наверное, подумала, что я решил поиграть с ней. Отголоском сознания я услышал, как она засмеялась, выкрикнула что-то и бросилась за мной.

Она догнала меня, когда я приблизился к моим «призракам» достаточно близко и уже начал разбирать их голоса. Мы уже почти прошли ГУМ, и Красная расступалась впереди, открывая невероятную толпу, над которой то тут, то там взлетали разнообразные предметы. От пробок шампанского, до шапок и даже бутылок. Ольга прыгнула, упершись ладонями мне в плечи, моя нога заскользила, и я грохнулся на спину. Ее мечта исполнилась, она всё-таки смогла хорошо меня извалять. Но вот то, что произошло дальше, она вряд ли предвидела.

Я вскочил, как подброшенная пружина. Моя шапка валялась на льду мостовой, я забыл про нее напрочь. Меня трясло от бешенства. Я выдохнул несколько матерных слов, потому что сорвалось дыхание, и их она еще не услышала. Но вот потом!.. Потом я обрушил на Ольгу весь словарный запас. Девушку, которая в своей жизни не произнесла ничего резче слова «кретин». Лейтмотивом моей речи было: «Отвяжись от меня!»

Будь она трезвой, она бы немедленно убежала в слезах. Но она была навеселе, ее мозг реагировал не так быстро. Она просто еще не могла поверить в случившееся. Она купалась в новогодней атмосфере, она была счастлива, она строила планы на праздники. Минуту назад я тоже был совершенно счастлив. Возможно, она уверяла себя, что ей показалось. Я просто не мог так себя вести. Я никогда так себя не вел. Никогда за два года нашего знакомства.

Она протянула ко мне руки. Ее жест был буквально умоляющим, в глазах уже застыли слезы. Она как будто хотела сказать: «Подтверди, что мне просто показалось». Но этим она взбесила меня еще больше. Я думал только об одном. ОНИ уходят! Я упускаю их! Я оттеснил ее к стене дома и снова выкрикнул, чтобы она отвязалась от меня. И повернулся, чтобы бежать за ними. Она отчаянно крикнула что-то вроде: «Что с тобой?» и схватила за плечо. Тогда я снова начал ругаться и – о, господь милосердный! – я ударил ее! Ольгу, которой я целовал ноги и твердил, что умру без нее. Кулаком в грудь. Она отлетела к стене и села на снег. Ее черные волосы рассыпались по плечам. Я повернулся и побежал.

Но было поздно. Парочка уже вошла на площадь. На эту чертову площадь, где народу было, как сельдей в бочке. Я еще метался среди толпы, силясь увидеть белоснежный мех песца и золотые локоны. Но уже не верил, что смогу их найти. Слишком, слишком поздно! И в этот момент начали бить куранты.

Это был самый странный новый год из всех, что я встречал и, наверное, встречу. Я поднял лицо к небу и закричал. Мой крик потонул в восторженном вопле тысяч глоток и взрывах петард. По моим щекам текли слезы. Слезы самой горькой в жизни обиды и самой большой радости одновременно. Теперь я точно знал! Больше не было глупых сомнений. Она сейчас стоит вместе со мной на этой же площади, в этой же толпе и так же кричит от восторга вместе со всеми. Самое прекрасное и совершенное существо ВСЕХ времен! Мы с ней в этот момент олицетворяли своеобразный мост. Между нашими мирами, между нынешним и грядущим. Потому что только мы знали об этом. Она – со своей стороны моста, я – со своей. В миг, соединяющий наши столетия. А я ведь ее даже толком-то не разглядел!

Что дальше? Как фотография оказалась в моих руках? Трудно в это поверить, но, наверное, в эту чудесную ночь некоторые вещи случались, скорее, вопреки всему, нежели благодаря.

Как только в моей душе прошел этот странный экстаз, соединение страдания и блаженства одновременно, площадь и толпа на ней мне тут же опротивела. Я выбрался из толпы и, совершенно потерянный, побрел по Ильинке в сторону Китай-города. Надо сказать, что Москва – часто совершенно поразительный город! Контрасты на каждом шагу. Это относится и к людности. Здесь полно мест, где, свернув с проспекта, запруженного народом, внезапно попадаешь на совершенно безлюдную улицу. Казалось бы, сердце столицы, новый год, люди отмечают три нуля в дате, невероятная толпа. Но, пройдя по Ильинке всего каких-то метров сто, я вдруг обнаружил, что совершенно один. Слева и справа возвышались здания конца прошлого века, когда-то жилые, а теперь абсолютно темные и умершие на время праздников. В каждом подъезде размещались офисы и отделения кампаний. Нельзя сказать, что я был не рад. Наоборот, моя пустая голова не будоражилась ненужными впечатлениями. Удовлетворенный этим, весь в своих переживаниях, я медленно брел по заснеженной улице мимо фонарей, разливающих белесый свет. Сегодня свершилось нечто, позволившее мне, наконец, слегка успокоиться. Пусть я упустил возможность приблизиться к тайне, но уже один факт ее физического существования согревал меня, как ничто до этого. Я смаковал это ощущение внутри себя, перекатывал его, мусолил как жвачку, снова и снова переживая немногие секунды приближения к запретному. Пока не был вырван из этого состояния чьим-то громким смехом из-за угла переулка.

Я был раздосадован. Должно быть, какая-то парочка всё-таки забрела и в этот тихий уголок. Люди – как они мне надоели с их отвратительной привычкой лезть везде, оказываться в самых неожиданных местах, мешать одним своим присутствием! Неужели и эта прогулка будет испорчена какими-нибудь подвыпившими приезжими?

Интересно, почему это я решил, что они приезжие? Да потому, что речь была хоть и чистой, но не совсем похожей на обычную. «Должно быть, питерцы», – решил я про себя и поравнялся с перекрестком.

Я не хотел даже смотреть на них. Но всё-таки посмотрел. Из любопытства. Бросил легкий взгляд в их сторону. Очки еще оставались на моих глазах. Я их немедленно узнал. Всё мое существо тут же охватила волна такого волнения, словно я почувствовал себя актером перед первым выходом на сцену. Но я прошел дальше на деревянных ногах. Миновал перекресток. По инерции. И не только поэтому. Еще и из моей проклятой деликатности. Не могу я глазеть на людей! Даже на этих. Прошел и тут же остановился. Я не знал, что мне делать. Мысли бежали стремительной волной, еще быстрее, чем на работе в самой сложной ситуации. Тысячи вариантов возможных действий проскочили передо мной за несколько секунд. До этого я даже не подозревал, насколько плодовит может быть мозг. Мое дыхание почти остановилось, глаза раскрылись в два раза шире, чем обычно, и я постоянно чувствовал, что время стремительно ускользает. В толпе я легко мог проследить за ними. Подойти я хоть вплотную, они бы меня не замечали. Но что мне делать теперь, в этих безлюдных переулках? А что если где-то здесь и расположена Машина? Что если они идут прямо к ней? Хотя они, вроде бы, никуда не шли. Просто стояли посередине улицы и, смеясь доставали что-то из сумки.

Когда я услышал топот ног за углом переулка, меня охватила паника. Я развернулся и медленно пошел дальше. И услышал сзади запыхавшийся голос: «Как хорошо, что я вас догнал». Я обернулся. Мальчишка стоял передо мной и смотрел на меня с радостной улыбкой.

Признаться, я сперва не поверил его радости. Так уж я устроен, что не жду приятной реакции на себя любимого. Поэтому всё время ищу подвоха.

Он был высок для своего возраста, но не слишком. Одет в самую обычную зимнюю теплую куртку синего цвета с откинутым назад капюшоном и самые обычные черные джинсы. Всё это сидело на нем слегка мешковато. Из чего я заключил, что он худ. Впрочем, узкий подбородок и острые скулы говорили о том же. Что-то мне не верилось, что он специально надел одежду на два размера больше, как сейчас носят подростки. Не тот был покрой. Его короткие волосы топорщились на макушке забавным хохолком. «Наверняка с утра никак не может его уложить», – подумал я с усмешкой. Выражение его овального лица было задиристым, хитроватым, но, одновременно, необыкновенно мягким. Просто удивительно мягким! «Подвести бы глаза, подкрасить губы, надеть парик на голову – будет вылитая девчонка», – решил я. Интересно, говорил ему кто-нибудь об этом?

«В чем дело?» – спросил я медленно. Язык не очень мне повиновался.

«Вы не могли бы нам помочь? А то мы забрели в эту пустотень, и некого попросить. Хорошо, что встретили хотя бы вас».

Меня резанула эта его «пустотень», но я не подал виду, а сиронизировал:

«Хотя бы меня! Хм, попытаюсь хоть на что-то сгодиться».

Не знаю, как меня в такой момент хватило на иронию, но мальчишка вдруг страшно смутился.

«Простите! Я не имел в виду, то, что вы хотели сказать».

«Перестань! – оборвал я его. – Чем тебе помочь?»

«Вы не могли бы нас сфотографировать?»

"Jen něco? - Přimhouřil oči jsem. - No, takže i mé skromné ​​úsilí bude stačit. "

I zaoblené za ním roh. Stála jen pár kroků. Pravděpodobně šlo bez čekání na přítele. Soudě podle toho, co vypadat vrhla se na něj a uvědomil jsem si, že ona slyšela naše krátké dialog. Odsuzuje!

Nemohl jsem odolat, aby zlostně se jí do tváře, aniž by některý make-up stopuje jeho pálení očí. Bylo to tak, jak jsem očekával. A přesto, že to není absolutně. Nikdy jsem mohl vidět, že ve své mysli. Všechny mé pokusy představit její tvář skončila naprostým nezdarem. Vždycky jsem cítil na úrovni horkem vyzařovaným z ní jako vlna. Katedrála tepla od slunce června. Možná, že i na úrovni dotyku. Jako něco, co překvapivě světlé a čisté, dotek, který evokuje vzpomínky na předškolnímu. Stručně řečeno, celý život jsem si představoval jako Alice, o tom, jak to dělá slepý. A pak jsem uviděl oči.

Nebyl jsem mýlil ve svých pocitech. Ze to přišlo opravdu silný smysl pro obalující duši laskavosti, nechtěl jsem ji opustit na sekundu. Ale její vzhled byl nejsou obeznámeni se mi vůbec. Nikdy jsem na žádném ze svých snů a vizí nikdy neviděl tyto modré, široký-otevřené oči s dlouhými řasami a zvědavé oči, bez úhledný malý nos, ani tučný šarlatových rty před chladem v okamžiku, našpulenými káravě. Neviděl jsem a nemohl si představit, rychlost, s jakou se mění výraz v obličeji této sladké, plné vnitřním světlem. Takže, pokud si prostě musel čas všimnout si všechno kolem. A jeho omluvný úsměv na každého a zlého cizince v dlouhém černém kabátě s ním, s směšné brýlemi na úzkou tváří a tichu prázdných moskevských ulicích plněné světle smrtelně světle lucerny a mrazivé skvělý večer, který pak bude vzpomínat ještě dlouho, jak divně obraz světa.

Byla skoro stejně vysoký s jeho přítelem, a její zlaté vlasy, se zdá být stejně zlobivá jako on. A nyní pečlivě česané prameny rozptýlené volné vlny, Kolyshev hračka. Slabé sněžení-bílý kabát s bujnou límcem zesíťované vypadala přesně na obrázku, a utáhněte pás dal vosí pas dívku. To je mírně posunuta z jedné nohy na druhou, tančit v vysoké zimní boty a drží červený z chladné dlaně malého hnědého sáčku. V jeho druhé straně bylo něco černá a hranatá. Usmála se na mě a řekl velmi jednoduše a otevřeně: ". Děkuji za souhlas, aby nám pomohli"

Sakra, pořád slyším ten hlas! Žádá, ale s nejsvětlejší odstín přírody.

"Nejdřív mě učit, co stisknout - mě varoval - Nevěděl jsem nic o kluky v kamerách."

Jsem si uvědomil, příliš pozdě, že můj výraz je mohla upozorněn, ale zdá se, že nevěnují pozornost jejího možného významu. Samozřejmě, jak by dokonce podezření, že jsem schopen se dozvědět něco o nich?! Kolemjdoucí - a nic víc.

Oni jsou oba soupeří spěchal, abych to vysvětlil. Už tehdy jsem měl nápad ... Tak jsem předstírala, že je úplný blbec. Nechápala jsem, na dlouhou dobu v jejich vysvětlení. Po dlouhou dobu zkoumání zařízení. Na rozdíl od běžných Polaroid. Teprve mnohem menší. I když, já opravdu nevím nic o fotografování. S největší pravděpodobností, takové zařízení již existoval. Co nepřišel s Japonci. Jdi, únos své vynálezy! Ale já nevěřím, že v něm, že by měly být.

Oni vylezl po schodech před hlavním vchodem přímo naproti lampy, přičemž se stále tlačí a smál se.

"Tmavá, - řekl jsem, jen v případě, že - jste si jisti, uspět?"

"Nebojte se! - Zařval chlapa. - Stačí stisknout tlačítko ". Tady jsem si uvědomil, že můj nápad se nezdaří. Nemohu tajně dělat druhý snímek, stejně jako jsem chtěl. Zatímco první snímek nebude dostat ven, nedělejte následující, a do té doby je to příliš pozdě.

Oni objali kolem pasu. Mé srdce bolelo. Jak úžasné to bylo, ach, můj Bože! Jsem hltal oči postav v rámci vstupu do vrchlíku a chytil jsem myslel, že jsem neviděl nic v životě víc vzrušující. To je, když jsem si uvědomil, že oni jsou opravdu z jiného světa. V nejširším slova smyslu. Nevím, možná jsem příliš emocionální, ale přísahám, krásný pohled, než tyto dva jsem kdy viděl!

Blesk byl použit. Rám dosáhla téměř okamžitě. "Více?" - Zeptal jsem se s tajnou nadějí, ale oni byli běží ke mně.

"No, dost, - řekla - máme příliš mnoho snímků Navi ... vynaložené na jejich malém osobu."

"Řekni mi něco o sobě - ​​výzvu řekl a vzal můj stroj a snaží se vidět bledé světlo výsledného obrázku - můj člověk velmi významný. Řekl bych, je obrovský. Neberte na chlubit, samozřejmě, "- usmál a otočil se ke mně.

"Pasha, ne ukázat své nejlepší vlastnosti alespoň párty!" - Řekla se smíchem.

"Návštěva? - Jako bych byl překvapen. - Jste na návštěvě "?

"Nováčci - živý řekl, ne dávat jí ani slovo - rozhodla se setkat v hlavním městě dva tisíce."

"No, jak kapitál?"

"Není to špatné. Funny trochu, ale obecně platí, že očekávaný provoz. "

Přestal jsem být opatrný. Zajímalo by mě, do jaké míry budou schopni dosáhnout otevřenost?

"Co musel vypít příliš mnoho?"

"Máte pravdu," - on souhlasil s dívkou, a já v duchu blahopřál si k vítězství.

"No, věčný ruský problém! Vždy pití je vždy ... mít žízeň. "

"Možná, že po tom všem, ne vždy! - Řekla odpověď. - Ano, a dříve, v minulosti jsem také ne ... Myslím, osmnáctého století, v devatenáctém ".

"Chápu," - řekl jsem s ironií. Pak jsem si uvědomil, že jsem projít hranici a obrátil rozhovor k rámu.

"Výborně se stalo," - řekl s úsměvem a podal mi lepenkovou krabici.

"Ano, - řekl jsem -, že máte dobrý stroj."

"Čína!" - Řekl s podílem pýchy, a jen hrdinský úsilí mi dovolil, abych se o úsměv. S historií hospodářských vztahů to bylo zjevně není tak dobrý.

"Víš - zamumlala jsem, zamračil se, jako by se v meditaci. - Pokud jste na návštěvě, musíte být jisti, že fotit nejošklivější pomníku v Moskvě"

"Proč jsme nejošklivější památku?" - Zeptala se.

"Je to legrační," - Pokrčil jsem rameny.

"Alice! - Zvolal. - Musíme to vidět! Vzpomeňte si na všechny cenné atrakcí nějaký prezentační, ale všechny druhy různých selhání architektonické kuriozit a nejsou uloženy. Demolice a více budete nikdy vidět. Stejně jako pyramidy v Louvru. Je to mnohem zajímavější! "

Ale není prostý selský rozum - ten chlap! Ale to je horko. Vyhrkne.

"Paul! - Řekla přísně. - Co je to pyramida? Ona stále stojí na svém místě?! "

"Ach, ano," - Zaváhal, a já s ním, řekl: "Další?"

"Tak co je to monument?" - Obrátila se na mě s nadměrným nadšením v hlase.

"Chci říct," Peter ", samozřejmě. Tsereteli. No, pamatujte Shevchuk: "raskoryachishsya památka z plastu doma ..."?

Vypadá to, jako bych byl rád, aby je zesměšňovat. Dívali se na sebe a mlčky přikývl.

"No, tady, procházka po promenádě podél stěn a na. To je vidět z dálky. Uprostřed řeky je zázrak hole. Ano, a zdůraznil ".

Okamžitě začali dohadovat o tom, zda jít, nebo ne. Zdá se, že stejně jako v době, kdy skončila.

Upřímně řečeno, jsem začal s touto sladkou vodou houbičkou "Petera" pouze pro jednoho důvodu. Měl jsem, že zapomněl na obrázku, který je stále v ruce. Ale nezapomněli. Vzpomněla si. Díval jsem se tiše, jak je obraz se stěhuje do kapsy.

"No, je to čas," - řekla, tlačí jednotky do sáčku.

Byl jsem v euforii jednání, rozhovoru, který neměl cítit zklamaný. Myslel jsem, že jsem byl tak plný štěstí přes okraj. Více stále nemůže být vylezl.

"Znovu vysvětlil, jak se tam dostat?" - Zeptal se.

"Pojď, ukážu ti to."

Vyšli jsme z uličky znovu v Ilinka, a já jsem ukázal ve směru Kremlu.

"Vrať se na stejné ulici na Rudém náměstí ..."

Dívali se na pokyn svých gest. Stál jsem kousek za nimi, velmi blízko, a cítil směs vůní, vlevo šampon na jejich vlasech. Nebo jsou stále používáte minulost ... Chytil jsem pocity. Jejich přikývne, změnit výrazy ve tvářích, krátkých vět, úsměvu. A pak jsem udělal druhou šokující věc, která v noci. Byli příliš zaneprázdněn svými vysvětlení. Natolik, že jsem byl schopen vytáhnout fotografii z kapsy.

Upřímně řečeno, já bych nikdy bych dělat, pokud jsem dopadlo jinak! Ale nemohl jsem s ním rozloučit. V žádném případě nemohl! Ať se budu cítit poslední prase, ale musím mít alespoň malý kousek na světě, který je tak divoce toužil.

Pak jsem vzal dlouhý pohled, jak jdou. Zpět na přeplněné náměstí, energická opatření jsou sebejistí a šťastní lidé. V této době se začalo sněhu. Světlo a načechraný. Je tak těžké se s nimi setkat od svého příchodu do tohoto prázdného, ​​jasně osvětlené ulice s tmavými domů na okrajích a dvě ustupujících postav ve středu, mám slzy v očích! Znovu a znovu si pamatuji naše setkání, a ze všeho nejvíce před očima, je to obraz, jako by vyhlídka ulic sbíhají v Rudém náměstí, ale někde jinde, nádherný svět, který je napůl vynalezen pouze, a druhá polovina je tak skutečné, že hmatatelnější než i nyní. A možná, dokonce i její oči, když řekla: "Děkuji vám za souhlas, aby nám pomohli."

Co mě překvapuje - podařilo se mi od té doby o něm nikdo dostane volné?! Navíc, nějak se mi podaří zapomenout odstranit fotografii v jakýchkoli návštěvách mě. Možná, že prostě ještě nepřišla? Nicméně, jakmile budu mít výsledky vyšetření, opravdu bude kontaktovat ty z mých přátel, kteří mají zájem, jak jsem se najít důkazy podporující naši spekulaci. Já nevím, co budeme dělat dál, ale já půjdu až do konce. Jen ať se snaží, aby mě zastavit!

Dobře, udělal s vzpomínky! Je čas začít znovu pracovat. Měl bych mít čas dokončit dopis, do okamžiku, kdy je čas jít online. A ráno, dobře napsaná jakékoliv rasskazki. Dovedu si představit její tvář, když si přečíst můj nesmysl! Asi bych si myslel, že jsem nebyl moc dobře.

Tu noc spát jsem pravděpodobně není nutná, ale doufám, že spát zítra odpoledne.

--------

Spaní v ruce

Ale pokud chcete zadat,
Jak jste se seznámili, jsou ti, kteří se make-up?
Hello; Mé jméno je smrt.
BG.

Od té doby, jako osobní sonotron Alice se stěhoval do jeho úplné likvidaci, aby přehledně uspořádáno tematicky kazety pro něj rychle zlomený. Vždycky se změní na chaotický hromadu jakýchkoli záznamů týkajících se práce. Jakmile jde o hudbu, filmy nebo psihoinstallyatsy, Alice začala téměř šílenství, aby se zvedl mezi obrovský výběr různých stylů, pokaždé se snaží najít práci, která odpovídá maximálnímu jeho vnitřní stav v tomto okamžiku. V tomto ona byla plná kopií své matky, takže všichni v domě zavíraly oči svému umění, když se hudba dostala, například v kuchyni stroji.

S sonotronom o týden později tam byl stejný příběh. Domrobotnik hrůzou najít pásku, hromadí Murphyho nedaleko ALISIN posteli. Měl dojem, že před spaním Alice vyškolený šlehání těsta. Co se mu neporušila okamžitě stěžovat ALISIN otce. A on byl velmi zoufalý vidět na tváři profesora filozofické úsměv.

- Šla ve stopách své matky, - zamumlal robot vlezl do obývacího pokoje - by neměl být překvapen, kdybychom nyní začít Telesto broadcast "Letní sny".

Samozřejmě, že přehání. "Sny" nelze vložit do počítače. Byla to jedna z těch věcí, že lidský mozek má zkušenosti samoty. Ve skutečnosti, jen sonotron vzbudil v něm určité oblasti, a mozek sám se narodil v sobě požadovaný snímek. To byl hlavní rozdíl od stejného sonotrona psihoinstallyatsy vyvolané v mozku z vnější strany. V opačném případě by se lidé odpočívat ve spánku, a namočí si víc zkušeností.

Pozdě večer ve čtvrtek Alice, odpočívá nohu na podlaze na matraci gravitaci, pobavený tím, že žonglovat pět sonotronnymi kazety, házet je vysoko ke stropu. Snažila aby nedošlo k pádu žádné z nich, protože bytu páska na holé břicho propadne Alice ke slušné výšky, což nebylo moc hezké. Ona byla zapojena do této fascinující zábavy asi deset minut, psychicky se snaží na tuto dobu vyzvednout něco ze snů, které by se dokonce mírně oživit vzpomínky na ní zítra, by si nejraději vyškrtl ze svého života. Zítra přijde nudné parsování ALISIN znalosti v naprosto k ničemu pro biologii školních předmětů, jako je historie. Takže to, co se tito vědci se doporučuje zahrnout příběh v požadovaném kurzu?! Co na tom záleží, aby Alice prašné minulosti? Samozřejmě, že jsou jeho zajímavé momenty. Podílela se na nich několikrát. Ale to je tak - volitelný, nic víc! Jeho něco jako vědec, je v první řadě zajímají o budoucnost! А какой там король разбил кого при Бувине – это не Алисино дело! Филипп Август Иоанна Безземельного или наоборот. Зачем она вообще взяла эту тему о средневековой истории Европы?! Надеялась выехать на своем знакомстве с Ричардом Львиное Сердце? Их историка такими вещами не проймешь! Завтра он начнет нудным голосом внушать Алисе, что нельзя пренебрегать…

Кассета плюхнулась Алисе прямо на нос. От неожиданности она замерла. Тут же она поняла, что сейчас произойдет, и зажмурилась, тонко запищав от ужаса. Остальные кассеты посыпались на нее градом, приземляясь в самых неожиданных местах.

Губы Алисы скривились, и она чуть не расплакалась от досады. Весь мир был против неё! Часы показывали половину двенадцатого, она до сих пор не могла решить, что вставить в сонотрон, завтра она проснется не выспавшейся, с мутной головой… И вообще! Ей всё надоело! Сейчас она возьмет первую попавшуюся кассету… Ну, например, ту, что угодила ей в нос. А то вот-вот в дверях покажется домроботник и, подняв к небу свои манипуляторы, начнет причитать о том, что девочка себя убивает!

Кассета была без подписи. Даже без обозначения жанра. Не то, чтобы Алису это сильно удивило, у нее валялось с десяток кассет ее знакомых, которые не удосужились никак их обозначить. Скорее, стало любопытно.

«Что ж, появился хоть какой-то стимул заснуть», – подумала Алиса.

Мягкая горка сонотрона чавкнула, принимая кассета в себя и почти сразу засветилась изнутри оранжевым сиянием.

«Неопознанный жанр, – мягко пропел голос. – Предупреждение. Может содержать шокирующие сновидения».

Минут пять Алиса решала, стоит ли ей рисковать. На кассете могло оказаться всё, что угодно. От свободного парения под облаками до подвалов гестапо. Слишком различные вкусы были у ее друзей и знакомых. Ее одноклассник однажды синтезировал после уроков в школьной лаборатории кассету с походами римского легионера. Во сне во время осады одной из крепостей ему вылили на голову кипящее масло. Шок от происшедшего был столь силен, что когда он проснулся, то полностью ослеп, как будто бы всё произошло на самом деле. Конечно, ему восстановили зрение, но с тех пор Алиса остерегалась пользоваться самодельными кассетами.

Впрочем, казусы случались и с самыми, что ни на есть обычными «снами». Как-то раз Аркаша Сапожков, страстный любитель классической музыки, решил насладиться произведениями Густава Малера во сне. Конечно, он очень любил Малера, но после той ночи он не слушал его никогда в жизни. Более того, у него начиналась истерика, как только он слышал где-либо первые ноты «Песни о земле». Неизвестно на кого была рассчитана эта кассета, потому что Малер, без сомнения, хорош, но прослушать за раз ВСЕГО Малера – это было чересчур даже для Аркаши.

Однако сегодня у Алисы было авантюристическое настроение. Прищурив левый глаз и сжав губы в уверенную линию, она надавила на пульсирующий конус большим пальцем и, раскинув руки, едва заметно поплыла вверх, мысленно подправляя мощность поля под собой.

Сюрприз случился почти сразу. Никакого медленного, незаметного перехода от яви ко сну не было. Никакой колышущейся полудремы, скачков туда и обратно. Не было даже симптомов обычного сна – расслабления, замедления сознания, слипающихся глаз. Просто слабый свет из окна стал вдруг быстро тускнеть. Контуры комнаты всё более заволакивало полной тьмой, и Алиса почувствовала признаки беспокойства внутри себя. Она явственно ощущала, что вовсе не спит. Она отчетливо помнила момент перехода ко сну, она знала, что находится во сне – это был явный нонсенс, так просто не могло быть. Если только… Если только это не было предусмотрено создателем кассеты.

Сначала Гутти принял возгласы за голос работающего телевизора, но они никак не прекращались, и ему ничего не оставалось, кроме как набраться смелости и заглянуть в дом. Он не увидел ничего особенного в хорошо прибранной гостиной, но стоны доносились из дальней комнаты, и, когда он прошел в нее, его глазам предстала ужасающая в своей омерзительности картина. Комната не имела окон, что было неудивительно, так как кто бы ни являлся ее хозяином, у него хватило ума скрывать следы своей деятельности от людей. Весь пол, стены и даже потолок были покрыты бурой коркой от широких разводов и тысяч брызг человеческой крови, которая, по всей видимости, ни разу не смывалась за долгие годы. Все эти старые следы ужасных преступлений кое-где оказались забрызганы свежими кровавыми следами. Посреди комнаты стоял круглый, грубо вручную сколоченный стол, весь также пропитанный кровью, как будто морильной краской. Через стол были перекинуты кожаные и металлические приспособления, явно служившие для того, чтобы удерживать в неподвижности человеческое тело. Вокруг стола в полумраке комнаты Гутти удалось разглядеть лишь устрашающего вида станки и инструменты, вне всякого сомнения созданные лишь затем, чтобы довести искусство истязания до невиданных высот. Стоны же издавало жалкое подобие человеческого существа, прикованное к стене, и прикрытое лишь зеленым шерстяным одеялом. Когда оно подняло лицо, почему-то совершенно не тронутое орудиями пытки, то Гутти к великому ужасу узнал в нем свою младшую дочь. Увидев отца, та лишь вскрикнула и лишилась чувств. Обезумев от потрясения, Гутти намеревался тут же схватить ее на руки и доставить в ближайшую больницу, но не смог этого сделать, потому что освободить несчастную от цепи у него не было никакой возможности. Это, как оказалось, было и к лучшему, так как взяв ее на руки, Гутти наверняка нанес бы ей дополнительные травмы.

Единственное, что ему оставалось, так это немедленно вызвать скорую помощь и полицию. На счастье, и те, и другие прибыли незамедлительно. Еще в медицинском флаере, осматривая дочь Гутти, врачи пришли в ужас, обнаружив страшный, нечеловечески извращенный характер повреждений девушки. Сам Гутти просто не мог прийти в себя, и его пришлось буквально спасать от нервного шока. В больнице через некоторое время его дочь пришла в себя и на вопрос о преступнике, не колеблясь, назвала отца. Придя в недоумение, полицейский сначала не принял всерьез такие показания, приписав их помутненному в результате жутких пыток сознанию. Однако почти тут же в домике были найдены многочисленные следы, принадлежащие Гутти, и более никому другому. Еще через день полиция обнаружила и два других трупа – жены Гутти и его старшей дочери, также со следами пыток, закопанные прямо под кустами шиповника во дворе. Несмотря на такие явные улики потрясенный Гутти твердил о своей полной непричастности. Незамедлительно была проведена психиатрическая экспертиза, обнаружившая неоспоримый факт его душевной болезни. Совместная группа психологов и следователей шаг за шагом восстановила произошедшие события, начиная с момента вступления в брак Гутти и Оливии Монтале.

Как я уже говорил, вторая личность Гутти проявлялась тем сильнее и чаще, чем более душевных переживаний приходилось на долю первой. Чем сильнее разгоралась любовь Гутти к своей жене, тем активнее скрытая ипостась выражала себя. В основном, во вспышках ревности и агрессивного поведения. Разумеется, это приводило только к ухудшению отношений между супругами. Наконец, Гутти, точнее его второе «я» узнало, что жена намеревается тайно уехать, забрав с собой обеих дочерей. Воспользовавшись этим, Гутти дождался, пока Оливия напишет записку, долженствующую подтверждать свой отъезд, и связав, запер в подвале собственного дома. Возможно, поначалу у него и не было намерений причинить ей насилие. Но первое «я» Гутти, естественно, не подозревая, как обстоят дела, узнав об исчезновении жены, погрузилось в такую глубокую депрессию, что это не преминуло тут же сказаться самый пагубным образом. Скрытая личность приобрела маниакальные черты. Сознавая, что в подвале женщина будет скоро обнаружена, Гутти занимает пустовавший домик по соседству и ночью переводит жену туда. Надо сказать, что второе «я», в основном, действовало по ночам, тогда как днем настоящий или «первый» Гутти, покинув работу, зачастую спал едва ли не целыми днями напролет.

Далее маньяк в голове Гутти начал действовать самыми кровавыми методами. Соорудив в своем новом убежище целую пыточную камеру, он принялся применять свои «изделия» на собственной жене, что, очевидно, возбудило в нем нешуточное вдохновение, выразившееся в стихах. Утром Гутти нашел на своем столе листок с первым стихотворением, написанным кровью его почерком, но фактически ему не принадлежавшим. Однако он находился в таком подавленном состоянии, что зачастую не мог отличить сон от яви и, без сомнения, решил, что написал стихотворение в припадке душевной тоски. Если бы в издательстве сразу же догадались отдать листок на экспертизу, двух жертв удалось бы избежать. Но это не было сделано, и кровавая ипостась личности Гутти продолжала свои ночные изощрения. Каждое утро он находил на столе новые стихи и уже не сомневался, что пишет во сне. Несколько лет Гутти истязал свою жену самыми ужасными способами, и несколько лет поток потрясших весь мир стихов не прекращался ни на один день. Пока, наконец, Оливия не умерла. Прекратились ночные походы в соседний домик, прекратилось и творчество.

Далее история повторилась. Затаившаяся личность в голове Гутти, жаждавшая новых кровавых удовольствий, выбрала новую жертву и терпеливо дожидалась удачной для себя возможности. Как только старшая дочь оказалась в ее лапах, стихи полились свежим потоком. Однако, то ли девушка оказалась менее вынослива, чем мать, то ли маньяк переборщил с пытками, но старшая дочь умерла очень быстро. Тогда пришлось заняться и младшей, она как раз собралась, как и своя сестра, уехать для поступления в Университет. Через полгода после того, как она тоже оказалась в страшной комнате, бдительность скрытой личности Гутти притупилась, и, в результате, девушка оказалась спасена тем же человеком, что и мучил ее, однако ж, одновременно вовсе не тем.

За всё это время никто не хватился жертв, потому что и у Гутти и у Оливии не было близких родственников. Гутти вступил в брак, когда уже был в возрасте, Оливия же была сиротой с детства. Ее родители погибли. Друзей же жены Гутти фактически разогнал приступами своей ревности еще тогда, когда они жили вместе.

Разумеется, Гутти признали невменяемым и не отвечающим за поступки своего странного мозга. Его поместили в специальную лечебницу, где он, кстати, пребывает до сих пор, и почти вылечили. Не трудно догадаться, что он испытал, когда понял и поверил в то, что сделал собственными руками. Разумеется, он тут же попытался покончить с собой. Если бы не круглосуточное наблюдение, его давно уже не было бы в живых. Он практически здоров, но находится в постоянно зафиксированном положении, кормят его внутривенно и пытаются хоть как-то отвлечь от постоянной жажды смерти. Посетителей к нему допускают лишь под неусыпным контролем персонала, чтобы Гутти не было передано ничего, что могло бы даже отдаленным образом помочь ему совершить самоубийство. Да, он, между прочим, продолжает писать стихи. Ведь часть его второй ипостаси растворилась в первой. Конечно, это не тот уровень, что был раньше, но, тем не менее…

Я сказал «писать»? Не писать, разумеется… Как только ему освободили одну руку, и дали специальный мягкий карандаш, чтобы он не воткнул его себе в глаз, он тут же схватил зубами себя за палец, желая отгрызть все по очереди, за то, что они совершали. Теперь он просто надиктовывает компьютеру текст.

– Это… Это бесчеловечно… – прошептала Алиса.

– Что?.. Что ты говоришь?.. Так вот. Я рассказал тебе то, о чем не написано ни в справочниках, ни в аннотациях. В них тебе сообщат, что жена и дочери Гутти пострадали в страшной катастрофе. После обсуждения проблемы решено было скрыть истинное положение вещей. Представь себе ситуацию. Во всем мире миллионы людей наслаждались творчеством великого поэта, и вдруг обнаруживается, что на самом деле представляют из себя эти стихи. Ведь Гутти вплетал в них крики и возгласы мучимых им жертв! Некоторые свои четверостишия он умудрился вырезать прямо у них на коже! Это вызовет настоящий шок. У многих прямо может пострадать душевное здоровье. Такой переход от восторженного состояния к прямой своей противоположности попросту опасен! Поэтому решили замолчать истинную историю. Конечно, кое-что просочилось, но только в виде слухов, а кто же верит в слухи по-настоящему? Обычно люди принимают их за шепот завистников. Ты спросишь, откуда же тогда я знаю правду? Очень просто. Я должен ее знать благодаря своей профессии. Как это связано? Я ведь учитель литературы. Может случиться так, что кто-то из моих учеников узнает истину или часть ее из других источников. Я должен помочь ему воспринять ее правильно. Поэтому мне предоставили информацию, попросив, естественно, скрывать ее, кроме крайних случаев. Что я и делаю. И также надеюсь, что ты не будешь распространять ее дальше.

– Я не понимаю… – произнесла Алиса.

Она была ошеломлена. Всё время рассказа она сидела, распахнув свои голубые глаза, ни на секунду не отрывая их от собеседника, и не моргая смотрела отсутствующим взглядом, чуть приподняв брови от изумления. Больше всего ее поразил даже не сам рассказ, а то, что она подсознательно подозревала что-то такое и раньше. Сколько раз до этого ей хотелось поделиться с кем-нибудь своими впечатлениями от стихов Гутти, и никто не мог подойти для такой роли лучше, чем ее учитель. Но почему-то она снова и снова уклонялась от разговора с ним. Теперь она понимала почему. Она опасалась, что услышит от него что-то подобное. Что-то, ранящее ее непоправимо жестоко. Она совершенно не ощущала себя избавленной от магии стихов Гутти, не смотря на их ужасающую подоплеку. Теперь ею владело чувство, что она прикована к мертвецу. Она не могла вытеснить впечатлений от стихов из своей головы, но теперь уже не могла и с ними примириться. Алиса чувствовала, что учитель совершил роковую ошибку.

– Чего ты не понимаешь?

– Как?.. Как это всё могло произойти?! Как просмотрели его болезнь? Почему никто не обнаружил пропажи?

– Я же говорил…

– Ведь если бы он сам не нашел свою дочь, то она до сих пор бы… О, боже! И до сих пор бы выходили его стихи. Те стихи.

Алиса говорила что-то, но не слышала сама себя. Просто двигала губами, произнося какие-то подходящие фразы. Мозг защищался от шока, придумывая логические, привычные ему загадки.

– Почему они не дадут ему умереть?! Это же жестоко! Они обрекают его на мучения, хотя сами в свое время просмотрели болезнь.

Алиса встала и вышла из класса, не слыша более ничего, произносимого учителем вслед.

Зачем?! Зачем он рассказал ей?!

Ее мозг продолжал искать способов защиты, лихорадочно блуждая среди привычных будничных решений. Алиса всегда исправляла проблемы действием. Или почти всегда. Она пока что не умела по-другому. И на этот раз ничего не могло прийти ей в голову, кроме решительного, верно направленного действия. Попытаться исправить хоть что-то. Другой частью своих мыслей Алиса изо всех сил старалась удержаться от собственного воображения. Как только стихотворная строчка подкрадывалась к ней, словно змея, намеревающаяся ужалить, Алиса принималась решать в голове домашнее задание по алгебре. Она подсознательно ощущала, что стоит ей начать произносить про себя стихи Гутти, воображение попросту раздавит ее, затопит мозг яркими кошмарными образами и выжжет изнутри. Алиса буквально чувствовала над собой эту бурлящую тяжелую тучу, опускающуюся сверху ниже и ниже.

Так она оказалась на биостанции. Разговор с учителем длился долго, и, на счастье Алисы, домик был уже пуст. Она уселась за приборы и стала лихорадочно работать. Ей не хватало ее химии, но ее биология с лихвой возмещала этот недостаток. Она никогда до этого так не погружалась в работу. Ей казалось, что тело превратилось в автомат, пальцы летали над реактивами, как у пианиста, играющего Шопена, а мозг воспроизводил формулы словно под чью-то диктовку. Два часа пролетели для Алисы словно одна минута. Ее оторвало от работы чье-то прикосновение, которого она какое-то время вовсе не замечала. Потом она поняла.

За ее спиной стоял питекантроп Геракл, привезенный из палеолита, которого они кормили и воспитывали всей станцией. Он пытался поцеловать Алису так, как это любил делать только он – в шею под самым ухом, отодвинув локон золотых волос.

Алиса оглянулась и посмотрела в его мутные глаза. Словно впервые она прочитала в них, в оскале его слюнявого рта, во всей его позе что-то, на что раньше не обращала внимания. Или предпочитала не обращать. То, что она раньше желала принимать за примитивную ласку. Ей внезапно стало настолько отвратительно, словно ее с ног до головы окатили нечистотами. Рассказ учителя уничтожил, растоптал ее невинность, теперь она видела всё. Она обеими руками оттолкнула питекантропа от себя, он покатился по полу, не ожидая такой реакции и с обиженным воем бросился прочь. Из груди Алисы вырвался всхлип, она вскочила и подбежала к окну, желая вдохнуть свежего воздуха. Ей показалось, что она задыхается. На самом деле именно в этот момент прошел шок, не отпускавший ее до этих самых пор. Реакция была бурной и болезненной. Словно уровень воды в запруде поднялся недопустимо высоко. Алиса сползла на пол, рыдания били ее изнутри, как рваная пружина, однако ни капельки слез не появлялось на ее длинных ресницах. Она пыталась закричать, но в горле как будто застыл ком стеарина. Как рыба, выброшенная на раскаленный песок с крючком во внутренностях, она дергалась, стоя на коленях, пытаясь вывернуть из себя засевшую внутри боль. Наконец тело, устав от себя самого, выплеснуло терзавшее его чувство в виде потока слез и стона. Горечь, пришедшая со слезами, была похожей на избавление. Алиса ощущала, как светлеет у нее внутри, так, будто слезы вновь отмывали ее кристальную душу, возвращая ей утерянную чистоту. Поэтому она даже не пыталась остановиться, рыдая навзрыд, словно оплакивая весь расколотый мир. Она походила на Божество Плача своей безупречной, невинной красотой и откровенностью ничем не сдерживаемых эмоций.

Шок отпустил, но, проплакав много долгих минут, Алиса стала слабой, и пришел черед воображения. Оно набросилось на Алису, сжав в своих крепких тисках, и теперь уже она видела только иллюстрации. Жуткие, отвратительные иллюстрации к каждой строчке стихов Гутти. Они звучали в ушах Алисы, но теперь уже только как истерзанные крики жертв. Кровь, кровь была везде, и никакие слезы не могли ее смыть. Как в тумане Алиса поднялась на ноги, схватила со стола то, что так лихорадочно изготавливала и выбежала из домика.

На бульваре она впрыгнула в первый попавшийся флип и взмыла свечой вверх, утонув в обхватившем ее кресле. Ей было ужасно плохо, но она понимала, что в таком состоянии прийти домой значило устроить дома грандиозный переполох. Не хватало еще вовлечь во всё это родителей! Ей следовало хотя бы слегка успокоиться. На высоте ста метров она остановила флип и попыталась взять себя в руки. Это было почти невозможно. Воображение снова и снова бросало ей в глаза картинки, яркие, как в бреду. Если бы Алиса могла, она тотчас помчалась бы в Неаполь. Но исчезнуть вот так внезапно, на ночь глядя, не предупредив родителей? Это невозможно! И, самое главное, ее всё равно бы не пустили к Гутти. Было уже поздно, не смотря на разницу во времени. Но завтра она полетит обязательно. Утром же, отпросится из школы, и полетит. А сейчас ей предстояло стиснуть зубы и, не обращая внимания на кровавые следы вокруг, попытаться дома сделать вид, что всё в полном порядке.

На вопрос: «Ты чего так поздно?», Алиса ответила почти правду: «Занималась на биостанции». И сразу уползла к себе в комнату. На ее юном лице почти не осталось следов слез. Стол был завален раскиданными книжками Гутти. Алиса собрала их в высокую стопку с самым сосредоточенным выражением лица. Наверное, со стороны она выглядела деловито. На самом же деле Алиса едва сдерживала крик, так, словно брала в руки раскаленное железо. Она поднесла стопку к утилизатору и остановилась. Ее колебания длились долгую минуту. Потом она всё же покачала головой и вернула книги обратно на стол. Возможно, в ней сказалось почти врожденное уважение к книге, которое всегда испытывается в семьях интеллигентов. А, возможно, стихи Гутти держали ее крепче, чем она думала прежде. Она украдкой взглянула на свои ладони, словно ожидая увидеть на них следы крови и, до боли закусив губу, пошла на голос матери, звавшей ее ужинать.

Ложась спать Алиса сделала то, что она делала весьма редко. Она включила сонотрон. Прекрасно осознавая, что в противном случае спать ей этой ночью не придется. А если и случится такое чудо, то всё, что она увидит во сне, вряд ли можно будет назвать сновидением, освежающим голову. Однако даже эта мера не уберегла Алису от получаса бодрствования, которые она провела в постели, пока мягкое жужжание сонотрона погружало ее в другой мир. Сквозь полусомкнутые веки Алиса видела, как над ее головой медленно покачиваются распоротые тела, подвешенные к потолку, и кровь с них капает ей на лицо. Она уже примирилась с этим, примирилась со страхом утонуть в этой крови, погрузиться в нее целиком, примирилась с тем, что тела что-то шепчут безгубыми ртами. Она просто молча терпела и ждала спасительного биоэлектрического сна. Пока не почувствовала запах тысяч цветов вместо запаха свежей крови. Она поднялась посреди цветущего весеннего луга и пошла, раздвигая траву, к красно-белому маяку на берегу моря. Трава за ней сходилась обратно, подобно волнам, а ее босые ступни не приминали ни одной травинки.

Утром Алиса встала на полчаса позже, надела вместо привычного комбинезона шорты и футболку, бросила в сумку несколько необходимых мелочей, наскоро перекусила, и, нацепив кепку с длинным козырьком от яркого итальянского солнца, собралась выпорхнуть из квартиры. Отец остановил ее на пороге коротким вопросом:

– А школа?

– Я договорилась, – не моргнув глазом солгала Алиса.

Сегодня был удивительно легкий день. В том числе, для лжи.

– Куда ты?

– В Италию. Вернусь к ужину. Голодная.

– Ха! – усмехнулся отец. – Хотел бы я в годы своего детства иметь возможность вот так на день смотаться в Италию и обратно. Завидую.

– Ты хочешь сказать, я тоже буду когда-нибудь завидовать своим детям?

– Непременно. Особенно, если они характером будут на тебя похожи.

В клинике ей сказали, что надо подождать. И вообще, еще не факт, что Гутти согласится ее видеть. «Он перед вами отказал семерым, – сказали ей, – он мало для кого делает исключение».

Алиса сидела в светло-зеленом фойе и невидящим взглядом смотрела на большую репродукцию Тинторетто. Про себя она повторяла только две фразы: «Он должен меня принять. Именно меня, именно сегодня». Она не заметила, как произнесла это вслух. На ее счастье, по-русски. Нетерпение накатывало на нее волнами, то заставляя лихорадочно сжимать и разжимать ладони, сложенные на коленках, то снова отпуская, оставив в безучастном созерцании картин больничного быта.

Пока кто-то не сказал над самым ее ухом: «Проходите». Тогда она пошла вслед за кем-то в белом, по коридору к лифту, и ее нетерпение теперь уже терзало непрерывно, острой иглой застыв в ее груди. Перед самой палатой Алиса заметила узкие полосы сканеров. Ее просветили с головы до ног в один момент, пока она пересекала порог двери. Сумку отобрали тоже.

В палате было сумрачно. Одно большое окно наполовину закрыто жалюзи. Единственная кровать, теперь сложенная, как глубокое кресло, стояла за белой полупрозрачной перегородкой. Алиса сделала три шага до перегородки и оказалась прямо перед лежащим человеком.

Гутти оказался еще ниже ростом, чем представляла Алиса. А, может быть, всё дело было в глубине кресла. Или в глубине его переживаний. Он был почти уже лыс, лишь остатки всё еще густо-черных волос завивались над маленькими ушами. Крупный итальянский нос и небольшие усы в сочетании с круглыми выпуклыми глазами действительно придавали ему сходство с конторским служащим. Особенно учитывая его слабый подбородок. Он внимательно смотрел в плоский экран перед собой, не обращая внимания на посетительницу и слегка перебирал губами, очевидно, повторяя про себя какой-то текст. Его предплечья пересекали широкие повязки, а ладони были утоплены в специальных пластиковых рукавицах, укрепленных на поручнях кресла-кровати. Напротив него в кресле сидел невысокий мужчина в белом халате, скорее всего, дежурный врач и что-то быстро набирал на крошечном пульте в руке. Увидев Алису, он сперва основательно поводил по ней взглядом вверх-вниз, и лишь затем улыбнулся широкой улыбкой южанина, обнажив два ряда безупречно белых зубов. Алиса едва смогла скривить губы в жалком подобии улыбки от охватившего ее страшного волнения, и тут же перевела взгляд вновь на Гутти.

– Садись, – вдруг сказал он, так и не подняв на нее взгляда.

– Но…- развела руками Алиса, не видя ничего подходящего.

– В углу, – пояснил врач.

Алиса огляделась и действительно заприметила в углу небольшой больничный стул. Она совершила быстрый рейс в угол и обратно, и примостилась в двух метрах от кровати Гутти, с пылающим взором и сжатыми коленями.

– Должен тебе сказать, – проговорил Гутти (голос его был ворчлив, но очень разборчив), – что я слышал о том, как тебе удалось вытащить из беспамятства целую планету, уж не помню, как там она называется.

– Крин.

– Да, да, что-то в этом роде. Это правда?

– Это преувеличение. Я была не одна, к тому же ничего такого особенного я не сделала.

– Ну, да, разумеется, семья и школа учит скромности. Хорошо, забудем об этом. Хотя именно из-за этого я согласился поговорить с тобой. Мне стало занятно взглянуть на ребенка, способного возвратить память такому количеству народу сразу.

– Я же сказала…

– Да, да, можешь не продолжать. Ты читала мои стихи?

– Да, конечно.

– Я надеюсь, ты здесь не потому, что тебе надо подготовить школьный доклад?

– Нет. Я пришла вам помочь.

– Вот как? Любопытно. По крайней мере, в твоих устах это звучит не так уж невероятно.

Алисе послышалась издевка в его словах, но она решила не обращать на это внимания.

– Вы думаете, я обычная сочувствующая ваша поклонница? Ne. Я знаю вашу настоящую историю.

Алиса остановилась, чтобы посмотреть, как он отреагирует. Он впервые оторвал глаза от экрана и взглянул на нее. Алиса была готова поклясться, что его взгляд не отображает ни одной мысли, как будто она смотрелась в своеобразное зеркало.

– Что ж, это даже лучше. Тогда ты должна рассказать мне всю свою историю.

– То есть?

– Ну ты же знаешь всё про меня. Расскажи же, что меня интересует. Как ты прочитала стихи, что ты почувствовала, как ты узнала мою историю, что с тобой случилось потом?

– Зачем вам это?

– От этого зависит, сможешь ли ты мне помочь или нет.

– Это долго.

– Я никуда не тороплюсь, как видишь.

– Ладно, хотя я не уверена, что у меня получится.

– У тебя получится.

Тогда Алиса принялась рассказывать ему. Про свое первое знакомство с его стихами, про учителя, про другие стихи, про то, как учитель попытался вытащить ее из того состояния, в которое она погрузилась, про то, в каком шоке она была от истории. Не рассказала она только то, что делала на биостанции за лабораторным столом. Гутти слушал молча, не прерывая ее ни единым вопросом, и не пытаясь помочь. Просто смотрел на нее не мигая, изредка шевеля тонкими губами. Доктор в кресле, казалось, вообще не обращал внимания на их беседу.

Под конец Алиса спросила:

– Это правда, что вы пытались покончить с собой?

– Правда.

– Я вас понимаю.

– Я вот что тебе скажу, Алиса. Может это будет не слишком-то вежливо, но твой учитель – дурак! Он ничего не понял. Совсем ничего.

Алиса невольно вздрогнула. Она вдруг разглядела сейчас на лице Гутти ту, вторую личность, проявившуюся во внезапной вспышке эмоций.

– Что вы имеете в виду?

– Я о его бреднях на счет сосудов и напитков, которые в них наливают. Он не разглядел самого главного. То, что почувствовала ты. Знаешь, мне приходило несколько писем от людей, подобных тебе. Которые поняли истинный смысл стихов. Быть может ты и не осознаешь этого, но по тому, как они подействовали на тебя, я вижу, что ты поняла. И ты – единственная, кто отважился после этого приехать ко мне. Ты ведь русская?

– Да.

– Хм, у вас – русских – удивительно развита интуиция, – сказал Гутти по-русски, – почти как у итальянцев.

И слегка улыбнулся.

– Вот я и подумал, что только такой человек и может мне помочь.

Врач впервые взглянул на Алису заинтересованно. Похоже, беседа привлекла, наконец, его внимание.

– Я тут лежу уже довольно долго, и у меня полно времени, чтобы обдумать многое. Знаешь, Алиса, единственное, что может хоть как-то оправдать смерть моей жены и дочери – то, что люди поймут истинное значение этих стихов.

– Вы думаете? Тогда объясните мне. Я не понимаю вас.

– Ты не понимаешь. Но ты чувствуешь. А это важнее. Ну, вспомни только: эти стихи читают миллионы людей во всем мире. И чувствуют их тайную силу и величие. Неужели все эти люди – чудовища? Неужели ты тоже – чудовище, которое способно лишь наслаждаться чужими страданиями? Ne. Это вовсе не так. Постарайся понять, что эти стихи принадлежат не совсем человеку, их нельзя оценивать человеческими критериями. И поэтому в них скрыто нечто большее. Некий намек, как будто полог тайны приподнялся. Накал страданий, что был в той маленькой комнате, слился, сконцентрировался в стихах, перемешавшись со странным сознанием и вызвал к жизни нечто совсем новое, обращенное напрямую к нашим эмоциям. Так, будто сумасшедшему удалось сделать то, чего не удавалось всем гениям на протяжении человеческой истории. Выразить любовь и страдания словами. Реально их овеществить в материальную форму. Знаешь, о чем это говорит? О том, что все мы связаны. Все мы, как бусины надеты на одну и ту же нитку. Ты понимаешь, о чем я?

– Я стараюсь…

– Старайся, старайся, девочка! Как только ты поймешь меня, все твои кровавые образы уйдут. Старайся разглядеть, что есть вещи, независимые от нашего сознания, которые мы только считаем нашими. Тогда, читая эти стихи, ты будешь отделяться от своей личности. Некому будет страдать. Некому будет видеть страдания. Просто одна общая нить, одна общая жизнь. Тогда смерть не имеет значения. Тогда каждый возвращает утерянную невинность. Становится подобен ребенку.

– Я… Я должна сама это почувствовать.

– Почувствуешь. Обязательно почувствуешь.

– Спасибо вам! Теперь я вижу, что приняла правильное решение.

Алиса встала. Доктор бросил на нее вопросительный взгляд.

– У меня ничего нет, – развела руками Алиса, – я просто хочу его поцеловать. Он так много для меня открыл.

Доктор пожал плечами. Алиса сделала шаг, демонстративно завела руки за спину и наклонилась к лицу самого странного Алисиного современника.

Его тяжелое дыхание было наполнено запахом медикаментов и чеснока. Его жесткие усы укололи ее нежную кожу. Она закрыла глаза, и прикоснулась губами к его губам. На лице Алисы не дрогнул ни один мускул, когда она языком достала из-за щеки маленькую пластиковую горошину и протолкнула ее между жестких губ Гутти.

Когда она выпрямилась, то увидела, как одно из его век насмешливо прищурилось. Он оценил ее ход.

– Я помогла вам? – спросила Алиса.

– Помогла. Я благодарен тебе… за всё.

– Теперь решение за вами.

Ни о чем, кроме своих экспериментов. Мозг, этот сумасшедший мозг расков с Капеллы! Эта потрясающая загадка, на которую она наткнулась, копаясь в научных ежегодниках своего отца. Что такого в нем было, что он позволял своим обитателям предвидеть будущее? Обыкновенная с виду ящерица заранее знала, что с ней должно произойти через минуту, час, иногда даже месяц. Кто знает, что в земных рептилиях не скрыта та же способность? Надо было проводить тысячи лабораторных опытов. Нет, Алиса решила обойтись простыми методами! Внедриться в мозг рептилии самой. Это было возможно одним единственным способом – обменом через толщу времени. Отправиться сразу в царство рептилий – в мезозой. И на собственном опыте почувствовать все прелести пребывания в шкуре ящерицы.

Последнее, что она помнила, прежде чем закрыть глаза – голубой светящийся потолок позади курчавой шевелюры Ричарда Темпеста. Когда глаза распахнулись – это уже были чужие глаза – слегка близорукие глаза Марии Аверкиной, московской школьницы, временно живущей одной-одинешенькой в московской квартире в конце 1989 года.

Сперва она не поняла. Почти ничего не изменилось, только в нос ударил какой-то кислый неприятный запах. Зато потолок был почти таким же голубым. Когда Алиса повернула голову, то увидела, как тусклые лучи осеннего солнца пробиваются сквозь голубую грязную занавеску. И начался кошмар!..

Сперва она ждала. Сразу, конечно, поняла, что произошло. Ее сознание отправили НЕ ТУДА. Было досадно. Потеряна куча времени. К тому же, на затее с рептилиями можно ставить жирный крест! После такого ЧП институт на долгий период вообще перекроет все обмены. Но время шло, и когда миновали первые сутки, Алиса начала понимать, что случилось нечто ужасное. Нечто, гораздо более худшее, чем просто ошибка адресата транспортировки. Так называемый, перекрестный обмен. Это означало, что, по какой-то причине, произошел одновременный перекрестный перенос сознаний разных существ из разного времени. Подобное было до этого один-единственный раз и стоило жизни человеку. Когда его всё-таки нашли временщики там, где он оказался, его уже убили. Алисин случай был гораздо хуже. Она рассуждала с нервной дрожью о том, как бы это могло быть.

Ее сознание оказалось в 1989 году в теле неизвестной временщикам девочки-подростка. Сознание девочки оказалось в неизвестном теле в ее времени. Сознание этого неизвестного переместилось в мезозой, а сознание ящерицы из мезозоя в ее, Алисы, тело. В этом случае, найти Алису практически невозможно. Ящерицу не допросишь. Если девочка окажется достаточно сообразительной и поймет все выгоды обмена, не станет объявляться, найти ее тоже невозможно. Все миллиарды жителей Земли не изучишь. Поэтому Алиса останется здесь навсегда. До самой смерти. Если бы временщики нашли выход, они уже прибыли бы за Алисой, либо устроили обмен. Но уж коли этого не произошло сразу, значит никогда не произойдет. Что случилось с сознанием несчастного, попавшего неожиданно в тело ящерицы в триасовом периоде – об этом Алиса даже не хотела задумываться!

Если бы тело, в которое отправили Алису, было бы старым, будущих мучений предстояло бы значительно меньше! Но она оказалась в обличье практически своей ровесницы – и теперь ей суждено было ползти длинный путь по унылым дорогам истории, известной Алисе из книг и учебных занятий. Дорогам, которым предстоит петлять еще так долго, прежде чем они выйдут на широкую трассу положенного пути. Алиса знала, что не доживет в этом теле даже до дня собственного рождения. Какая ужасная, отвратительная ирония! Всё, в ее случае, сложилось одно к одному. Если б она решила меняться не с рептилией, а хотя бы с обезьяной, с ней вместе послали бы прибор экстренной связи. Он давал гарантию на случай потери в прошлом или вот такого обмена. Прибор путешествовал вместе с сознанием в виде излучения и материализовывался рядом с хозяином. Это требовало гигантских энергозатрат, но безопасность считали превыше всего. А Алиса? Ну как рептилия вызовет помощь?! Как ящерице таскать прибор с собой, чем держать его? И вот – она здесь, без всяких надежд!

Предмет действительно напоминал сомкнутую раковину моллюска. Он был темно-лиловым, и от него исходили едва уловимые волны слабого тепла. Даже нет, не тепла, а какой-то странной очень мелкой вибрации, слегка раздражавшей кожу и напоминающей тепло. Гуров сделал несколько безуспешных попыток открыть странную раковину. Лезвие ножа тоже не смогло войти между плотно подогнанными створками. Покрутив предмет в руке, Гуров вдруг потерял к нему всякий интерес и бросил на полку. Он отправился на кухню, утолять на время отложенный голод. Мать священнодействовала у плиты.

– Вынеси ведро, – бросила она, даже не обернувшись, – почему об этом напоминать постоянно приходится?

– Может, сперва ужин? – жалобно протянул Гуров.

– Если тебе приятно нюхать во время еды объедки и разводить тараканов по квартире – пожалуйста! Но только не у нас в доме.

Гуров вздохнул и поплелся натягивать куртку и ботинки. Снова предстояло выйти под усилившийся дождь и пробираться между холмиками грязи, развезенной колесами мусорки, каждое утро выруливающей посреди тесных дорожек двора.

Он взял ведро и спиной выполз в подъезд, прикрывая за собой дверь. Когда он обернулся, то увидел перед собой Марию. Это было похоже на дежа вю. Снова, как и утром, она стояла в дверном проеме. Правда, на ней, в этот раз, была заношенная болоньевая куртка. В одной руке она держала доверху наполненное помойное ведро, а в другой еще и целлофановый пакет с мусором. Когда Гуров внимательней присмотрелся в полумраке подъезда, он с удивлением увидел, что Мария положила в мусор несколько пустых бутылок.

«В ее ситуации каждую копейку беречь надо! – подумал Гуров с укоризной. – Беспечная душа!»

– Привет, – сказал он вслух, чувствуя какую-то непонятную неловкость. Раньше такого с ним никогда не было.

– Привет, – ответила Мария и вдруг слабо улыбнулась.

Гуров поразился, какая приятная может быть у нее улыбка, и как сильно блестят ее глаза даже в полутьме. И, что еще больше удивило Гурова, она вовсе не выглядела застенчивой, как обычно.

– Что с тобой случилось? – спросила Мария.

Он не понял вопроса и недоуменно уставился на нее.

– У тебя на щеке… Я не могу понять, но, по-моему, там кровь.

– Что?… Ах, да! – он только сейчас вспомнил о расцарапанной веткой щеке и схватился за нее, ощущая слабое пощипывание и влажность не до конца запекшейся крови.

Это движение руки Гурова вызвало у Марии странную реакцию. Она вдруг инстинктивно дернулась, словно в желании схватить его за руку, но потом, как будто бы сдержалась. Вместо этого она сказала:

– Что ты делаешь?! Грязными пальцами хватаешься?! Заразу занесешь!

Такого тона Гуров никогда не слышал у Марии раньше. В нем звучала спокойная уверенность, почти властность. И Гурову понравилась подобная перемена в ней. Но что ответить на эти слова, которые он мог услышать лишь исключительно от матери, он не знал и просто пожал плечами. Но Мария удивила его еще больше.

– Зайдем ко мне, – предложила она, – я хотя бы промою рану. У тебя есть какие-нибудь антисептики?

Гуров просто опешил. И не только потому, что раньше и представить было невозможно, чтобы тихоня Мария пригласила бы кого-нибудь к себе в гости, да еще с подобным странным предложением. Но ведь она прекрасно знала, что у Гурова дома полно лекарств. О том, что его отец – известный хирург, знали не только соседи из подъезда, но и в ближайших домах. И уж, конечно, знала об этом и Мария, которая сама просила его отца о помощи с лекарствами.

– Нет, нет, не надо, – пробормотал он. – Оставь, ерунда это всё! Приду домой, промою. Всего-то какая-то царапина! Говорить не о чем.

– Как знаешь, – смирилась Мария и пошла вниз. Гуров двинулся следом.

На улице уже поливало, как из ведра. Темные струи дождя колыхались в белесом свете редких фонарей. Гуров сразу набросил на голову капюшон. Сверху тут же раздалась барабанная дробь крупных капель. У Марии не было капюшона, и она просто приподняла повыше воротник куртки. Прямо перед ступенькой порога скопилась глубокая лужа. Пришлось обходить ее по тонкому бордюру вдоль качающихся под натиском холодного ветра веток сирени. Гуров шел сзади и неожиданно для себя залюбовался уверенно балансирующей впереди тонкой фигуркой в неуклюжей куртке. Ветер бросал на нее всё новые пригоршни водяной дроби, но ни на йоту не мог отклонить от вертикали ее корпус. Гуров качался из стороны в сторону, пока наконец, засмотревшись на Марию, он не влетел ногой в глубокую лужу. Ботинок погрузился целиком, и теперь вода хлюпала в нем, неприятно холодя ногу.

От грязи перед помойкой было никуда не уйти, и они по очереди скакали по проложенным каким-то доброхотом доскам к вонючим контейнерам. Уже на обратном пути Гуров почувствовал стыд. Он подумал, что мог взять у Марии хотя бы пакет, не говоря уж о том, что стоило вообще оставить ее дома, раз он всё равно шел выбрасывать мусор. Захватил бы и ее тоже. Видел же, что у нее даже капюшона нет. А теперь она еще простудится после такой прогулки. Они забежали в подъезд, и Гуров встревожено взглянул на ее мокрую голову.

Она обеими ладонями стряхнула воду с лица и выжала длинные волосы. С них текло обильным потоком. Эти ее простые действия внезапно вызвали в его груди какую-то знакомую волнительную дрожь. Ему вдруг захотелось… (Что? Схватить ее за плечи и впиться губами в ее тонкий рот?) Он не посмел себе в этом признаться.

Дома Гуров, наскоро проглотив ужин, улегся на диван у себя в комнате и уставился в потолок. Что, собственно, с ним такое происходит? Почему вдруг эта невзрачная девчонка превратилась в огромный магнит, концентрирующий на себя все его мысли? В ком произошла перемена – в ней или в нем самом? Что такого нового он разглядел? В голове Гурова еще и еще раз прокручивались слова, сказанные ею в подъезде. На миг ему показалось… Из-за полумрака ее лицо было видно так слабо. Ему показалось, что это – вообще не Мария. Дикая мысль, но он на какую-то долю секунду вдруг подумал, что обознался. Что встретил объявившуюся, ранее не известную, ее родственницу.

Дождь успокаивающе шептал Гурову сладкие фразы. Осознание того, что Мария сейчас совсем одна в пустой квартире, приятно щекотало нервы. Его фантазия разыгралась, и он погрузился в сон под аккомпанемент подростковых эротических грез.

Этот парень из квартиры напротив глядел на нее сегодня как-то странно. Что-то она сказала не то. Или сделала. Он, получается, ее первое знакомство в этом мире. Алиса подняла голову и всхлипнула. Сколько еще будет таких знакомств.

Она сидела на замусоленной продавленной тахте, стоящей в углу комнаты перед старым едва бормочущим черно-белым телевизором, который, видимо, бывшей хозяйке просто не удалось никому продать. Обняв собственные (нет, нет, чужие!) колени и положив на них острый подбородок. Одна в целом мире! Пожизненная заключенная в городе, похожем на древние антиутопии. Барабанная дробь дождя о жесть подоконника за окном была гимном этого города, его торжественной песнью, но для Алисы она звучала реквиемом. Напряжение, с которым она вжималась сама в себя, пытаясь уйти от тоскливой действительности, заставляло звенеть ее мышцы. Наконец тело устало подчиняться приказам не замечающего его разума и заставило Алису расслабиться и прилечь, положив голову на обшитую свалявшимся бархатом маленькую подушку. Глаза Алисы закрылись, и она поплыла в мир без мыслей, отпустив поток слез, сдерживаемых мозгом. Они потекли сначала просто, как вода. Но горечь и обида заполняли тело всё больше, в груди поднялась волна тяжелого вздоха, вырвавшегося наружу, как рыдание, и Алиса уткнулась в подушку, вдохнув застарелый запах горелого табака. Ее тонкие плечи задрожали в такт рыданиям. Обреченность закручивала Алису внутрь себя всё быстрее и быстрее, как огромная воронка жгуче-соленой, словно ее слезы, воды. Пока сон не погладил ее разметавшиеся волосы своей милосердной рукой.

Ее разбудила оглушительная трель раздражающе громкого звонка огромного зеленого телефона. Несколько десятков секунд Алиса не могла понять, за что домроботник проводит над ней подобную экзекуцию, пробуждая таким нетактичным образом. Потом мысли пришли в относительный порядок, весь ужас положения предстал перед Алисой со всей своей очевидностью, и земное тяготение словно увеличилось в пять раз, настолько сильно ее придавило осознание своей несправедливой и страшной участи. Тем более, по сравнению с только что виденным сном.

Во сне она стояла на выпирающей в пропасть скале, где-то в центральной Африке, и наслаждалась крошечными освежающими брызгами, тучей висевшими в воздухе, поднимаясь над обрушивающимся с порога на порог водопадом. Поднимаясь в зенит, солнце немилосердно жгло Алисину золотую макушку, под ногами развертывалось темно-зеленое море африканских джунглей, водопад шумел весело и мощно. А Алиса спорила о чем-то важном с Аркашей Сапожковым. Она была в ударе, парировала все его выпады в сторону Алисиной важной идеи, мысли текли легко и быстро, подобно этому водопаду и, при этом, Алиса умудрялась не отвлекаться от созерцания красоты вокруг себя. Такое могло быть только во сне, когда совмещаешь одновременно два таких разных процесса. Ее мозг и ее чувства реагировали одновременно не мешая друг другу, что всегда было Алисиной давней мечтой. Во сне она осознавала, что достигла, наконец, этого состояния…

Телефон не успокаивался. Сперва Алиса была просто не в состоянии разговаривать. Пробуждение в тоскливом мире разбило сердце Алисы на тысячу мелких осколков. Из ее легких мог вырваться лишь стон. Потом она просто отказывалась встать. Ей не с кем и не о чем было говорить по этому телефону. Который всё не унимался. Замерев на минуту, он снова стал звонить. Звук настолько раздражал, что Алиса всё-таки решилась прекратить мучение собственных ушей и нервов, и подняла тяжелую трубку. Пару секунд перед ее внутренним взором бежали кадры старых фильмов. Она пыталась вспомнить, что надо говорить, в качестве приветствия. Это не понадобилось. Трубка заговорила первой…

Алиса долго тихо слушала, что говорит трубка, изредка вставляя односложные ответы. Она не пыталась возражать, не зная, что надо возражать в таких случаях, впрочем, ей было почти всё равно. Звонили уведомить ее, что завтра заедут за ней, чтобы забрать в приют. Сказали, чтобы она собрала вещи. Долго объясняли, какие. Всякий раз, когда ее называли чужим именем, Алиса невольно вздрагивала.

Она не ожидала, что это произойдет так скоро. Умом она понимала, что ей придется это сделать. Она должна чем-то питаться, ей нужны какие-то вещи, вроде бы еще надо платить за проживание. Никаких денег нигде в квартире она найти не смогла, кроме нескольких мелких монет. Ее знания и умения здесь никому пока еще не нужны. Конечно, она могла ухаживать за животными, в принципе, наверное, смогла бы даже работать медсестрой, но это было невозможно в мире с дискриминацией людей по возрастному признаку. Всякий раз Алиса натыкалась в этом мире на острые углы преград и заборов. Если она не согласится жить по законам этого варварского порядка, она, скорее всего, быстро погибнет.

«Ну и пусть! – мысленно махнула она рукой. – Всё лучше, чем отвратительное прозябание в их гадких приютах!»

Ей претила одна только мысль о том, что кто-то будет управлять ею, распоряжаться ее временем, указывать ей, что делать. Алиса давно считала себя вполне взрослой. Как она может подчиняться невежественным, грубым людям, понятия не имевшим о настоящих знаниях и культуре?! Которые обращаются с детьми, как с глупыми животными! Можно бежать. Но куда? Она не знала здесь ничего. Рано или поздно ее поймают, и тогда наблюдение за ней будет вдвойне невыносимым. Наверное, есть какие-то способы… Всегда бывают способы. В любом мире. Но Алисе они были не известны. И времени на изучение не было. Не у кого было попросить помощи. Она никого не знала. Кроме… Но он такой же подросток. Он ей не помощник. Ни в одно слово из ее рассказа он не поверит. Впрочем, может он-то как раз и поверит? Может ей повезет во второй раз, как тогда, полтора года назад? Может, у него влиятельные родители?

Алиса уцепилась за эту мысль, как за свою последнюю соломинку. Она буквально воочию видела ее, одиноко колышущуюся на берегу отвратительного болота, в которое она медленно погружалась. Один шанс из тысячи! Чтобы избежать хотя бы участи несчастной сиротки в доме милосердия.

На этот раз Гуров не замечал города. Не замечал прозрачности воздуха и унылых лиц с зонтами, наклоненными против порывов ветра, бросавшегося сегодня на людей с остервенением старого цепного пса. Гуров быстро, размашисто шагал по мокрым мостовым, с ходу перепрыгивая широкие лужи. Он не снял капюшона, играя с собой в игру, под названием «Человек в скафандре». Отгородясь от Москвы, Гуров стремительно плыл сквозь волны жителей, не замечая окружающего, и не замечаемый им. Его разум больше не пытался развязать сложные узлы чувств, наплетенных вчера его сердцем. Лучше он просто пойдет вдоль течения и посмотрит, что там ожидает его в конце. Несколько раз такой подход приводил его к правильному решению. Почему бы не попробовать и теперь? Тем более, что это так приятно!

Его предчувствие предсказывало ему скорую встречу с Марией. В конце концов, это и не было удивительно. Они жили на одной лестничной клетке, он всегда видел ее почти каждый день. Но теперь встреча с Марией имела для Гурова совсем другой, значительный смысл. Он внутренне убеждал себя в том, что дело в ней самой. Освободившись (как бы страшно это ни звучало) от своей опустившейся матери, Мария могла начать по-настоящему проявлять собственную натуру. Гуров от души ей этого желал. Он не хотел снова увидеть на ее лице всегда раздражавшую его покорную стыдливость. Гуров вспомнил о том, что скоро Марию должны забрать в детский приют, и его эйфорическое настроение несколько угасло. Впрочем, не все пути отрезаны. Если он очень захочет, он найдет ее. Если ему это понадобится. Если она настолько станет ему нужна.

Проходя мимо своего дома, он поднял глаза и вдруг увидел ее лицо в окне. Это было так приятно и неожиданно, что губы Гурова сами собой разъехались в глупой улыбке. Он совершенно непроизвольно остановился, взмахнул рукой в веселом приветствии, а потом сделал другой непроизвольный жест. Он внимательно огляделся, убеждаясь, что за ним никто не наблюдает. Гуров опустил голову и, покраснев, направился к подъезду. Он очень хорошо понимал, что стыдится собственных чувств к Марии. Он не хотел, чтобы о них узнали другие, особенно ребята из его двора. Гурова могут поднять на смех. Мария была слишком невзрачным персонажем и, часто, поводом для насмешек, в отличие от Гурова, всегда имевшего уверенный статус своего парня. «Белой вороной», даже из-за Марии, он становиться не собирался.

Она ждала его, приоткрыв дверь. Гуров был несколько разочарован, увидев ее при свете дня. Ему хотелось, чтобы изменения коснулись ее внешности более значительно. Но, когда она заговорила, Гуров об этом уже забыл. Ее голос зазвучал уверенно и с такой внутренней энергией жизни, что сразу заворожил Гурова:

– Привет! Слушай, у меня к тебе просьба. Не смог бы ко мне заглянуть на минутку? Тут требуется кое-что передвинуть, а у меня сил не хватает.

Первым его желанием было немедленно отозваться на просьбу. Но он удержался, соблюдая некоторую солидность своего статуса. Он не должен сразу бросаться за ней. Пусть она видит, что он спокойно принимает решения. Проявляя холодность, Гуров частенько добивался успехов у девчонок там, где другие не могли ничего сделать ни безумным нравом, ни подарками. Прием был прост, но срабатывал практически всегда.

– Ты знаешь, – сказал он раздумчиво, – конечно, я помогу тебе. Да, думаю, через пятнадцать минут я смогу зайти. Максимум, через двадцать.

– Прекрасно! – улыбнулась она. – Только вот еще что… Ты сахара немного не захватишь? А то я тебя даже чаем напоить не могу!

Ее тон был так спокоен и ироничен, при этих словах, что развитая интуиция Гурова взвилась на дыбы. Ему на мгновение стало жутко. Никогда, никогда не сказала бы Мария таких слов с таким олимпийским спокойствием на лице! Он просто кивнул головой и отвернулся к своей двери, гремя ключами, чтобы не выдавать своих чувств. Это просто какая-то ерунда! Не может человек ТАК измениться за три дня!

Мысли Гурова путались. У него даже появилось намерение не ходить к ней. Но потом он одернул сам себя, понимая, что поступит просто по-свински! В глубине души он хотел пойти, его, к тому же, стало мучить и любопытство. Он быстро переоделся, сбросив ненавистную школьную форму. Забежал на кухню, перехватить чего-нибудь из еды. Насыпал песку в прозрачный целлофановый пакет. Подумав немного, прихватил с собой еще с десяток шоколадных конфет из набора «Ассорти», лежащего на холодильнике. Мать будет ругаться такому опустошению, но он сейчас об этом вообще не думал.

Открыв дверь, он хлопнул себя по лбу и вернулся за ключом от квартиры. Потом вышел на лестничную площадку, прислушался к тишине подъезда, разбавленной глухим шумом города и быстро нажал кнопку звонка.

Она зачесала волосы назад, обнажив высокий лоб, под которым необычно ярко горели ее карие глаза. Она слабо улыбнулась, чем напомнила ему старую Марию, и жестом пригласила к себе.

Гуров был в этой квартире лишь однажды. Достаточно недавно, когда его попросил помочь отец. Мать была против, но отец настоял, сказав, что сын достаточно взрослый, чтобы понимать определенные вещи. Мать Марии – опустившаяся алкоголичка – частенько приводила подобных себе друзей, с которыми устраивала отвратительные попойки. Нередко после них кому-то из пьяной компании становилось плохо. Так как «скорая» чаще всего наотрез отказывалась выезжать по подобным вызовам, приходилось обращаться к отцу Гурова. Тот никогда не отказывал, даже если приходил домой после сложных операций выжатый, словно лимон. Обычно он ходил один, но тут, незадолго до того, как мать Марии увезли в больницу, он попросил Гурова помочь дотащить кого-то из ее друзей до кровати. Тогда Гуров достаточно насмотрелся на убогий быт этой квартиры. Засаленные обои, пол, усыпанный окурками, рыбьими скелетами и обрывками бумаг. Куча пустых бутылок в углу. Древняя, наполовину поломанная мебель, мерзкий запах, разбросанные в беспорядке вещи. Марию он не видел. Она или заперлась на кухне, или болталась на улице, не желая наблюдать сцену очередной грязной попойки.

Теперь Гуров был приятно удивлен. Почти что исчез застарелый запах квартиры. Как уж Мария умудрилась за это время так хорошо всё проветрить, он не понимал. Пол оказался практически чист. И хотя линолеум во многих местах был покрыт прожженными дырами и исчерчен черными полосами, но грязи на нем не было. Разбросанные вещи больше нигде не валялись. Гуров понял, что недаром увидел вчера вечером Марию с кучей выносимого мусора в руках. За эти дни она превратила квартиру, похожую на свинарник во вполне сносное жилье.

Гуров крутил головой, проходя в комнату и удивленно качал головой. Когда же он увидел отмытую до блеска газовую плиту и холодильник, то просто почесал в затылке. У него в голове не укладывалось, как это дочь может так разительно отличаться от своей матери.

– Ненавижу грязь! – твердо сказала Мария, как будто читая его мысли. – Пришлось здесь поработать немного.

– Немного?! – воскликнул Гуров. – Да ты просто Геракл какой-то! Такие Авгиевы конюшни разгрести за несколько дней – это надо умудриться!

– Брось! – махнула она рукой. – Не сидеть же было в грязи по уши!

– Да… – начал Гуров и осекся.

Конечно, он вовремя понял, что не стоит говорить: «Да, ты в ней столько лет сидела!»

– Спасибо! – сказала Мария, беря у него пакет с сахаром и конфетами. – Сейчас поставлю чайник.

– Ты говорила, надо чем-то помочь?

– Да, но давай чуть позже. Сперва сделаю чай.

Гуров только пожал плечами и уселся на стул со сломанной спинкой около окна. Он недоумевал, что вообще в этой квартире тяжелого можно передвигать. Разве что эти древние шкафы? Но, к чему?!

Через пять минут она принесла чай, быстро расставив посуду на стол, прикрытый застиранной скатертью. Гуров придвинулся ближе к столу, посмотрел на Марию, которая села напротив, на круглый белый остров стола, на высокие чашки с толстыми стенками, на почти черный чай внутри них, вдохнул терпкий запах чуть более крепкого, чем обычно, напитка, и ему неожиданно стало так уютно здесь, в этой убогой квартирке, на этом самом месте, что он едва не прослезился от нахлынувших чувств. Такого с ним еще никогда не было. Он схватился за огненную чашку, и боль от ожога вывела его из этого странного состояния. Гуров терпеть не мог показывать собственную слабость при окружающих.

– У меня к тебе один вопрос, – сказала Мария, – вряд ли ты, конечно, знаешь, но, может быть, ты подскажешь, хотя бы, у кого это стоит спросить.

– Да, я слушаю, – отозвался Гуров, наблюдая за ее тонкими, почти прозрачными пальцами, пытающимися попрочнее ухватиться за отбитый выступ, оставшийся от ручки бокала.

– Мне сегодня звонили из… приюта…

Ее слова заставили Гурова внутренне скривиться. Он попросту не хотел слышать этого слова. Всё, что ему было сейчас нужно – просто вот так сидеть с ней и смотреть на нее, смотреть на ее хрупкие, болезненные черты, слушать ее голос, так контрастирующий с внешним обликом, говорить в ответ что-нибудь забавное…

– Завтра меня хотят забрать отсюда.

Она словно решила добить его сегодня клинками раздирающих его душу новостей. Он так надеялся, что у него будет достаточно времени впереди, чтобы побыть с ней рядом подольше.

– Ты не знаешь, как этого избежать?

Фраза «как этого избежать» резанула его слух слишком уж взрослым оборотом речи. Он подумал, что Мария специально готовилась к этому разговору.

– Что ты имеешь в виду? – ответил он ей в тон.

– Я не хочу туда ехать!

Гуров вдруг разглядел всю глубину отчаяния, скрывавшуюся за этими ее словами. Неожиданно он понял, какого труда ей стоило вот так спокойно вести себя, не выдавая своих истинных чувств. «Она же хочет только одного! – поразился он собственной догадке. – Избежать своего переезда».

– У тебя больше нет совсем никаких родственников? Может, самые дальние?

– Нет, – она покачала головой, – точнее, я… не знаю.

– Как это? – удивился он.

– Я не знаю про дальних родственников, – повторила она, – просто не знаю, и всё.

– Плохо. Хотя я слышал, что они там сами узнают в таких случаях, есть родственники или нет. Ну, чтоб государству не брать лишнюю нагрузку.

Тут он понял, что сказал не то, что нужно и смутился.

– Да, я понимаю, – отозвалась она с грустной улыбкой, – я бы и сама не хотела такой нагрузкой быть. Хорошо, а нет каких-нибудь других способов?

– Ну, я не знаю. Если только тебя кто-нибудь удочерит. Но для этого надо всё равно сперва попасть в приют. Туда уже приходят люди, которые хотят кого-то взять. Только… это вряд ли. Понимаешь, берут, обычно, совсем маленьких детей. Ну, что б они не знали, кто их родители.

– Значит, я обречена?

Опять он удивился этому почти киношному обороту речи. Не найдя, что сказать, он просто пожал плечами.

Некоторое время они сидели молча. Гуров пил чай, опустив голову. Разговор принял тяготящее его развитие, и он не знал, как из этого положения выйти. Он видел, что Мария чем-то сильно взволнована, что она пытается овладеть собой, кусает губы, то берет чашку в руки, то снова ставит ее обратно. Сахару она накидала уже ложек семь, не замечая, что делает. Гуров молчал. Он не знал, чем ее подбодрить и предпочитал плыть по течению. Рано или поздно она должна принять какое-то решение.

Наконец ее прорвало.

– Понимаешь, у меня безвыходное положение! – почти крикнула она. – Я не знаю, что мне делать, и помощи попросить не у кого!

Гуров молчал и смотрел ей в глаза. Ее глаза распахнулись так широко, что, казалось, могли вместить в себя всего Гурова целиком.

– Ты фантастику любишь? – неожиданно спросила она.

Он задумался на несколько секунд над таким странным вопросом.

– Да. В основном.

– Это хорошо! Я тебе сейчас расскажу одну историю, а ты просто пей чай и слушай. Пожалуйста, не перебивай меня! Поверь, мне очень тяжело будет тебе рассказывать правду, но больше мне не с кем поделиться.

Гуров собрался внутренне. Просьбы его никогда не трогали. И молящий тон тоже. Но любопытство и предвкушение какой-то необычной тайны коснулось его души. Он почувствовал себя еще молчаливее, чем раньше. Он просто кивнул головой.

Она набрала в грудь побольше воздуха и стала рассказывать. Сначала это давалось ей нелегко. Ей приходилось подбирать слова, махать руками, опровергая саму себя, ежеминутно поправляться. Но потом она как будто вошла в какое-то внутреннее русло, и ее рассказ потек так плавно и свободно, будто она обрела не хватающую ей уверенность.

Гуров не отрывал от нее взгляда. Он испытывал блаженство, купаясь в ее энергии, льющейся стремительной рекой, наслаждаясь ее чистой образной речью, подкрепленной легкими жестами. Несколько раз она вскакивала с места, и принималась расхаживать по комнате, хотя Гуров был убежден, что видит она вовсе не эту убогую комнату, что ее внутренний взгляд наблюдает сейчас что-то совсем другое, что-то прекрасное и недоступное. Она пыталась что-то объяснять ему, какие-то сложные принципы, беспрерывно повторяя при этом: «Понимаешь?», забавно морща переносицу. Он просто кивал и улыбался. Ему было всё равно. Он уже давно видел, что Мария пропала, что перед ним абсолютно другой человек, такой внутренне богатый, что он не встречал за свою жизнь даже среди взрослых. Потом она останавливалась, выжидательно глядя на Гурова, но его улыбка была непроницаема, и она снова продолжала, расширяя свой рассказ, вытаскивая из памяти какие-то смешные эпизоды, описывая знакомых людей, места, где она когда-то бывала, странные технические приспособления. Казалось, она никогда не остановится. Но неминуемо рассказ возвращался к ее теперешнему печальному положению, и снова она задавалась удручающим вопросом, что же ей теперь делать.

Когда она, наконец, остановилась, Гуров продолжал улыбаться. У него в голове пылала такая яркая догадка, что он просто не мог удержать свои губы. Но он предпочитал об этом молчать. Сказал он другое:

– Я не знаю, что тебе посоветовать. Не скажу, что я не верю тебе. Но даже если и верю, изменить вряд ли что могу. Могу только спросить совета у родителей, но обещать, что они помогут – сложно. Они не связаны с… властью. Отец, конечно, человек известный, но как я ему объясню? А просто так он не поймет. Скажет, чтобы я не дурил.

Она опустила голову:

– Да, я так и думала. В любом случае, спасибо, что выслушал меня. Я не надеялась даже на это.

Гуров понял, что надо бежать. Сейчас она начнет плакать. Кем бы она ни была, но такое разочарование мало кто выдержит. Он не чувствовал стыда. Его догадка горела у него внутри, и пока он не примет решение на этот счет, он не будет считать, что бросил ее.

Алиса проводила его до двери, чувствуя внутри полное опустошение. Конечно же, он ей не поверил! Разве можно было даже на это надеяться? Она сама себя обманывала. Алиса закрыла дверь и опустилась прямо на пол, прижавшись спиной к черному дерматиновому покрытию. Конец всему! Несколько раз во время рассказа ей всё-таки казалось, что он верит. Но он был просто заинтересован так, как человек интересуется занятной байкой. И по-иному быть не могло!

Несколько минут она сидела, изнывая от обреченности своего положения. Потом медленно поднялась и пошла собирать вещи. Каждой из них предстояло быть пропитанной ее слезами.

Конечно, Гуров поверил ей. Поверил каждому ее слову. Он не мог представить себе человека, который бы не поверил. Она излила на него столько внутреннего огня, что он до сих пор находился под впечатлением от ее рассказа. Ошеломляющие перспективы отрывались перед его глазами. Неужели всё это будет?! Неужели он доживет хотя бы до части того будущего, которое должно было придти в их неуютный мир?!

Конечно, он верил! Черт возьми, разве могла Мария выдумать всё это?! Разве могла она изменить сущность настолько, чтобы превратиться в такого внутренне богатого человека? И потом… Все эти знания, все эти слова. Термины, которыми она сыпала так, словно преподаватель высшей математики по учебному каналу. Трансдукция, редукция, боже, еще какие-то митотические аппараты, герпология… Хорошо, что он иногда умел слушать, не слушая. Иначе, он за этими рассказами из ее научной деятельности не услышал бы главного. Того, что он обязательно должен был услышать! Она упомянула вскользь, но и этого было достаточно. Когда говорила о том, как ее отправляли в прошлое. О том, что с каждым таким путешественником в чужое тело отсылают устройство экстренной связи. На всякий случай. А с ней не послали. Не может ящерица им пользоваться, а изготавливать что-то специальное у них времени не было.

Единственный вопрос, который задал Гуров во время рассказа, осененный неожиданной догадкой, и который она тут же забыла, ответив мимоходом, был: «А как выглядит это устройство?» «Он очень удобный, похож на сомкнутую плоскую раковину. Открыть ее может лишь владелец», – был ответ. Это был еще один повод доверять ей. Самый вещественный и прямой.

Сейчас Гуров придет к ней и скажет: «Ты спасена!» Нет, просто она откроет ему дверь со следами слез на глазах, а он молча протянет ей устройство. Гуров просиял, представив себе ее лицо, когда она увидит свое спасение. Он вошел к себе в комнату. Странная темно-лиловая чечевица лежала на полке. Он взял ее в руки, и его взгляд вдруг омрачился.

Он отдаст ей устройство, и это правильно. Но что же произойдет потом? Об этом он сразу не подумал. Потом – всё логично. ТАМ услышат ее сигнал и придут ее забрать. Нет, не всё так просто! Если бы она была здесь в своем теле, тогда понятно. Но что они сделают в этой ситуации? Они должны поменять их с Марией местами. Вот что они должны сделать! Да, он спасет ее (как она себя назвала… Алиса), но он вернет обратно другого человека – Марию, которая чудесным образом спаслась из их мира. Она снова окажется в своей убогой квартирке с перспективой отправиться на следующий день в приют. Каким ужасным должно быть ее разочарование! Наверное, она будет думать, что дни, проведенные ею в будущем – просто ее бред, ее сумасшедшие иллюзии! Гуров вспомнил смущенный взгляд Марии, ее забитую улыбку. После такого разочарования она может не выдержать и покончить с собой! Так имеет ли право Гуров принять на себя такое решение?

Гуров заходил по комнате в тревоге. Его рассудок расщепился пополам. Он пока не понимал, что с ним происходит, не понимал того самообмана, которому он поддался. Он просто пытался уладить потоки мчащихся со всех сторон мыслей, опровергающих одна другую.

Гуров вспомнил рассказы его отца. Отец редко откровенничал, но иногда после тяжелого дежурства плотина, выстроенная им перед собственными воспоминаниями прорывалась, и тогда он начинал рассказывать. Тихо и зло. Не Гурову, конечно, матери, за бутылкой «Перцовки» или «Лимонной», которую, как правило, отец выпивал почти всю один. Мать всегда лишь слегка пригубливала, смотря на отца озабоченным взглядом. Гуров в эти моменты имел обыкновение сделать звук телевизора тише и тайком слушать.

Отец рассказывал много разных историй, почти всегда необычных, и всегда плохих по своему внутреннему содержанию. В основном, про собственных пациентов, иногда – про чужих. Рассказывал он как-то и про детей, которых привезли из одного детского дома. Приюта – как его предпочитали называть теперь. Этот рассказ вызвал у Гурова смешанные чувства омерзения, ужаса и странной похоти, от которой у него выступил румянец на лице. Он ушел в свою комнату, не желая больше испытывать себя самого.

Теперь, вспоминая слова отца, Гуров почти принял решение. Если ей не повезет, и она попадет в ТАКОЙ приют?! Что тогда с ней будет? Она пропадет там! Не сможет жить. Но… С другой стороны… Мария. Она же тоже может пропасть. В чем разница между ними? Ни в чем. Да, эта ему нравилась больше. Не то, что больше, она нравилась ему по-настоящему, пожалуй, так сильно, как никакая другая девчонка до этого! Но он же не может вот так. Взять и решить чью-то судьбу. Гуров ощущал, что не готов к этому выбору. Совершенно не готов! И не с кем посоветоваться. У него есть время на раздумья до завтрашнего дня. А потом он должен принять решение. Иначе может быть уже поздно.

Он сел на кресло и обхватил голову руками. Он разрывался изнутри под тяжестью выбора. Эта или та? Пока, наконец, не понял, что на самом деле его останавливало. Что получит он сам, отдав ей устройство? Ничего! Она – это волшебство в чужой коже – исчезнет, растворится навсегда. А взамен появится бледная, невзрачная личность, никак не интересующая Гурова. Если же он не отдаст, тогда… Ну, тогда она, конечно, попадет в приют. Но он не потеряет ее! Он сможет навещать ее там. Он попросит отца, чтобы тот проследил… Нет, это, пожалуй, лишнее! Отцу лучше об этом не говорить ничего. А то будут ненужные вопросы. Хорошо, в конце концов, может ей и повезет с приютом. Да, скорее всего, повезет. Он на это, по крайней мере, надеется. И у него будет своя тайна в этом мире – его тайна, такая таинственная, что не снилась всем разведкам мира! Он будет спрашивать ее, узнавать подробности о будущем, он сможет… да, конечно! Он сможет управлять своим будущим, зная, что произойдет.

От возможных перспектив у Гурова закружилась голова. Он посмотрел на зажатое в руке устройство связи почти с ненавистью.

«Как хорошо, что я не проговорился!» – подумал он с облегчением.

Если бы она узнала, она забрала бы его. Он не смог бы ей противостоять! Она такая сильная! Возможно, даже сильнее его отца!

Гуров вдруг улыбнулся. Нет, недаром вчера во время прогулки осень указала ему ее лицо. Еще чуть-чуть, и он мог бы пропустить эту тайну мимо себя. Навсегда потерять возможность, открывающуюся только раз в жизни. Ее бы увезли, и она пропала бы… То есть, не пропала, а просто… Просто исчезла! Исчезла из его жизни, вот!

И всё-таки… Всё-таки, Гуров еще не решил. Его душила мысль о ее мучениях. Она ничего здесь не знает, ничего и никого, она наивная, она тяготится каждой привычной подробностью их жизни! И она будет страдать еще больше, если… когда ее заберут. Гуров замотал головой, пытаясь отогнать сомнения. Но это было почти невозможным делом. Его привычный метод отбрасывания мрачных переживаний на этот раз не действовал. Теперь они были слишком сильны. Чем больше он пытался сосредоточиться на собственных радужных перспективах, тем больше застилали глаза картины ее страданий. Он слишком привязался к ней, даже за такой короткий срок. Теперь он не мог ни потерять ее, ни обречь на муки. Наконец Гуров нашел спасительную формулу. Она действовала безотказно в любых обстоятельствах. Если не можешь принять решение – отложи его до завтра.

Почти сразу в душе наступил покой! У него еще есть время. Завтра суббота – будет полно возможностей выбрать, как поступить. А пока… Пока Гуров открыл книжный шкаф и бросил устройство за ряд толстых томов.

Дождь прекратился ночью. Сильный ветер, дующий весь вчерашний день и всю ночь, разогнал тучи. На следующий день на темно-голубом осеннем небе сияло тусклое солнце. Оно заблестело в каждой мутной луже на улицах Москвы, отражаясь от мокрой жести крыш, от капель, висящих на голых ветках, от сырых корпусов автомобилей. Воздух наполнился замирающим дыханием уходящего года, последними проблесками его недолгой жизни.

Гуров проснулся рано. Он некоторое время наслаждался блаженством выходного утра, ворочаясь в теплой постели. Потом вспомнил о вчерашнем разговоре. Гуров не раз подмечал, что с утра он менее склонен поддаваться эмоциям и более прислушивается к собственному разуму. Так случилось и теперь. Рассудив здраво, Гуров понял, что решать тут нечего. Отдавать устройство девчонке из будущего нельзя! Слишком уж большая это для него будет потеря! Потом он не простит себе своего поступка. Гуров встал и направился в ванную.

Пока он приводил в порядок свои зубы и заспанную физиономию, пока с аппетитом поглощал омлет с обжаренными ломтиками любительской колбасы, приготовленный всегда рано встававшей матерью, пока пил чай с молоком в большой комнате перед телевизором, гнавшим какие-то детские мультфильмы, прошел целый час.

Когда Гуров вернулся в свою комнату и распахнул занавески, подставив физиономию выкатывающемуся из-за стены домов солнцу, он увидел во дворе перед их домом старый бежевый «уазик». «Буханку», как его называли по-простому. Неизвестно как, но он понял, зачем он приехал. Или, точнее, за кем!

Его мысли вдруг вновь заметались. Он ощутил подступающий к горлу комок. Неужели он так поступит с ней?! Он, Гуров, могущий одним только незначительным усилием спасти ее от ужасной участи?! И остаться ни с чем?! Нет!

Какой-то мужчина, в сером пиджаке, очевидно, водитель, вышел из подъезда с большой забитой хозяйственной сумкой и поставил ее внутрь «уазика». Гуров почувствовал, как ком, вставший в горле, не дает ему дышать! На его глазах выступили слезы. Он тихо зарычал от злости на эти неуместные слезы, на нее, на самого себя! Вцепившись в подоконник, он стоял, не в силах сдвинуться с места, и сходил с ума от внутреннего напряжения. Ему едва удалось справиться с этой волной, когда высокая пожилая женщина в маленьких очках и темной куртке вывела Алису из подъезда.

Алиса остановилась и взглянула на дом, ставший ей недолгим приютом. Гуров увидел ее обреченный взгляд, и его интуиция явственно и четко сказала ему, что он видит ее в последний раз в жизни. Но Гуров впервые не поверил своей интуиции. «Так есть хоть какой-то шанс! – твердил его разум. – Хоть какой-то шанс!»

Водитель закурил, прислонившись к машине. Пытка Гурова продолжалась. Он глядел на нее во все глаза, словно пытался увидеть сквозь внешнюю несовершенную оболочку ее совершенную душу. Его собственная душа завопила беззвучным, сотрясающим всё внутри криком: «Отдай ей! Отдай ей это! ОТДАЙ!»

Еще какая-то секунда, и он бы бросился к шкафу за странной раковиной, распахнул бы окно и с мучительным криком облегчения швырнул бы на побуревшую траву между кустами сирени это спасительное устройство. И увидел бы счастливый свет в ее потрясающих глазах!

«Нет! Нельзя! НЕЛЬЗЯ!!!» – завопил мозг, в тщетных попытках избавиться, сбросить с себя груз ненужных ему переживаний.

И именно мозг, как любой мужской мозг, среагировал быстрее, найдя кажущийся спасительным выход.

Гуров кинулся в коридор, к большому деревянному ящику в углу между стеной и шкафом для обуви. Его отец владел не только хирургическими инструментами. В свободное время он часто мастерил из дерева всякие полезные разности. Гуров перевернул ящик набок, со страшным грохотом вывалив инструмент наружу. Его выбор длился всего мгновение. Радость пылала в его взгляде, когда он ворвался обратно в свою комнату, не обращая внимание на гневный возглас матери, услышавшей его грохотания в коридоре. Радость избавления! В руке Гуров держал тяжелый плотницкий молоток. Он должен покончить с этим раз и навсегда. С этим ужасным выбором! Пока устройство будет лежать у него в шкафу, он никогда не узнает покоя, всегда соблазняемый желанием возвратить его по назначению!

Гуров вытащил стопку книг одним быстрым движением и достал аппарат. Возможно, эта штука и прочная, но не настолько, чтобы выдержать удар пятикилограммового молотка! Гуров бросил на пол снятые со стола тисочки, используемые для его страстного увлечения моделизмом, завернул вибрирующую чечевицу в рубашку, чтобы не выскальзывала, положил ее на тиски, поднял молоток высоко над головой и ударил, что было силы! Он услышал странный тонкий писк на грани слышимости, и это было всё. Гуров развернул рубашку и дотронулся до аппарата. Он больше не вибрировал. Края сплющились и стали плоскими. Ком, сжимающий горло, наконец отступил. Всё было кончено! Гуров заплакал, облегченно и горько. В этот момент водитель за окном повернул ключ зажигания.

Гуров обернулся и увидел в проеме двери отца, смотрящего на него странным долгим взглядом.

2001.

Špendlíkové hlavičky.

ASBooks.

———————-

С той стороны

Но кажется, что это лишь игра
С той стороны зеркального стекла;
А здесь рассвет, но мы не потеряли ничего:
Сегодня тот же день, что был вчера.
БГ.

– Самое странное?..

Андрей пошевелил густыми бровями.

– Может лучше самое смешное, Алиса?

– Нет уж! Смешного мне и так понарасскажут завтра в школе. Шутников вокруг меня в последнее время – вагон и маленькая тележка.

– Странное… Не далее как вчера…

Он прервался. Его продолговатое лицо затуманилось. Он как будто на глазах уплывал куда-то, медленно, но надежно. Его губы сами собой зашевелились, словно он пытался проговорить про себя то, что блуждало в его голове.

– Вчера? – неожиданно резко произнесла Алиса, чем вывела его из состояния оцепенения.

– Н-ну, да, – протянул он. – Впрочем… я и сам… Сам не знаю…

– Да что с тобой?! – воскликнула Алиса. Ее глаза широко раскрылись, демонстрируя неподдельное удивление. Таким своего взрослого друга она еще никогда не видела.

Этот человек был физиком-аналитиком. Хорошим физиком-аналитиком. В институте внешних структур. Четкость работы его мозга была в семье Селезневых притчей во языцах. «В тебе, Андрей, больше логики, чем в теореме Пифагора», – любила шутить мама Алисы.

– Я похож на сумасшедшего? – вдруг спросил он.

– Что? – не поняла Алиса. – Ты о чем?

– Тебе не кажется, что я с последнего визита к вам стал каким-то… другим?

– Нет. Только когда вот так начинаешь… – Алиса не могла подобрать иного слова кроме «мямлить», но не решилась сказать его человеку почти втрое старше ее самой.

– Хорошо, – почему-то совершенно без всякого облегчения в голосе произнес Андрей.

Алиса ощутила ни на чем не основанное беспокойство. Здесь была какая-то странность. Она ее внутренне чувствовала, но не могла обратить в слова. Когда Андрей спросил ее, не изменился ли он, она не сразу, но очень медленно начала осознавать, что какие-то детали скользнули мимо ее взгляда, поначалу как бы совершенно не привлекая внимания. Теперь она начала мучительно пытаться вспомнить несоответствия, машинально отмеченные ее мозгом, но проигнорированные сознанием. Она еще раз внимательно взглянула на Андрея, но увидела лишь его черную шевелюру, глубоко посаженые глаза, узкий рот и нос. Стоячий воротник его куртки, казалось, подпирал со всех сторон тонкую шею. Это был тот же обычный тридцатипятилетний Андрей Кравцов, выглядевший таким же упрямо спокойным и сосредоточенным. Ну, может, слегка более уставшим. Что, впрочем, не было удивительным. После находки «Ч.Ч.ВИЦ.» весь его институт работал, не покладая рук.

Тот же Андрей, вплоть до значка на лацкане и синеватых от упрямой щетины щек. Казалось, беспокойству не из-за чего было появиться. И всё же оно точило внутри Алисы причудливые ходы. Она вдруг поняла, что не случайно попросила рассказать что-нибудь странное.

Хотя… Ни одного дня не проходило в лаборатории, где Андрей работал, без того, чтобы не заниматься странными вещами. По крайней мере, с точки зрения стороннего наблюдателя.

– Да у нас всё странно, – как бы подтверждая мысли Алисы, сказал Андрей.

– Нет, – она махнула ладонью, – это не то. Я знаю, чем вы занимаетесь, и знаю, насколько всё это странно поначалу. Когда к вам что-то привозят. Но я знаю результат, чем это потом заканчивается.

– Угу, – подхватил Андрей с улыбкой, – мы развенчиваем все загадочные непонятности.

– Вот-вот. Работа у вас такая. Возиться с артефактами.

– С якобы «артефактами», Алиса, – продолжал улыбаться Андрей, – на самом же деле… – он развел руками. – Увы!

– Знаю, знаю, – покачала головой Алиса, – по-твоему, необъяснимых явлений вообще не бывает. Всё можно измерить, проверить, описать и разложить на составляющие.

– Что я с успехом…

– … и делаешь, – завершила за него Алиса, – именно поэтому я спросила у тебя о чем-то, что действительно поставило тебя в тупик. Ставит до сих пор. Если уж это будет из твоих уст, то должно быть действительно, по-настоящему странно.

Алиса ждала очередной шутки и ухода от темы. Такого великого скептика она больше не встречала. Опыт его работы с главными загадками Галактики убедил Андрея, что чудес не бывает. «Этот человек способен разгрызть орех любой прочности», – услышала она как-то о нем в интервью директора института внешних структур.

Однако теперь он сидел с отсутствующим видом и смотрел на Алису так, словно она была сделана из воздуха.

– Что ж, – наконец вымолвил он, – пожалуй, я поделюсь этим с тобой. Во всяком случае, ты, быстрее, чем кто-либо другой поверишь мне.

Он посмотрел на Алису так, словно был ей благодарен за то, что она задала свой вопрос. В этот момент она догадалась, что Андрей, возможно, за этим к ней и пришел. Может быть, это был неосознанный поступок, но, видимо, ему надо было с кем-то поделиться какими-то вещами. Очевидно, странными, если уж он спросил, не похож ли он на сумасшедшего.

– Может дело во мне самом, но «Ч.Ч.ВИЦ.» – это главное! Понимаешь? Главное обстоятельство. Когда его привезли, я подумал… Я сразу почему-то подумал, что с ним не всё в порядке.

– Откуда…

– Да, да, откуда я мог знать, если увидел его первый раз в жизни. Ниоткуда. Но я так подумал, как только его увидел. Он лежал за границей карантинной зоны в центре лаборатории и больше всего напоминал груду камней. Помню, как кто-то из столпившихся вокруг обронил: «Старая, наверно, штукенция».

– Да уж, – промолвила Алиса, – лет тыща, так ведь?

– Сто пятьдесят тысяч, Алисочка. Это, по меньшей мере.

– Сто пятьдесят?! А репортеры твердили другое.

Андрей досадливо махнул рукой. Его жест был красноречивее любых слов.

– Забудь! Забудь всё, что ты знала до этого. Мы ковыряемся с ним уже почти полгода, и никто не знает о «Ч.Ч.ВИЦ.» больше нас.

– Верю, верю.

– Так вот. Собственно, я к тому веду, что сразу начал подозревать что-то неладное. Видишь ли, нас несколько раз пытались обмануть. Я имею в виду нашу лабораторию. Знаешь, находятся еще такие люди, которые пытаются прославить свое имя, создавая ложные сенсации, вроде той, с говорящими атомами в прошлом году. Когда я вижу что-то подозрительное, во мне как будто-то срабатывает нечто вроде предохранителя. Я начинаю присматриваться ко всему вдвое тщательней. Но в случае с «Ч.Ч.ВИЦ.» было по-другому. Я не мог сомневаться в том, что они когда-то функционировали. Это никто не сможет отрицать. Но странное чувство неправильности не проходило. Подделка, естественно, тоже была исключена. Нельзя же подделать то, что никто не знает, как оно было сделано. Никто даже не знает, что это, собственно говоря, такое. Общеизвестны только результаты.

Всё началось неделю назад, когда он заработал.

– Заработал?! – поразилась Алиса. – Сам? На Земле? В лаборатории?

– Не сам, конечно. Это я… Я его заставил работать.

– Ты решился на это? Неужели ты смог?

– Я просто… не удержался, когда понял, что у меня есть шанс попробовать… что из этого выйдет.

– И? Что произошло?! – Алиса даже привстала с дивана, не сводя с Андрея напряженного взгляда.

– Собственно говоря, практически ничего. Я ничего не увидел. И приборы все, как один молчали.

– Странно. А ты уверен, что он заработал?

– Ну, разумеется. Можешь мне поверить. Дело в том, что я частично разобрался в структуре. Правда, я до сих пор ни черта не понимаю ни принципов действия, ни предназначения. Я даже не могу определить, что передо мной – рукотворный объект, существо или природное явление. Да и никто не может. Но взаимосвязь частей в целом и особенности структуры – вот тут я кое-что понял. Потому и смог заставить работать. Но, как я и сказал, совсем ничего не произошло. Стоит ли говорить, что я был огорчен… Хотя нет! Скорее я был обеспокоен. Nevím proč. Мне показалось, что я совершил ошибку. Знаешь, бывает такое чувство, что внутри как будто что-то падает… Я не умею этого объяснить.

Алиса в этот момент впервые подумала, что Андрей, вполне возможно, очень утомлен напряженной работой. Уж чем-чем, а мнительностью он никогда до этого не страдал. Именно абсолютная уверенность и позволяла ему часто добиваться результата там, где все прочие отступали.

– Помнишь, я сказал тебе, что как только в первый раз взглянул на «Ч.Ч.ВИЦ.», то подумал о каком-то несоответствии. Как будто-то чего-то недоставало. И теперь я стал бояться, что включил сломанный «Ч.Ч.ВИЦ.». Впрочем, слово не совсем подходит. Но я не могу сказать по-другому.

Я стоял один посреди огромной лаборатории, освещенной лишь компьютером и колонками приборных индикаторов, и чувствовал себя потерянным. Может быть, в первый раз в жизни, с тех пор как мне минуло десять. Купол лаборатории терялся в полутьме, дальняя стена с дверью тоже полностью растворилась во мраке, аппаратура слабо гудела, абсолютно равномерно, не меняя тона ни на секунду. Я впервые за всю мою практику работы здесь просто вот так стоял и смотрел вокруг себя, ничего не делая, не думая почти ни о чем. А рядом возвышалась эта странная груда неизвестно чего, которая не хотела ни на что реагировать. Молчала, как будто… Как будто была мертвой. Удивительно, но именно это сравнение отчего-то лезло мне в голову, так что я даже почувствовал себя не совсем уютно.

– И что же? – спросила Алиса, которую совсем не интересовали метафоры и ощущения. – Ты чего-нибудь добился?

– Не знаю, можно ли назвать это так…

– Андрей, ну не тяни же! – воскликнула Алиса. – Я просто вижу на твоем лице какую-то тайну. Рассказывай скорее.

Он почему-то встрепенулся.

– На лице? Что такое на моем лице? Что ты видишь?

– Андрей! Ты меня разыгрываешь, что ли?

Он слегка успокоился, но взгляд его оставался напряженным. Он продолжил говорить, и, чем дальше он продолжал, тем угрюмей и тише звучал его голос, так что в конце Алисе пришлось буквально напрягать слух.

– У нас в соседнем помещении есть большое зеркало на стене. Практически в рост человека. В лабораторию в верхней одежде нельзя, поэтому люди переодеваются и… В общем, зеркало, как зеркало. А я просто тогда махнул рукой на всё и пошел домой. Я был так раздосадован, ты не представляешь! Не знаю, как я обратил внимание… Я буквально выбегал тогда из лаборатории, уже дверь распахнул. Но это меня заставило остановиться. Как будто мелькнуло что-то в голове, чей-то возглас. Я остановился и огляделся по сторонам в этой самой нашей прихожей. И тогда уже сам издал свой собственный возглас. Я смотрел на зеркало и глазам не верил. Меня в нем НЕ БЫЛО.

Я подошел вплотную. Там отражался коридор нашего института через распахнутую мной входную дверь. Белые стены и потолок казались серыми из-за слабого дежурного освещения. Время было уже совсем поздним, практически ночным. Всё было на месте – небольшое помещения с несколькими шкафами, дверь, поворот коридора в нескольких метрах впереди. Не было только меня. Признаться, в первый момент я был, как в тумане. Постепенно стало проникать ощущение какой-то холодной жути. Мне вся картина показалась прямо-таки сюрреалистичной. Я дотронулся до своего лица. Нащупал нос, глаза, ощутил даже капельку пота на лбу. Потом поднес руку к зеркалу. И вот тут я понял. Моя рука прошла свободно внутрь, так, словно это было никакое не отражение, а самый настоящий дверной проем. Я отдернул руку так, словно обжегся. Несколько секунд в моей голове царил полный хаос, я почувствовал, как слабеют колени. Потом целый вихрь предположений пронесся через мои мысли, и я пришел к единственному разумному заключению.

– Он работал! – воскликнула Алиса.

– Да! Именно. Он работал.

– Ты оставил его работающим и решил уйти из лаборатории?

Андрей улыбнулся. Алисе его улыбка показалась слегка снисходительной.

– Его нельзя остановить. В этом всё дело. Он начинает работать, нечто происходит, потом он сам прекращает деятельность. Пока не окончено действие, «Ч.Ч.ВИЦ.» не остановится.

– Теперь я уже желаю знать, что он, хотя бы приблизительно, из себя представляет? Я видела кое-что по телевизору, но новостной подбор у нас маловат. Всё никак не можем подписаться на Академические Новости.

– Алиса, я не знаю. Никто толком ничего не знает. Есть масса всяких разных гипотез, не все из них безнадежны, но ни одной хотя бы приблизительно ответившей на все вопросы.

– Если это ты говоришь…

– Да, как ни странно. Я полгода потратил на изучение, потому и уверен – никто толком так ничего и не объяснил.

– Это же всё на Менате, кажется, началось?

– Да, но это просто первая находка. Потом обнаружили подобные вещи еще в нескольких местах. А родины явления так и не нашли до сих пор. Черт его знает, откуда это взялось! Сначала приняли его за тотемный знак. Но быстро поняли, что это не просто куча минералов… Что это вообще не минералы. Что это… неизвестно что. Просто структура, похожая на вещество. Оно не подчиняется ни одному закону и не имеет физических характеристик как таковых. Потому что их нельзя измерить. Оно их не меняет, у него их просто нет. К примеру, если ты попытаешься оторвать его от земли, то ничего у тебя не выйдет. Тяжеловато окажется. В то же время, на опору оно не давит. Понимаешь? Масса вроде бы есть, а веса нет. Хотя это всё только слова. Да и не это самое главное. Я видел, если и не такие странные, то хотя бы подобные штуки. И дырки в пространстве, закамуфлированные под платяные шкафы, и пирожки с повидлом завернутые в пятое измерение, которое было у них искусственно вытянуто, отчего его не то, чтобы откусить… Вообще неразрушимыми их делало. Тут как раз наоборот. Ты можешь взять «Ч.Ч.ВИЦ.» и обычной кувалдой разнести на части. Ты можешь разрушать его и дальше, только вот занятная вещь – никаких атомов ты в нем не найдешь, сколько ни старайся. Никаких элементарных частиц в помине нет. Просто пустота! На микроуровне. А на макро… Пожалуйста, любуйся – вот он. Ерунда какая-то! Если бы я верил в волшебство, ей богу, решил бы, что его наколдовали.

Алиса хмыкнула.

– Если бы могли еще понять назначение сего объекта. Можно бы было оттолкнуться хотя бы от этого. А то ведь ничего хорошего обычно не происходит. Только сильно портится связь, как дальняя, так и местная, и у некоторых людей начинаются галлюцинации. Довольно необычные, надо сказать.

– Вроде тех, что у тебя были в лаборатории?

– Нет, – нахмурился Андрей, – не совсем.

Он вдруг опять замолчал, как будто пытаясь снова что-то лихорадочно вспомнить. На этот раз Алиса не стала торопить его. Пускай человек соберется с мыслями. Он наконец-то, кажется, подошел к самому интересному.

– Да… Так вот как я сказал, я дотронулся до зеркала, но моя рука прошла насквозь.

– И что? Ты обратился к врачу? Или просто ушел?

– Нет, в тот момент мне это даже не пришло в голову. Понимаешь, в тот момент, не смотря на то, что я всё понимал, мне вовсе не казалось, что это галлюцинация. Я отдернул руку. Потом снова протянул вперед, ожидая, что вот сейчас наваждение рассеется. Однако всё оставалось по-прежнему. И тогда я решил… Решил войти… ну… туда.

– В зеркало?

– Ну да. Я же ученый, Алиса, меня вдруг охватило неудержимое любопытство. Буквально детское любопытство.

– Тоже мне «Алиса в Зазеркалье», – засмеялась Алиса.

Андрей улыбнулся, удивившись совпадению, но улыбка почти сразу угасла. Он продолжил:

– И я поднял ногу и перенес ее… внутрь. Я думал, что сейчас вот-вот она провалится в пустоту. Ну, там же ничего не должно быть, понимаешь? Я так думал. Но там был пол. Точно такой же, как и в комнате. Признаюсь, я долго не решался войти туда… целиком. Почему-то вдруг пришла мысль, что как только я войду, выход исчезнет, дверь закроется, и я останусь там навсегда. Меня прямо-таки всего затрясло от страха. Как будто кто-то истерически подсказывал, что не стоит этого делать. Но я же ученый, – повторил Андрей и потер подбородок.

– Чаю хочешь? – спросила Алиса, – с пирожками.

– Нет. Děkuju. Не хочется. У меня с тех пор аппетит пропал напрочь.

– Что же ты там такого увидел?

Он бросил быстрый взгляд на Алису, словно снова колеблясь, рассказывать или нет, потом покачал головой и продолжил.

– Короче говоря, я вошел в зеркало. И сразу обернулся. Я увидел там то, что и ожидал увидеть. Там на точно такой же стене висело точно такое же зеркало. Я протянул ладонь и снова ощутил, такое же странное чувство нереальности, когда она прошла сквозь стекло. Так, как будто я был не внутри, а снаружи, понимаешь?

Убедившись, что обратная дорога не отрезана, я развернулся и вышел в коридор. В тот коридор. Который отражался в зеркале. Только он был… наоборот. Ну, нечетные цифры на дверях были справа, а четные слева. Как и должно было быть в отражении. У меня даже слегка голова закружилась. Я медленно пошел по коридору, а в ушах гудел шум лаборатории за спиной. Это был единственный шум, других звуков не было вообще, помнишь, я говорил тебе, что остался допоздна, и в институте не было никого. Я дошел до конца коридора. Лифты и дверь на лестницу были там, где и должны были быть, только на противоположной стороне друг от друга. Я повернулся обратно. Мне пришла в голову мысль заглянуть в комнаты.

У меня есть электронный ключ от некоторых кабинетов и лабораторий, помимо тех, в которых я работаю. Я поднес его к ближайшей к лифту двери. Там должен был находиться кабинет моего помощника. Но дверь отказалась открываться. Я попробовал еще раз. Без результата.

– Наверное, ты забыл, что двери поменялись местами, – предположила Алиса.

– Нет, не смотря на то, что я был в рассеянных чувствах, я же видел номера на дверях. После нескольких неудачных попыток мне пришло в голову, что дело, возможно, в ключе. Возможно, код должен был быть набран наоборот. Зеркально.

– А! – воскликнула Алиса. – Действительно.

– Ты находишь удачной эту догадку?

– Конечно.

– Всё не так просто, как кажется… – пробормотал Андрей и вновь нахмурился, – впрочем, это не совсем относится к делу. После того, как я понял, что в комнаты мне не проникнуть, я решил спуститься на первый этаж. Признаться, меня охватило желание взглянуть… наружу. Я никак до конца не мог поверить, что всё это настоящее. У меня в голове раздвоилось. С одной стороны все чувства свидетельствовали реальность, а с другой – ум твердил, что этого не может быть.

Я спустился по лестнице. Не знаю почему, но на лифте я поехать не смог. Просто не хватило сил себя заставить.

– Почему?

– Понимаешь, это трудно объяснить. Вроде бы там не было никакой опасности. Более того, обстановка была для меня привычная, бытовая. Ну, если, конечно, исключить эту перевернутость… вывернутость. Я в институте провел, наверное, больше времени, чем у себя дома. Но именно эта привычность и пробуждала неясный страх. Он постоянно висел внутри фоном, как шум из лаборатории. И хотя я человек, в общем-то, не пугливый, но это постоянное гнетущее опасение давило на психику довольно сильно.

Когда я спустился на первый этаж и вышел в вестибюль, то с удивлением обнаружил, что почти привык к тому, что право – лево, и наоборот. Мне даже потребовалось некоторое усилие, чтобы восстановить в памяти статус-кво. Разум человеческий – гибкая штука. Однако меня волновало сейчас только одно – увидеть, что снаружи.

Ты же была у нас в институте. Видела, какое там шикарное окно на первом этаже. Я подошел вплотную и чуть вскрикнул от страха. В вестибюле был полумрак, а прямо за окном яркий фонарь. Поэтому первым, что я увидел, было мое собственное отражение. Это было так неожиданно, что в первый момент я подумал, что кто-то прислонился с другой стороны к стеклу. Я отпрянул, а потом даже улыбнулся. Надо же до чего довело меня внутреннее напряжение.

Снаружи была стоянка. Самая обычная флаерная стоянка. Там, где она и должна быть. Сразу за ней темнели кроны лип, и в их очертаниях я тоже не увидел ничего необычного. Издалека на грани слышимости сквозь звуконепроницаемое стекло доносился шум города. Если бы не недавние воспоминания, я бы подумал, что я не покидал собственный институт. Ничто не указывало на какие-то изменения. Мой флаер стоял на стоянке, клумбы около ступенек пестрели анютиными глазками, фонарь рассеивал голубоватый свет.

– Так ты всё-таки рискнул выйти наружу? – всплеснула руками Алиса.

– Нет. Дело в том, что тут произошло нечто… Я даже не знаю, как я смог это понять. Я уже направился к выходу. Мне вдруг неудержимо захотелось вдохнуть ночного воздуха. Я говорил тебе, что постоянный шум из лаборатории, дверь в которую оставалась открытой, висел над безмолвным институтом. И вот, когда я уже собрался выйти, я понял… Я понял, что шумовой фон исчез. Более того. Что я уже несколько минут его не слышу. Я похолодел и как будто прирос к полу. Гудели анализаторы. Если гудение пропало, это могло означать только одно…

– «Ч.Ч.ВИЦ.» выключился, – промолвила Алиса. Её глаза распахнулись и сияли, как два чудесных бриллианта.

– Именно. Именно, Алиса. Меня это повергло в дикий ужас. Я помчался наверх, мне показалось, что я преодолел расстояние до лаборатории за несколько секунд. Мои опасения подтвердились. Я увидел анализаторы в режиме ожидания и пульт центрального компьютера, выдающего результаты буквально в бешеном темпе. Пластикаты с тихим шорохом, сползали из щели принтера, не успевая до конца застыть на лету. Я обернулся и посмотрел на «Ч.Ч.ВИЦ.» с нескрываемым ужасом. Мне казалось, он смеется надо мной. Я понял, что надо бежать. Бежать, сломя голову обратно. Я бросился в раздевалку, к большому зеркалу. Объятый ужасом с головы до ног я бросился внутрь, в спасительную глубину собственного мира и… с размаху налетел на холодную поверхность стекла!

– И что было дальше? Как ты выбрался?! – воскликнула Алиса.

– Дальше я ничего не помню. Меня нашли мои сотрудники, лежащим на полу в раздевалке. Уже под утро. Под глазом сиял довольно красочный синяк, а на лбу грандиозная шишка.

– Ясно, – кивнула Алиса.

– У меня такое ощущение, что ты разочарована.

– Ну, я-то думала, тут действительно что-то интересное, но ведь кроме галлюцинаций, никаких результатов-то и не было.

– По сути, так. Видимо, я потерял сознание перед зеркалом и грохнулся на пол. Но я бы не сказал, что результатов нет совсем. Во-первых, компьютер и вправду выдал гору информации, и, скорее всего, мы извлечем из нее на свет божий кучу полезных данных. Сейчас едва ли не весь наш институт над этим работает. И, уверяю тебя, я таки раскрою и этот секрет. Рано или поздно, обязательно.

Однако ж этот эксперимент доставил мне ряд неприятностей. Не говоря уж о том, что моя физиономия изрядно пострадала, я еще и вынужден был поменять электронный ключ. Представляешь, он отказался работать. Словно бы я и вправду где-то побывал, и это так пагубно на него воздействовало. Думаю, это последствия работы «Ч.Ч.ВИЦ.» Впрочем, это мелкие неприятности, а вот что меня действительно волнует, так это постоянное чувство неоправданной тревоги. Оно так и не исчезло, хоть «Ч.Ч.ВИЦ.» давно не работает. Я к врачам по таким поводам обращаться не привык, но, видимо, всё-таки придется. Я уже достаточно измучился за всю эту неделю. Порой кружится голова и кажется, что вот-вот куда-то упаду. И буду непрерывно падать-падать… В глазах двоится иногда. Сны снятся очень странные. Вчера снилось, что я как муха лазаю по огромному белому потолку, а люди, мои коллеги, ходят внизу и не замечают меня.

Алиса взглянула на Андрея и вдруг поежилась. Как будто бы ей самой передалось это чувство странной тревоги.

– Возможно, тебе действительно стоит обратиться к врачу.

– Да. Я так и сделаю на днях. А сейчас… мне пора идти. Завтра еще предстоит куча работы.

Он попытался ободряюще улыбнуться, но улыбка вышла вымученной.

Алиса проводила его до двери и пошла готовить себе чай. «Интересная всё же у него работа», – думала она, доставая персональную чашку с надписью «Лисе-Алисе от Самого Надежного Парня», подаренную Пашкой на день рождения год назад.

«Интересная»… Чашка полетела на пол. Алиса не обратила на это внимания. Она поднесла руку к горлу. Её внезапно замутило от догадки, буквально озарившей мозг. Она ухватилась за краешек стола, чтобы не упасть, потому что голова вдруг закружилась, а ноги стали как ватные. Кухня поплыла перед глазами, Алиса открыла рот, но не смогла издать не звука.

«Значок… Значок!!!» – пыталась выдохнуть она, вспомнив, какая мелочь не давала ей покоя с того момента, как пришел Андрей. Значок родного института, с которым тот никогда не расставался. Он висел… на правом лацкане. На правом, а не на левом, как всегда. Весь странный рассказ гостя пронесся в ее памяти, складываясь в сюрреалистическую картину

«Он никуда, никуда не выбрался! Он остался там… Здесь. О боже! Как такое возможно?!»

И если это действительно была правда, и тот, кто приходил к ней сегодня, пришел на самом деле из глубины за зеркальным стеклом, то что же такое мир, который ее окружает? И кто же тогда она сама?

Špendlíkové hlavičky.

ASBooks.

2002, 2007

———————-

Прекрасное далеко

Несколько слов от автора.

Этот рассказ от начала до конца навеян потрясающей песней «I'm Deranged» Дэвида Боуи, с саундтрека к фильму «Потерянное шоссе». Рискую быть обруган меломанами – знатоками его творчества, но по моему сугубо субъективному мнению эта песня – возможно, лучшее, что Боуи исполнил за всю свою жизнь.

За время написания рассказа я прослушал ее в двух разных вариантах в общей сложности около пятидесяти раз и не могу сказать, что от этого она стала мне нравиться меньше. Я лишь хотел бы скромно предложить читателю, великодушно решившему потратить свое драгоценное время на прочтение ниже приложенного текста, послушать сперва «I'm Deranged» и, быть может, он так же, как и я проникнется той бесконечной тоской по грядущему, что внушает мне каждый прожитый день.

—–

Проникновение всегда напоминало Дмитрию сумасшедшую езду по шоссе без разметок и обозначений. Он и в жизни любил эту езду, отдавая предпочтение ей, как наиболее удачному способу получить свою дозу необходимого ему безумия без усилий со стороны собственной души. Особенно тогда, когда очередной клиент выматывал его целиком, заставлял чувствовать себя выжатой губкой и не оставлял никакой возможности воспользоваться даром.

Рутман был как раз из таких. Его хищные глаза проницательной куницы ловили любое движение губ, жадно следили, чтобы ни одно слово, ни один жест не был упущен. Ему невозможно было лгать. Да он никогда ему и не лгал.

Рутману оставалось жить всего два года. Дмитрий описал ему его смерть на первом же сеансе. Он ждал, что Рутман, должно быть, воспримет весть с выдержкой, судя по тому, что ему рассказывали об этом человеке. Но он не ожидал, что Рутман будет настолько хладнокровен. Более того, казалось, что он даже слегка рад такому удручающему сообщению. Как будто разрешились все сомнения. Раз и навсегда. Наконец-то будущее больше не пугало Рутмана.

С тех пор он стал постоянным клиентом. Ему следовало столько успеть за оставшееся время. Подпольная империя Рутмана была слишком хлопотным делом. Он навещал Дмитрия регулярно, каждую неделю, и регулярно требовал подробностей о предстоящих днях. Иногда даже приводил детей. Казалось, такие клиенты должны были только радовать Дмитрия. Ему не нужно было заботиться о том, чтобы искать себе средства для поддержания собственной безумной жизни. Щедрость теневых магнатов не знала границ и могла окупить любые траты. Но такие люди, как Рутман, чересчур кропотливо подходили к вопросу, требующему более творчества, нежели прагматизма. Дмитрий же любил, чтобы оставалась еще толика свободного полета. Чтобы можно было слегка отклониться от заданного курса. Захватить своим видением какие-то соседние куски, фрагменты. Связать их и попытаться наконец увидеть . Объять необъятное, узреть всю картину целиком. Разумеется, он прекрасно осознавал, что это невозможно. Это никому еще не удавалось. Чудесные истории об Иерофанте, Видящем и всём подобном были не более правдой, чем легенды о снежном человеке. Но что-то он всё-таки видел. Всегда с разной интенсивностью – это зависело от условий – и всё же иногда грядущее обступало его столь плотно, что он мог часами нестись сквозь него, фиксируя ощущения от увиденного словно сумасшедший лихач, впитывающий окружающие пейзажи лишь как калейдоскоп и не знающий другого способа восприятия. Никогда, никогда ему не удавалось лишь одного – остановиться! Он не знал, как это сделать и, более того, он не знал, что тогда случится с ним самим. Сможет ли он после этого оставаться обычным с виду человеком или навсегда погрузится в поток сознания, текущий далеко от общепринятой действительности. Дмитрия никак не прельщала перспектива провести долгие годы жизни в психушке, тем более, что его молодое тело требовало всё больших и больших наслаждений. Даже из своего дара он умудрился сделать своеобразный наркотик, часто заменяющий все прочие. Поэтому его эксперименты не заходили далее простого удовлетворения любопытства.

Дверь за Рутманом и его охранниками закрылась, и Дмитрий явственно почувствовал в себе потребность восстановить растраченные на сеанс силы. Ползать по стволу грядущей короткой жизни Рутмана показалось ему в этот раз особенно неприятным занятием. В следующую пятницу люди Рутмана должны были опять кого-то убить. Дмитрия это не смущало. Какое ему было, в конце концов, дело до событий, на которые он не мог никак повлиять, даже если и ведал о них. Но в подобных случаях приходилось особенно скрупулезно всматриваться в детали, чтобы все обстоятельства предстоящего стали прозрачно видны для клиента. Его это утомляло более всего. Всё ж таки он был не «криминологом», как обзывали в их среде тех, кто специализировался на особенно четких проявлениях видения . Таковые являлись, обычно, людьми крайне замкнутыми и не высовывающими носа дальше своей конуры. У него же был, скорее, художественный дар. Почти поэтический. Сильное и красочное проявление, позволяющее ему угадывать и описывать те события, которые он даже и не видел непосредственно. Дмитрию легко давались связи и ассоциации. Порой по одному только чувству он восстанавливал остальные. Рутман очень хорошо знал, что лучшего видящего в столице ему не отыскать. По-своему Рутман тоже был талантливым человеком. Особенно в умении находить нужных людей.

Дмитрий встал, подобрал со стола зажигалку и пачку «Кэмел», закурил неторопливо и спокойно. «И прищурившись, как Клинт Иствуд, капитан Воронин смотрел им вслед», – пропел он про себя с усмешкой, попытавшись изобразить на лице гримасу знаменитого актера. Бросил зажигалку обратно, вдруг обнаружив краем глаза чужеродную деталь на соседнем кресле. Что-то яркое. Обернувшись, он понял, что это всего лишь детская книжка, забытая сыном Рутмана еще в прошлое посещение, когда отец притащил его с собой. Она так и лежала у него, кочуя с места на место, он и в этот раз забыл ее вернуть.

Старшему сыну Рутмана на днях исполнилось девять. Он был невысок, худощав, с внимательным взглядом больших темных глаз и черной шевелюрой. На Дмитрия он смотрел с постоянной настороженностью, не отводя взгляда, и, похоже, ему не очень-то нравились эти посещения странного знакомого отца. Он всегда сидел на самом краю кресла, прижимая книжку к груди обеими руками, молчал и лишь бросал быстрые взгляды на отца, когда ему казалось, что можно оторвать глаза от хозяина. Дети обычно любили Дмитрия, и подобное поведение он мог объяснить только тем, что мальчик что-то чувствовал . Он мог и ошибаться, но, возможно, пацан обладал слабым подобием дара. Нечто совсем неуловимое, на уровне подсознания. Более сильное проявление он бы почувствовал. Скорее всего, лет через пять оно совсем сойдет на нет, смытое напрочь пробудившейся волной подростковой сексуальности.

Дмитрий набросил пиджак на широкие плечи, сунул сигареты в карман и вышел из квартиры. Август был холодным и сырым. Настоящим предвестником. В этой ипостаси он его только и воспринимал. Для Дмитрия август всегда оставался месяцем волшебной тонкой грани между улыбкой и слезами. К счастью, август в Москве почти всегда оправдывал возложенные на него надежды. Дождь шел прошлой ночью и, похоже, собирался пойти и сейчас.

Дмитрий набрал полные легкие вечерней свежести, окинул взглядом пустой двор, первые желтеющие листья на тополях и открыл дверцу своего «Опеля». В машине он ощущал себя лучше, чем дома, хотя водил он неважно. Дергано и торопливо. «Опель» был третьей машиной, которую он сменил за последний год. Наконец-то машиной, купленной за разумные деньги для разумной езды. Расколотив две дорогих иномарки, чудом избежав при этом увечий, Дмитрий всё-таки пришел к необходимому компромиссу.

Выехав из двора, он вскоре влился в поток автомобилей на Проспекте Мира и покатил в сторону Центра, выключив себя из всего остального пространства, оставив вокруг только широкую ленту дороги, покрытую мчащимися жестяными коробками с людьми, рискующими в любую следующую секунду превратиться в клубок плоти, перемешанной с металлическим ломом. Серо-рябое полотно набегающего асфальта, вырастающие на глазах глыбы приближающихся издалека зданий, хаотический шум проспекта, превращенный в глухой гул звукоизоляцией салона – всё это действительно было так похоже на полет внутрь и вперед, который он осуществлял на сеансе, что Дмитрий в который уже раз подумал о злой иронии жизни, наделявшей избранных людей избранными способностями, при этом зачастую теми, полностью овладеть которыми они были не в состоянии. Он сам был не более чем обыватель, пусть даже столичный обыватель, способный лишь к банальным аналогиям. У него даже не хватало фантазии, чтобы как следует описать свой дар.

На пересечении с Садовым кольцом Дмитрий сделал так, как он делал всегда, когда произвольно катался по Москве в расслабленном состоянии. Он положился на свои руки. В последний момент они уверенно крутанули руль вправо, едва вписав «Опель» в поворот. Он буквально выскочил из-под огромного трейлера с красочными надписями на бортах, заслужив, наверное, в свой адрес немало крепких словечек. Садовое было забито транспортом и, устав от постоянного дерганья, Дмитрий быстро свернул на этот раз налево, на небольшую улицу, названия которой он не знал. Через несколько минут он понял, что оказался в районе Никитских ворот. Вновь, как обычно ему пришла в голову мысль, что случайности нам не подвластны. Сколько бы мы не пытались поступить «случайно», всякий раз через какое-то время обнаружится скрытый смысл в наших, на первый взгляд, произвольных поступках. Дмитрий усмехнулся и завернул в переулок.

Сегодня он слишком много думал о будущем и о связях. О возможности соединить все впечатления и создать общую картину. И вот он у дома Берга.

Из всех подобных ему, наделенных даром, Дмитрий смог тесно сойтись только с ним. Конечно, иногда он встречался и с другими. Они все, даже самые замкнутые из них, периодически встречались друг с другом, зачастую ненавидя и себя и всех остальных, но всё-таки вынужденные мириться с этим, потому что среди обычных людей они ощущали еще большее одиночество. Ко всему прочему это было обусловлено и той непреложной особенностью, которая делала невозможной видеть свое собственное будущее, вне зависимости от силы дара. Поэтому многие прибегали к помощи особенно близких им друзей из кампании таких же видящих, что и они сами. Дмитрий с самого начала выбрал Берга и с тех пор ни разу не пожалел об этом.

Он остановился во дворе, с трудом вырулив между припаркованными автомобилями и вышел из «Опеля», громко хлопнув дверцей. Даже не заперев его, он направился к подъезду без всяких опасений за машину. Когда он покупал его, то позаботился о том, чтобы проследить его судьбу. Он знал, что «Опелю» не суждено быть украденным. Он сам разобьет его, уже довольно скоро.

Берг был дома, как всегда. И как всегда не удивлен, увидев Дмитрия. Что-то было в этом пожилом одутловатом лице, что исключало всякую возможность удивления.

– Проходи, – просипел он, вдыхая натужно и торопливо. И тут же потянулся к карману рубашки за сигаретой.

Дмитрий знал, что все оставшиеся пятнадцать лет Берг будет вот так же постоянно торчать дома, сипеть и беспрерывно курить. И Берг это знал тоже. Он верил в Дмитрия так же, как и Дмитрий верил в способности самого Берга.

Конечно, в силе восприятия Бергу было до Дмитрия далеко. Он видел слабо, поверхностно, скорее, угадывал приметы будущего, нежели наблюдал его. Но кроме всего прочего, Берг был еще и мудрым человеком. Мудрым и опытным в своем даре. Он изучил чудесную способность, данную ему природой, лучше любого другого и умел использовать все нюансы так, что добивался лучших результатов, чем другие, более одаренные.

– Рутман опять наведывался? – спросил Берг, направляясь на кухню тяжелой походкой пожилого астматика.

– Да. Уж не хочешь ли ты намекнуть, что я прихожу каждый раз после его визита?

Берг остановился и обернулся.

– С каких это пор ты начал становиться мнительным? Я ничего такого не имел в виду.

– Черт побери, я не знаю! Сегодня что-то я устал больше обычного. Чего-нибудь нальешь?

– Как обычно. Проходи, проходи.

Они расселись на кухне перед узким белым столом, куда Берг поставил высокую бутылку с капельками растаявшей изморози, оставлявшими на прозрачных боках неровные полоски, пачку томатного сока и два стакана.

– Твоя проблема в том, – сказал Берг, выпустив огромный клуб сигаретного дыма, – что ты неправильно распределяешь усилия. Я тебе сколько уж раз повторял – не стоит особо усердствовать из-за таких, как Рутман.

– Ты же знаешь, сколько он платит.

– Сколько бы он ни платил, всё будет мало за то, что ты для него делаешь. Спокойствие души дорого стоит.

– Всё это только слова, старина, но если бы ты видел его глаза, когда он выспрашивает о подробностях, ты бы не был уж настолько уверен.

Берг усмехнулся.

– Это я-то не видел? Ты что не знаешь, что я работал вместе с его отцом в одном НИИ?

Дмитрий удивленно воззрился на Берга.

– Да?! В первый раз слышу. Откуда же я мог узнать об этом, раз ты сам не рассказывал никогда?

– Ну… – Берг покачал головой, – я думал, может ты это сам увидишь . Рассказывать я не хотел. Знаешь – это не лучшее воспоминание в моей жизни.

– Подозреваю, что сынок пошел в отца.

Берг махнул полной рукой.

– Брось ты! Черт с ними! И с отцом, и с сыном. Тебя же не это волнует, не так ли?

– Как всегда прав. Разумеется, бывали сеансы и похуже. Просто…

Дмитрий замялся. Он понял, что не знает, что «просто». О чем он вообще хочет поговорить? Для чего подсознание притащило его к Бергу на этот раз? Тот молча курил, изредка стуча толстым пальцем по ножу, с помощью которого он смешивал «кровавую мэри».

– Мне сегодня пришла в голову мысль, что мы зря теряем время, – наконец сказал Дмитрий.

– Кто это «мы»? О чем ты?

– Мы, мы все. Видящие. Мы занимаемся тем, что используем свой дар для собственной выгоды. А могли бы…

– Так что могли бы? Продолжай.

– Могли бы. Ну… Могли бы увидеть ! Понимаешь, о чем я?

– Понимаю. Таким вопросом рано или поздно задаются все. Почему бы не объединить усилия, постараться увидеть всё… Помощь человечеству, «подстелить соломку» и прочая муть! Не так ли?

– Ну, что-то в этом роде. А что здесь такого? В таких замыслах?

– Брось! Разве мы придумали этот мир? Не нам его и менять. Если бы все люди объединились, не только такие, как мы, а все, понимаешь, вообще все – тогда бы совсем всё вышло хорошо. Ты же не предлагаешь подобную глупость!

Ее дорогие родители в очередной раз собрали гостей. Надо сказать, что родители Алисы очень любили принимать гостей, особенно тех, кого знали давно, с кем, можно сказать, дружили семьями, и встречи с которыми служили для них своеобразным мостиком в прошлые времена. Конечно, их возраст еще не позволял говорить о них, как о людях пожилых, но и юность их также прошла, безвозвратно и стремительно, как, собственно, проходит и всякая юность у любого прочего человека.

Следует еще заметить, что старые друзья Алисиных родителей были людьми необыкновенными и все, без исключения, интересными, каждый в своем роде. Алиса знала их с самого раннего детства и обожала их визиты не меньше собственных родителей, которые всегда загодя готовились к приему гостей, как правило, по тому или иному знаменательному поводу.

В тот раз они собрались для празднования дня рождения Алисиной мамы, что было особенно приятно и торжественно. Они расположились в большой гостиной, уже после того, как все подарки были подарены, цветы расставлены в многочисленные вазы, торжественный ужин съеден, когда остается только одно – пить чай и разговаривать. Народу собралось много, все сидели, кто за столом, кто на диване, кто в креслах. Один из старых папиных друзей даже (о, ужас!) курил трубку, пристроившись в углу подальше от остальных. Голубоватый дым медленно застилал дальнюю часть комнаты, ту, что рядом с большим окном.

Алисина мама сидела за столом, оживленно беседуя с гостями. Они шутили и смеялись, и Алиса тоже смеялась вместе со всеми. Может быть, именно поэтому она и обратила внимание на человека, сидевшего чуть поодаль от стола, не принимавшего участия в общем веселье. Он не выглядел печальным, но и к смеху, казалось, тоже был равнодушен. И еще, несмотря на разношерстность последних мод, его светлое одеяние странно выделялась на фоне других одежд. Когда Алиса стала присматриваться, то обнаружила в высшей степени странную вещь. То, что она принимала за длинные полы балахона, являлось ни чем иным, как самыми настоящими крыльями. Они виднелись сзади странного гостя, между ножками стула, на котором он сидел, касаясь пола длинными широкими кончиками перьев.

Больше Алиса не могла оторвать от незнакомца взгляда. Хотя ее и учили не глазеть на людей, она ничего не могла с собой поделать. Но не крылья были тому виной. Его лицо – вот что являлось настоящим магнитом, не дававшим Алисе отвести взгляд. Иссиня-черные, как вороново крыло, гладкие волосы симметричными волнами спускались к плечам, наполовину скрывая высокий, белоснежный лоб. Большие, угольного цвета глаза смотрели спокойно, абсолютно не мигая. Не смотря на то, что создавалось ощущение, что в них вовсе нет зрачков, глаза эти, казалось, светились разумом необыкновенным, не доступным обычному пониманию. Они завораживали совершенно, привлекая каким-то особым, почти ностальгическим желанием вглядеться в них еще и еще тщательней. Идеальной формы прямой нос спускался к пунцовым губам, производящим противоречивое впечатление мягкости и твердости одновременно. Округлый подбородок и ровные линии слегка выдающихся скул дополняли впечатление полной идеальности, какого-то бесполого абсолюта, едва ли не скульптурности.

В груди Алисы стала подниматься волна странного чувства, не зная названия которого, она определила его как благодарность, смешанную с удивлением. Раньше ничего подобного ей не приходилось испытывать. Верующие люди назвали бы этот благоговением. Вместе с тем, в самой глубине души Алисе было жутковато. Что-то указывало ей на собственную малость, крошечность по сравнению с тем, с чем она столкнулась. Как будто в первый раз в жизни она усомнилась во всесилии разума. По крайней мере, человеческого.

Однако ж анализ всего этого пришел к ней позднее. В тот же момент она просто смотрела, и даже не делала попыток подойти к незнакомцу или что-то у него спросить. Ей было достаточно глаз. Пока ее не отвлекли. Кто-то над ухом громко позвал ее.

«Алиса, Алиса, подойди, пожалуйста, сюда…»

Чей-то голос, он вывел ее из транса. Она отвела взгляд. И услышала звук, похожий на шорох огромных крыльев. Когда она вновь обернулась, то не обнаружила никого на том месте, где только что сидел этот странный гость. Она даже встала и подбежала к тому месту, словно в попытках найти какие-то следы… Их не было. Так, как будто за пару секунд незнакомец растворился в воздухе. Или… Или улетел.

Алиса повернулась к сидящей рядом матери.

«А как… как звали того гостя?..»

«Какого гостя?» – мать обратила к ней свое смеющееся лицо, и Алиса с ужасом подумала, что ВСЕ лица, по сравнению с ТЕМ лицом кажутся ей безобразными, даже лицо собственной матери.

«Того… Черноволосого».

По недоуменному взгляду матери она уже поняла, что не получит ответа, что она одна видела то, что видела.

«Какого черноволосого? Алиса, про кого ты говоришь?»

«Молодого», – покорно произнесла Алиса, и тут же поняла, что и понятия не имеет, молодой он был или нет.

«Алиса, мы все здесь молодые. Разве нет?»

«Да что ты, Кира, для нее мы уже старички, – раздался чей-то голос, – не забывай, сегодня твой очередной день рождения».

И рассмеялся.

Больше Алиса не могла ни говорить, ни слушать. Она выбежала из комнаты.

Тот, первый случай Алиса поначалу была склонна отнести на счет бокальчика шампанского, выпитого ею за здоровье мамы. Во второй же раз никаким шампанским и не пахло, на этот раз Алиса уже ни на шутку встревожилась.

Всё произошло как-то быстро и, главное, абсолютно буднично. В центре Москвы, на улице она вдруг услышала за спиной знакомый звук. Так, как будто огромная птица расправляла широкие крылья. Алиса молниеносно обернулась. И успела увидеть, как исчезает белый крылатый силуэт за углом здания.

Наверное, какое-то время Алиса напоминала прочно вкопанный в землю столб. Потому что ее мать выглядела весьма встревожено, когда взяла дочь за руку, в попытке привлечь внимание. Алиса долго всматривалась в ее озабоченное лицо с пролегшей глубокой складкой между бровями, пока, наконец, не поняла, где она и с кем.

Самое занятное, что Алиса ни на одну секунду не сомневалась в том, что с ее рассудком полный порядок. Она была так же точно в этом уверена, как и в том, что ангелов не существует. Но в тот раз она еще всё-таки махнула рукой на странные случаи и продолжила прерванную прогулку по магазинам.

Когда же это произошло в третий раз, Алиса больше уже не могла бездействовать.

Он появился в театре, во время демонстрации классического балета, в котором танцевала Алисина бабушка, прямо на сцене, стоя позади пары заглавных танцоров. Опять всё вышло неожиданно и незаметно. Алиса сидела между своих родителей, и отвлеклась всего на секунду, спросить отца о какой-то сюжетной перипетии. Он наклонился к ее уху, и Алиса отвернулась от сцены. Когда же она взглянула туда вновь, то увидела высокую белую фигуру, на фоне которой танцевали актеры. На этот раз его крылья наполовину приподнялись за спиной, и Алиса поразилась тому, какие они огромные. Его глаза горели огнем такой силы, что он, казалось, хочет испепелить весь зал. Ладони ангела были разведены, словно бы он размыкал их для будущих объятий. Губы Алисы сами собой приоткрылись, она заворожено глазела на явление, с головой, полностью очищенной от всяких мыслей, на этот или любой иной счет. Зато ее душа пела от восхищения! Казалось, всё Алисино существо пронизывает глубокий внутренний свет. Свет, рождавший необыкновенно сильную печаль. Эта-то печаль и была самым прекрасным из всех ощущений. Разве могла Алиса себе когда-нибудь вообразить, что печаль способна вызывать такое наслаждение?! Это длилось несколько минут, пока танцевали главные герои спектакля, и всё это время Алиса купалась в новых для себя эйфорических чувствах.

Когда грянули аплодисменты, они стали для Алисы чем-то звучащим настолько ужасно, дисгармонично, по сравнению с ее состоянием, что она невольно скривилась и с упреком бросила взгляд на зрительный зал. Обратив глаза к сцене вновь, Алиса поняла, что явление опять закончено, от ангела не осталось и следа.

Да, можно сказать, что Алиса на время теряла голову. Но кто рискнет заявить, что она теряла ее совсем? Нет, как только наваждение прошло, ее ум заработал с удвоенной энергией. Алиса стала искать.

Она искала в галактических справочниках, в Космонете, спрашивала у своих друзей и знакомых, связывалась даже с Галактическим Патрулем. Но нигде не нашла никаких следов о странных существах, очень похожих на людей, но с огромными крыльями при этом.

Приблизительно тогда, когда Алиса полностью отчаялась хоть что-то найти, она увидела ангела в четвертый раз. Вовсе при необычных обстоятельствах.

Они всей семьей поехали на выходные в Чехию. В местечко чуть западнее Праги. За короткий срок это место стало центром туристского паломничества.

Дело в том, что тамошние археологи полностью восстановили большую церковь, построенную в первой половине прошлого века Иржи Навелом. Четыре созданных им собора считаются шедеврами архитектуры, хотя до две тысячи восьмидесятого года про него никто и слыхом не слыхивал. Были только упоминания в документах. Его соборы простояли всего несколько лет, а затем сначала Вторая мировая война прошлась по ним, оставив одни только остовы, а потом пришедшие к власти коммунисты довершили дело, предпочтя попросту взорвать обломки, вместо того, чтобы восстанавливать их в прежнем виде. Когда сотрудники Института Времени сделали в прошлом первые снимки соборов и показали их знатокам архитектуры, те только развели руками от изумления и восхищения. И в один голос сказали: «Надо восстанавливать!»

Алисин знакомый ангел взирал на нее с огромной фронтальной фрески треугольной формы, его лицо занимало почти всё изображение, черные волосы разметались вокруг головы, как при сильном ветре, а губы были сдвинуты в плотную линию, словно бы он выражал то ли неодобрение, то ли сосредоточенность. Во всем же остальном лицо отражало такую же бесстрастность, что и в жизни. Замечательность изображенного лица бросалась в глаза каждому, кто останавливался перед фреской, несмотря даже на то, что это была всего лишь копия с оригинала

Портрет просто сразил Алису наповал. Конечно, она никак не ожидала встретить здесь ничего подобного. Она была бы меньше удивлена, если б увидела вновь самого ангела. Теперь она не знала, что и думать, терялась в догадках и вообще чувствовала себя последней дурочкой. А эта роль ей нравилась меньше всего в жизни. Робот-экскурсовод сообщил ей, что портрет – работа самого Навела, который иногда принимал участие в росписях. Продолжая пытать робота, Алиса узнала, что от Навела сохранились некоторые дневники, сбереженные его семьей. Еще сидя в гостинице, Алиса засела за их изучение.

Ей пришлось изрядно помучиться, потому как дневники были написаны путано и несвязно. Художник, скорее, записывал ощущения, нежели события, и понять, какие слова относились к какому конкретно действию было трудно. К тому же Навел явно был не совсем здоровым человеком. В том числе и психически. Он постоянно упоминал о каких-то видениях, сопутствующих ему в процессе творчества. Вымышленные имена перемешались с именами соседей и друзей. Только сопоставляя даты в дневнике с известными ей сроками постройки храма под Прагой, Алиса смогла понять, какие фрагменты относятся именно к этой части работы.

Про треугольную фреску было написано всего несколько слов.

«Азраил опять посетил меня. Говорит ли это о том, что я достаточно чист, или просто будут последствия? Этот вопрос не перестает меня мучить. Во мне нет смирения, но раньше он появлялся и просто так. Стыдно об этом думать, но я всегда счастлив, когда его вижу…

По-моему, я уже созрел, чтобы сделать то, что я хотел так давно сделать. Завтра я начну его писать. Если у меня что-то получится, это будет подтверждением того, что я достаточно чист. Пусть так и будет».

Алиса почти ничего не поняла, но, по крайней мере, она теперь знала, что Навел называл ангела Азраилом. Она вернулась к началу и принялась штудировать дневники в поисках этого имени, чтобы узнать всё, что видел художник, и что он обо всём этом думал. Поиски оказались не такой уж легкой задачей, и процесс растянулся у Алисы на целую неделю. Она так и не успела толком понять то, о чем поведал Навел своему дневнику. Ангел явился перед Алисой в пятый раз, в тот самый день, который изменил ее жизнь. В тот день она всё поняла без чужой помощи.

Мама Алисы умерла утром в субботу. Будничность происшедшего напоминало огромный знак вопроса, повисший в голове недоуменным возгласом.

Отца вызвали в Космозо по какому-то срочному делу. Он уехал в восемь утра, когда все еще спали. А в половину одиннадцатого непривычно долго спящую Алису разбудил видеофон. Она едва-едва продрала глаза, непроизвольно быстро прикрыла ладошкой сладкую зевоту и выскочила одним прыжком с гравитационного матраса прямо в коридор. Солнце, пробравшись в квартиру из кухонных окон, нарисовало на стенах коридора желтые квадратики.

В видеофоне оказалось лицо главного архитектора Луны. Он улыбнулся, глядя на заспанную физиономию, моргающую на него с другой стороны экрана, извинился за ранний звонок и попросил позвать Алисину маму.

– Минутку, – мяукнула Алиса и отправилась в обратный путь по коридору.

Когда она приоткрыла дверь в комнату родителей, то сначала не поняла, что происходит. Из ярко освещенного майским солнцем коридора трудно было что-то увидеть в комнате с притушенными окнами. Она хотела уже позвать мать, когда вдруг разглядела белую фигуру за изголовьем кровати.

Алиса ахнула от неожиданности и восхищения одновременная. Это был ангел, он стоял неестественно прямо, его руки были простерты над постелью, а крылья полностью распахнуты, едва помещаясь под потолком. Он пристально смотрел на Алису, не меняя положения, и только кончики его крыльев колыхались плавно и величественно. Алиса впервые видела эти белоснежные крылья во всей красе. Ее всю трясло от переполнявших чувств. Картина была такой прекрасной, настолько обильно переполняла душу, что становилось жутко от подобных сильных эмоций. Казалось, они могут разорвать изнутри.

Алиса стояла в дверях, не в силах сдвинуться с места, с онемевшим ртом, когда ангел стал приближаться к ней величественной поступью, не складывая крыл, обратив ладони, словно для объятий. Алиса ухватилась за ручку двери, чувствуя, как ее покидают силы, и смотрела, смотрела, не имея ни желания, ни возможности отвести взгляд от этого чудесного зрелища. Когда его длинные светлые ладони коснулись ее плеч, Алиса уже теряла сознание. Его прикосновение было мягким, как лебяжий пух, но одновременно с этим Алиса почувствовала необыкновенный прилив сил. Он притянул ее к себе, она уткнулась лицом в белоснежную ткань его одежд, и вдруг ей неудержимо захотелось рыдать. Как будто он влил в нее новую порцию волшебной печали, такой же прекрасной, как и всегда. Алиса едва не захлебнулась слезами, когда они хлынули из глаз вроде бы без всякой причины. Она не понимала, почему плачет, но ее душа знала, что есть очень важная причина, что эти слезы не напрасны, они словно бы спасают ее от чего-то.

Ей показалось, что прошло много часов, прежде чем он разом прекратил ее слезы, отстранив от себя одним плавным, но решительным жестом. Она вновь смотрела в его бездонные глаза, не отражавшие ни одной эмоции, но фантастически пронзительные при этом. Он наклонился к ней, и ни одна прядь черных волос ни покинула своего места, продолжая обтекать лицо, идеальной волной ложась на плечи. Только тогда она решилась задать свой единственный вопрос:

– Ты… Азраил?

Он ничего не ответил, но, возможно, в его глазах она прочитала подтверждение. А, может, ей просто хотелось в это верить. Он возложил руку на ее голову, и жгучий поток любви обрушился на Алису, пронизывая ее сверху до низу, заполняя любую, даже самую отдаленную нишу ее души. Этот поток вымыл всю напряженность и подсознательный страх, присутствующие до этого маленькими островками в океане блаженства. Потом он просто подтолкнул ее к постели, на которой лежала только что умершая мать. Алиса приблизилась, всё еще не веря в это, но уже понимая, что ее только что посвятили во что-то невыразимо страшное и прекрасное одновременно. Ангел взял на себя большую часть того, что она должна была пережить в последующие месяцы. Перед умственным взором Алисы пробежали строчки Иржи Навела, теперь до нее стал доходить смысл. Только самым чистым людям доступно видеть ангелов. А какой из ангелов появляется чаще всех других? Ангел смерти! Именно он сопровождает нас всю нашу жизнь, забирая окружающих людей. Кровоизлияние матери не было случайным. Ангел знал о нем и подходил всё ближе, чтобы в нужный момент быть рядом. И вот он пришел, теперь уже не просто как свидетель.

Алиса вдруг поняла, что ей выпала та же участь, что и чешскому архитектору. Теперь она всю жизнь будет видеть вокруг себя появления ангела смерти. И каждый раз это будет означать только одно. Кто-то умрет. Всю жизнь ей предстоит жить между восторженным ожиданием его прихода и ужасом от последствий этого прихода. Она обернулась, чтобы крикнуть, что она отказывается от этого странного дара, что она не желает нести на себе такое бремя, она не готова, она не выдержит. Но вновь опоздала. Она поняла это, как только услышала знакомый звук трепета огромных крыльев. Когда она обернулась, ее кричащего лица коснулось лишь дуновение, да и то, настолько легкое, что впору было счесть его следом взлета маленькой бабочки. Она хотела заплакать, но он забрал с собой и ее слезы. Осталась только печаль и страсть от предвкушения новых визитов.

Špendlíkové hlavičky.

ASBooks.

2002.

———————-

ЖИВОЙ

Он не помнил, давно ли в город пришла вечная зима. Он знал только время, когда она была в городе и никакого другого. Снег не падал на город, и снег никогда не таял. Он просто лежал на домах, на улицах, укрыв тротуары и мостовые плотным белым покрывалом, только кое-где отдавая серым, будто засыпанный многовековой пылью. Снег не хрустел под подошвами, он просто уминался, как вата, словно бы стараясь не нарушать жуткой тишины города. Серые коробки зданий темнели оконными проемами, в которых никогда не зажигали свет. За мутными стеклами не было видно никакого движения, никогда не колыхались редкие занавески. Даже собачий лай не звучал над городом, хранящим траурное молчание в объятьях вечной зимы. Серое небо, всегда затянутое бесконечной пеленой туч, висело так низко, что захоти он достать до него рукой, наверное, смог бы, если б взобрался на плоскую крышу своего дома. Но у него никогда не возникало желания попробовать. Желания уже давно его покинули. Ему чудилось, что это сделал сам город. Он убил его чувства, растворил в своей вечной тишине, лишил даже возможности вспомнить об ушедшем. О городе он, казалось бы, знал всё – город как будто непрерывно стоял перед глазами: его неширокие улицы, дома, не поднимавшиеся выше пятого этажа, пустые площади, продуваемые пронизывающим ветром, поднимавшим в воздух легкие струйки снежного порошка. Но как только ему стоило попытаться вспомнить что-то подробнее, память отказывалась подчиняться, уходила в сторону, сворачивая на мелкие детали его однообразной жизни. Иногда он со страхом думал, что не найдет дорогу домой, если свернет за ближайший угол своей улицы. Ведь город был так похож сам на себя. При мысли о потере собственного дома его вдруг охватывало такое предчувствие ужасной беды, что он весь начинал мелко дрожать. Поэтому он предпочитал переводить свои размышления на что-то более безопасное. Мысли текли так вяло, что почти не имели никакого значения. Они составляли свой собственный круговорот, катаясь по раз навсегда заданному маршруту, напоминая бесконечную цепь, всё время перевешивающую саму себя. Так, будто бы он изобрел вечный двигатель.

Похожей цепью были и его занятия, одни и те же изо дня в день, по установленному когда-то распорядку. Когда-то настолько давно, что он уже не мог вспомнить – сам ли он установил этот распорядок, или что-то вынудило его вести себя так.

Он вставал со смятой постели, как только рассвет начинал брезжить в окнах, не в силах дольше оставаться в ней, с мыслью о необходимости продолжить свой ежедневный труд. Эта мысль каждое новое утро вынуждала его подниматься, настойчиво зудя ему о том, что он должен делать то, что делает изо дня в день, не прекращая работы, потому что кроме него ее никто не в силах сделать.

«Они просто не понимают, – говорил он себе, – они не могут тебе помочь, потому что не знают о необходимости этой работы. Иначе они бы обязательно помогли». Он уже не помнил, кто они, он не помнил, отчего они не понимают, и он боялся, что может не вспомнить даже, что же он будет делать, когда закончит работу. Он просто вставал, вдевал ноги в истоптанные меховые сапоги, накидывал на себя серое длинное пальто и выходил на порог дома, всякий раз обнаруживая всё тот же свой маленький дворик, огороженный низкой металлической оградой, покрашенной в черный цвет. По той же самой тропинке между сугробами он проходил к калитке и открывал почтовый ящик. Ящик всегда был пустым, но ему снова и снова хотелось думать, что нельзя пропустить эту ежедневную процедуру. Когда-нибудь письмо может придти, а он, раз пропустив, не проверив почту, уже никогда больше не станет этого делать. Он не знал, от кого может придти письмо, не мог вспомнить никого, кто мог бы писать ему. Ему просто не приходило в голову думать об этом. Он знал лишь, что это было одним из действий, держащих его на плаву.

Потом он долго стоял, взявшись за прутья калитки, и смотрел на пустую улицу, на серые силуэты домов напротив, на голые деревья с редкими сучьями, на столбы, покрытые облезшей краской, с фонарями, которые никогда не горели. Он никого не ждал, он не думал о том, чтобы дождаться кого-то, кто пойдет по этой улочке в городе, накрытом вечной зимой. Наверное, что-то в нем знало, что это бесполезно. Но было и еще что-то, не дававшее покоя, заставлявшее снова и снова смотреть на угол улицы. Просто смотреть, без надежды, без ожидания. Тропинки на тротуарах были всегда теми же тропинками, оставались не тронутыми с тех пор, как кто-то когда-то очень давно протоптал их, но и не заметались порывами ледяного ветра.

Он в который раз думал, что надо бы навестить соседей или пройтись немного прогуляться, отвлечься от своего дела. Всякий раз он планировал это, всякий раз предполагал, что завтра, наконец, сделает то, что рассчитывал. Но приходило завтра, и он откладывал снова, словно бы понимая, что это никогда никуда от него не уйдет. Он жил в городе, который не изменялся. У него всегда была такая возможность. И было, однако ж, еще кое-что, не дававшее ему отправиться в путь. Когда-то однажды он всё-таки попытался… Он открыл калитку и шагнул на мерзлую корку, покрывшую мостовую. Но потом вернулся. Что-то не позволило ему пойти дальше. Что-то, похожее на долг и на чувство стыда одновременно. На краткий миг ему показалось, что он вспомнил что-то… Далекое… За гранью города, за гранью его теперешней жизни. Как крошечный луч, пробившийся сквозь толщу серых снежных облаков. Но потом всё исчезло, и ему почему-то подумалось, что так оно и должно быть.

Он отворачивался от калитки и шел обратно, скользя по тропинке. Как-то раз он поскользнулся и, падая, угодил пятерней в сугроб. След его пятерни так и оставался с тех пор отчетливо виден, словно это сам город вновь и вновь приветствовал его, давая понять, что любые изменения отпечатываются здесь навечно.

Он обстукивал сапоги перед дверью, скорее, машинальным, нежели осмысленным движением, потому что снег никогда не лип к подошвам, открывал входную дверь и прикрывал ее насколько можно тише. В городе не принято было производить шум. Ветер господствовал в этом царстве тишины, только ему было позволено нарушать ее своими унылыми напевами.

Он оставлял пальто и сапоги в крохотной прихожей, проходил к столу и усаживался на стул с высокой прямой спинкой. Какое-то время он просто сидел, положив руки на колени, как будто бы собираясь с мыслями. На самом деле в его голове не было ни одной мысли о предстоящей работе. Они снова и снова ползли круговоротом по привычно заведенной окружности. Каждый раз ему становилось боязно, что однажды он не вспомнит, для чего сел за этот обшарпанный стол. Но взгляд его падал на огромную фотографию, висевшую на стене, и это вновь и вновь подталкивало его продолжить когда-то начатое. Фотография была единственным ярким пятном во всей большой полупустой комнате, обклеенной полностью выцветшими обоями.

Он медленно начинал перекладывать ближе к себе листы посеревшей от времени бумаги, сдвигая в сторону исписанные накануне, открывал книгу в том месте, на котором остановился вчера, и долго перечитывал очередное предложение, которое предстояло переписать. Сначала смысл никак не хотел доходить до него, слова повисали в голове, не означая ничего, просто произнесенные и оставленные без всякого значения. Потом некоторые из них начинали приобретать связь с другими, и постепенно смысл предложения проникал в его мозг. Тогда он брал со стола дешевую шариковую ручку и начинал писать. Всякий раз пальцы сопротивлялись попыткам заставить их делать работу. Первые несколько слов всегда выходили очень коряво. Но предложение за предложением возникали на бумаге, и он писал всё спокойней и быстрее. Внутри него даже появлялась улыбка от удовлетворения правильно и хорошо делаемой работой. Рука скользила по бумаге, взгляд по знакомым строчкам, и гора страниц слева росла, медленно приобретая вид очередной стопки. Если книга заканчивалась, он размеренными движениями брал в руки стопку исписанных листов, обстукивал ее со всех сторон и откладывал на край стола. Потом он брал следующую книгу, новый лист и продолжал работу.

Он работал весь день, не прерываясь, пока ранние сумерки не вползали в окна, сгущая темную пелену над бумажными листами. Всё время, пока он писал, в его голове звучал только волшебный текст и более ничего. Как будто этот текст в эти моменты и был его душой, его мыслями, поддерживая в нем сознание. С приходом сумерек работа постепенно замедлялась, словно темнота ослабляла действие книг, постепенно сводя его на нет. Пока он, наконец, не откладывал ручку и снова не откидывался на спинку стула, медленно переходя из одного состояния в другое, в привычное, естественное состояние ежедневного круговорота. Он снова смотрел на фотографию, уже с трудом различая ее очертания. Как будто это было его наградой. На самом деле он всю свою работу воспринимал, как награду, словно ему дали некую возможность сделать что-то действительно нужное, в отличие от всех других, которые вынуждены были… Впрочем… Он никогда не задумывался о других. Они были, и более не стоило рассуждать. Он знал, что не стоило, но уже не помнил – почему.

Иногда, когда он полностью заканчивал переписывать очередную книгу, он вставал, бережно брал стопку листов в руки и словно ребенка нес постепенно вновь огрубевавшими пальцами в другую комнату. Дверь всегда была прикрыта, он осторожно распахивал ее и входил туда, всякий раз радуясь этим визитам. В комнате трудно было что-либо разглядеть, в ней не было окон, и скромный свет, заползавший через открытую дверь, позволял увидеть лишь только одно. Высокие, до самого потолка, стопки бумажных листов, исписанные его неровным почерком. Они возвышались, подобно многочисленным монументам, утверждая величие его дела, всякий раз являясь живым подтверждением нужности его работы, радуя взгляд своим бесчисленным количеством. Он укладывал очередную толику своего труда в новый бумажный обелиск и потом еще долго смотрел на высокие белые столбы, уходящие в темноту комнаты. В его душе шевелились приятные чувства гордости за величие своего дела, за то, что это он, именно он, создал такой огромный объем текста, воздействующего на него столь волшебно. Он знал, что придет день, и он поделится своей работой. Поделится со всеми жителями города. Чтобы у каждого была частичка того чуда, которая есть у него. Он не знал, сколько дней еще продлится его работа, прежде чем этот день придет, и ему было всё равно. Сколько бы их не было, не имело значения в этом городе вечного покоя, вечной зимы. Он сожалел лишь об одном. О том, что не умеет рисовать. Тогда бы он смог подарить каждому еще и ту чудесную фотографию, висевшую на его стене.

Он возвращался в комнату, где он жил, уже с трудом различая что-нибудь в сгустившейся тьме. Вечер в городе приходил быстро и еще быстрее превращался в ночь. Он снова ложился на смятую постель, морщась от разрывавших звенящую тишину скрипов кровати, и замирал с открытыми глазами, погружаясь полностью в атмосферу города, растворяясь в ней, наконец, ощущая себя частью его, умиротворенный и тоскующий одновременно. Он снова, из ночи в ночь пытался заставить себя уснуть, пытался вспомнить, как это делается, вновь и вновь закрывая глаза, но без всякого результата. Он по-прежнему слышал свои мысли, бубнящие одну и ту же унылую круговерть, опять вспоминал фотографию девочки на стене, думал о том, что завтра сделает, возможно, еще что-нибудь кроме работы. Он долго ворочался, безуспешно пытаясь получше устроиться на неудобной постели. Время ночи текло медленно, как тягучее черное желе, порой делая невыносимой пытку бессмысленного, бездеятельного лежания. Только ветер вносил хоть какое-то разнообразие. Каждую ночь в одно и то же время ветер усиливал свои порывы, начиная напевать нудную песню. Ему она казалась лучшей музыкой, потому что вносила хоть что-то в черноту ночного города. Хоть какую-то разницу между сознанием и небытием. В эти часы он начинал медленно примиряться с городом. Город не казался уже ему давящим и угрюмым. Что-то родное появлялось в его смазанных чертах, что-то, напоминающее его собственный дом. Убогий и серый, но привлекательный одним только фактом принадлежности к нему. Город, до этого словно стоящий спиной, теперь как будто протягивал свои объятия. Отталкивающие, но такие родные.

Так проходили его ночи. В постоянном колеблющемся ощущении приближения и удаления от города, от бытия, от себя самого. Он никогда не уставал днем, занимаясь работой, но ночь выматывала все его силы, заставляя встречать рассвет, как избавление, как возможность начать делать хоть что-то, пусть даже то же самое, что и вчера.

Он давно уже не помнил и не осознавал, что он делает в этом городе, держась на остатках ощущения необходимости действий. Книги держали его крепче, чем сам город. Книги и фотография той, которую он любил когда-то, в незапамятное время, хотя он даже этого уже не понимал. Даже придя однажды сюда из мира, в котором он жил, в котором все мы живем, он не смог оставить то, что любил больше всего на свете, повиснув между теми, кто живет, и теми, кто навсегда ушел в занесенный вечной зимой город, простершийся вокруг него на вечные, вечные времена, раскинувшись нескончаемыми рядами серых домов, пустынных улиц и площадей. Город, где не жили покинувшие этот мир, растворенные в его постоянном покое, не тревожимые ничем в своих последних жилищах. Город мертвых. Единственный живой его обитатель. Пускай эта жизнь была иллюзорной, колышашейся над небытием, подобно пламени догорающей свечи, но она существовала. Существовала благодаря волшебному имени, живущему в его сердце, теплящемуся на грани жизни и смерти, дарящему возможность сопротивляться сковывающему холоду и соблазнительному покою вечного города.

Бесконечная череда дней разгоралась и угасала, проходя мимо него, но не меняя его убежденности продолжать начатую работу и его желания повторять любимое имя каждый раз, когда его взгляд падал на фотографию. «Алиса» – произносила его память, единственное, что его память сохранила из его жизни, единственное, что пережило бесконечную череду дней в городе мертвых. И это слово, всего только маленькое слово – пять букв – давало ему силы оставаться ЖИВЫМ.

Špendlíkové hlavičky.

ASBooks.

2.002

———————-

У нас 13 комментариев на запись “Pinhead: Рассказки”

Můžete také vyjádřit svůj názor.

  1. 1 25.01.2008, Theodor :

    Рассказ без названия – очень милый, светлый.

    “Сон в руку” – один из лучших Ваших рассказов, наряду со следующими двумя – RETURN TO INNOCENCE и “Пропавшей в октябре”. Читал – прямо мурашки по коже.

    “С той стороны” и “Прекрасное далекое” – тоже хороши, хотя впечатлили меньше.

    “Алиса и ангел” – очень неожиданно (в плане содержания). Хороший, глубокий рассказ.

    “Живой” – сам по себе этот рассказ (на мой вкус) не вполне хорош уже хотя бы отсутствием сюжета. Но если рассматривать его как завершение цикла рассказов, то он смотрится несколько иначе, более выгодно.

    Спасибо Вам за Ваше творчество. Отдельное спасибо за “Отчуждение” – прочел взахлеб, как 12-летний мальчишка. Недавно перечитал. Надеюсь, новинки еще будут появляться на “Романтиках”.

  2. 2 26.01.2008, Pinhead :

    Спасибо за хороший отзыв. Приятно сделать кому-то приятно.

  3. 3 04.02.2011, Sovyonok :

    Вот и я прочла. Как жаль, что у меня не было компьютера в 2007-м. Впрочем, это вряд ли что-либо изменило бы. Ладно.
    Наиболее сильное впечатление, конечно, от “Алисы и ангела”… На втором месте – * (без названия).
    Остальное больше умом воспринимается, хотя, конечно, уровень сам по себе затопляет восприятие эдаким тягучим концентратом.
    Для кого я всё это пишу? Уж верно, не для автора, потому что нет сомнений в его способности предугадать чью-либо (за редким исключением) реакцию, включая этот мой отзыв. Это, скорее, для себя.
    А автору просто – спасибо. :)

  4. 4 06.02.2011, Pinhead :

    И Вам.

  5. 5 14.02.2011, Veneloa :

    Прочитал “Пропавшую в октябре”
    Классно! Очень хорошо написано. Очень хороший стиль изложения.
    Аж завидно.
    Красиво, готично. Беспросветно. Очень расстроила глупость главного героя.
    Но – классно!

  6. 6 25.01.2012, petsyk alexey :

    Прочел “… Без названия” – не понравилось. Безусловно негативный главный герой с пистолетом под
    мышкой, от разговора с которым пугаются разные начальники (что наводит на мысли, что он “крыша”
    либо бандитская, либо силовиков), доказавший свои моральные качества путем матерной брани
    с рукоприкладством в адрес любимой (?) девушки и дальнейшей кражи фотографии,
    а также фразой “мне уже понравилось издеваться над ними”, и вдруг – в душе романтик,
    любящий Алису Селезневу – это смахивет на киноштамп, когда главный злодей, перед тем как начать убивать
    гладит котенка. Вобщем неприятно было видеть Алису рядом (пусть даже случайно) с этим типом.

    Дальше – пока читаю… :-)

  7. 7 26.01.2012, petsyk alexey :

    “Сон в руку” – мрачно. Какая-то смесь Евгения Гуляковского с его “Чужими пространствами”
    и Говарда Лавкрафта, с его “Зовом Ктулху”. А отрубание головы косой – это вообще Дин Кунц :-)))
    Но все хорошо, что хорошо кончается :-)

    RETURN TO INNOCENCE – читал, и не понимал – причем тут Алиса? Рассказ очень хороший, но Алису
    вполне можно в нем заменить на любого другого персонажа, ибо рассказ то получился не о ней, а о Гутти.
    А все остальные – персонажи второго плана. Так мне показалось. А “вернула себе девственность”
    в конце – вообще покоробило. Как-то это не в духе Алисианы…

    Пропавшая в октябре – понравилось! А Гуров – гнида!!! Концовка не стандартная, не Хеппи-Энд, жаль…
    Может переписать??? ;-)))

  8. 8 26.01.2012, Pinhead :

    Спасибо за отзывы. Я не пытался писать алисиану. Пишу то, что на душе лежит.
    А концовки я не переписываю. В концовке вся суть рассказа выражается, т.к. всякий рассказ, это, по сути, одна фраза, только очень длинная.

  9. 9 30.01.2012, petsyk alexey :

    “С той стороны” – понравилось. Но так и просится продолжение, ибо тайна должна быть разгадана, на статус-кво – восстановлен. :-)

    “Прекрасное далеко” – интересно и нестандартно. Неясны причинно-следственные связи, ну то есть – зачем его пытались убить и главное, как узнали, что убивать пора? Ну читает он книжки детские, покупая их в магазинах – и чего. А концовка мрачная вышла, быть задавленным МАЗом с Селезневым за рулем. А вообще некий тренд прослеживается – все время что-то плохо получается, кто-то умирает. Мрачно, как у Иванова, в его “Красной Пашечке” … Вот и “Алиса и Ангел” – читаю… Мама Алисы умирает… Опять мрачно… Где же позитив? :-)

  10. 10 30.01.2012, Pinhead :

    Позитив для балбесов. Думающие люди не позитивны.

  11. 11 31.01.2012, petsyk alexey :

    Позволю с Вами не согласиться… :-)))
    Во многом знаньи – много скорби? – Не верю!!! (с) :-)
    Впрочем у каждого свой выбор.

  12. 12 07.10.2014, Bernar :

    Пожалуй, пришло время вновь сказать автору, что его творчество до сих пор востребовано и читается неофитами с увлечением и признательностью. Ну а для того, чтобы критиковать, надо прежде хоть что-то написать самому, ИМХО. Так что пока просто спасибо)

  13. 13 07.10.2014, Pinhead :

    Благодарствую.

Zanechat komentář

Musíte se přihlásit, aby zanechat komentář.

flash time widget created by East York bookkeeper
Flash Widget čas Vytvořil East York bookkeeper
flash time widget created by East York bookkeeper