Шамиль Идиаттулин - "Возвращение "Пионера"

[Falcon]

Пролог

Пацана Сергей заметил перед посадкой и вскоре забыл.
Заметил, потому что пацан показался смутно знакомым и несколько странноватым. Это немного сбивало с толку: странности хорошо запоминаются и опознаются, а паренька Сергей опознать не смог. Даже не понял, что именно знакомо — внешность, одежда или манера — и чем именно странновато.

Вроде обычный парень лет четырнадцати, аккуратный, скромно одетый, симпатичный, стоит себе в дальнем углу и смотрит. Но что же в этом обычного — в том, что рослый симпатичный парень одет не то что в небрендовый шмот, а во что-то совершенно невзрачное и незапоминающееся, будто его дедушка одевал, стрижен чуть ли не под машинку, не хмурится, не ржет и не корчит рожи, а смотрит спокойно — на людей, а не в экран.

Сергей понимал, что личный его опыт может быть не очень показательным и дети бывают не только такими, как Тимофей и Дарья или любые их приятели.
Но до этой минуты он не представлял, что современный подросток умеет обходиться без телефона дольше двух минут — разве что в бассейне, и то ведь норовят протащить.

Парень в углу тем и обратил на себя внимание, что несколько минут спокойно стоял — свесив руки, а не сунув их в карманы, не теребя пальцы, не барабаня ногтями по штанине, и, в чем самая-то дичь, даже не пытаясь выдернуть из кармана телефон, проверить ленту, ответить на сообщение или сменить трек.

Самого Сергея телефон отвлек от вялых наблюдений раз семь — провожающие и встречающие беспокоились, спамеры не забывали, ну и Карина, конечно, мониторила, как уж без неё.

Точно не Дашкин одноклассник или дружок, я бы на контрасте запомнил, заключил Сергей, глянув на паренька в очередной раз. Да этот и помладше явно. Впрочем, на фоне нынешней Дашки даже выпускники кажутся помладше. А парень, наоборот, выглядел не по возрасту собранным.
Без наушников, без капюшона, без маски, и зрачки, скорее всего, нормальные, судя по тому, как неторопливо и профессионально, что ли, пацан наблюдал за площадкой перед посадочными воротами, лишь иногда отвлекаясь на панорамное окно, за которым на рулежке торжественно ползали два «боинга», будто определявшие с помощью ритуального танца, кому выпадет честь доставить Сергея с попутчиками в столицу нашей Родины город-герой Москву.

По Сергею пацан скользнул тем же равнодушно-деловитым взглядом, но не как охранник в магазине, а как начальник, выбирающий достойных его высочайшего внимания. На Сергея так смотрели несколько раз в жизни. И не выбирали, кстати. Было больно. Не хватало еще, чтобы левый сопляк этот список пополнил.

Да гуляй ты лесом, придурок жизни, осколок унитаза, подумал Сергей внезапно всплывшей из детства формулировкой, ухмыльнулся и выбросил пацана из головы. Он сосредоточился на упихивании сувениров, норовивших вывалиться из кармана чемоданчика, и тут же — на проверке телефона. Что было в командировке, остается в командировке, поэтому здоровее чистить список контактов и сообщений, галерею, трекинг и прочие средства запала перед посадкой в самолет. Вспомнить последний раз, сладко потянуться, стереть и забыть.

Сергей и забыл — все и сразу, пацана тем более. А в самолете не то что вспомнил — пацан сам явился и сел рядом. Не плюхнулся, а именно сел в кресло у прохода — место между ним и Сергеем осталось незанятым, — деловито пристегнулся, вытянул из кармана перед собой ламинированный лист со скучными подробностями о «боинге», проглядел его с двух сторон, сунул обратно и застыл, откинув голову и разглядывая салон из-под ресниц.
Телефон он так и не достал. Кремень парень. С тоски же сдохнет.

— Привет, — сказал Сергей. — Может, у окна хочешь? Давай уступлю.
— Здравствуйте. Нет, спасибо, тут хорошо, — ответил пацан неожиданно низким ровным голосом.
Он не хмурился, не улыбался, не давал отлуп непрошенному собеседнику, просто информировал. Проинформировал, чуть повернув голову, и вернулся в исходное положение.
Голос ведь тоже знакомый, подумал Сергей с досадой, которую тут же облегченно утопил в догадке: да пацан боится просто. Летать боится.

Надо успокоить, понял Сергей, но решил переждать зычный рассказ про аварийные выходы и спасательные средства — тем более что пацан слушал разводящих руками бортпроводниц удивительно внимательно, единственный, наверное, в салоне. Сергей в последний раз проверил телефон, написал Карине, что взлетает, едва не забыв рассыпать положенное поголовье смайликов, выставил авиарежим и на миг прикрыл тяжелые веки.
И вздрогнул вместе с самолетом, выпускающим шасси.
Весь полет продрых. Неудивительно, с учетом обстоятельств.

Сергей улыбнулся и нахмурился, не без труда запретив себе вспоминать обстоятельства. Он потянулся, чтобы расправить затекшие мышцы и суставы, тряхнул головой и посмотрел в иллюминатор. Действительно садимся.

Сергей повернулся к пацану и отметил:
— Вот и все, а ты боялась.
Пацан, искоса рассматривавший медленно проворачивающуюся под крылом огненную Москву, помолчал и ответил слегка удивленно, но спокойно и как будто с жалостью:
— Чего тут бояться?
— Правильно, — согласился Сергей. — Самолеты — самый безопасный вид транспорта. На машинах в разы больше бьются. Я просто решил, что ты впервые летишь.
Он был готов к тому, что пацан нагрубит или вообще не ответит. Но тот, покривившись, сказал:
— На таком — впервые.
Ты в какой деревне ховался столь звонкий и малоразвитый, что от семьсот тридцать седьмого уберегся, чуть не спросил Сергей с веселым изумлением, но спросил, конечно, другое:
— И как тебе?
— Да так. Тихий слишком. Как понарошку всё.

За иллюминатором взвыли закрылки. Сергей ухмыльнулся и уточнил:
— А как надо, чтобы как в кукурузнике или в этом, «Фантоме»?
— Вы на «Фантоме» летали? — спросил пацан со странноватой и, скорее, неодобрительной интонацией.
Дурной какой-то, подумал Сергей, но все-таки пояснил:
— Кто ж на нем летал-то. Нет, конечно. Я ж не американец, слава богу, и не военный. Хотя на военных полетать пришлось — когда как ты был или чуть старше.
— На «Дельфине» или «Альбатросе»?
Сергей медленно сказал:
— На «Альбатросе» немножко, но в основном на отечественном…
Пацан кивнул и понимающе резюмировал:
— Пятидесятом, ага.
— Ну, почти — пятьдесят втором, — сказал Сергей, как будто извиняясь, и разозлился на себя и на пацана, перед которым он вдруг вздумал оправдываться в том, чем гордиться надо: — И это потом уже. С Ног-Юртом у меня не срослось, а в авиашколе только «Як-52» были. Да и кто бы нас, мелких, без инструктора в одноместный пустил.

Пацан медленно повернул голову. Сергею показалось, что зрачки у него распахнулись во всю радужку и тут же съежились в острие иглы, но пацан моргнул и сказал, будто с трудом припоминая:
— Для «Пионера» первые отряды вроде всерьез готовили, некоторых даже на миговские «спарки» сажали, говорят.
— В смысле для «Пионера»? — не понял Сергей. — Это американский же вроде спутник был или станция, а я, повторяю, не американец. Или ты про магнитолу?

Пацан молча смотрел на него. Сергей, теряясь, продолжил:
— Или про журнал? Не, в «Пионере» про самолеты точно ничего не было, про кораблики было, но это не в «Пионере», а в «Костре» — это тоже журнал такой детский был, ты не знаешь. Хотя, я смотрю, увлекаешься, да?

Пацан так и смотрел.
— А, ты понять просто не можешь. Ног-Юрт — это Ногайский Юрт, такая авиабаза засекреченная, и там же космодром для спутников был при совке. Я в детстве туда чуть на испытания не поехал, типа «Зарницы». Отряд будущих летчиков-космонавтов, и все пацаны типа тебя — ты, кстати… Ну вот, там предполагалась специальная смена в «Артеке», всякие кроссы, ныряния, центрифуги — и самолеты даже: и пилотировать, и с парашютом прыгать. Официально про это не говорили, конечно, но намеки были. А я потом уже узнал, что самых лучших должны были в Ног-Юрт послать, в отряд настоящих космонавтов. Но все в последний момент отменилось. Нас в простой лагерь заслали — на море, но не в «Артек», конечно. Ну, какие, правда, из пацанов космонавты? Так ведь?
Сергей улыбнулся, надеясь, что улыбка не выглядит жалко. Опять под кадыком набухла и сжалась совсем детская обида на людей, которые поманили чудом и мечтой — и не дали.

Пацан, кажется, этого не заметил. Он прижался затылком к спинке кресла и скомандовал:
— Касание, прямо сядьте.
Сергей обалдело повиновался, и шасси тут же ударили в бетон, ухватили полосу и понесли по ней «боинг» — уже не прыжком, а катаньем. Впереди жидко похлопали. Сергей снисходительно пояснил:
— Посадки давно на автоматике, пилотам просто запрещено в управление соваться — кому аплодировать-то?
— Давно на автоматике, — повторил пацан с прикрытыми глазами. — Посадки на автоматике, автоматика импортная, самолеты заграничные. Своих нет. Ни самолетов, ни взлетов, ни автоматики, ни одежды.
— С бабушкой живешь, да? — уточнил Сергей, вытаскивая телефон и отключая авиарежим.

Разговор стал тухло неинтересным, а Карине требовалось написать: «Сели» — традиция такая. Кругом шумно вздымались пассажиры, чтобы выдернуть ручную кладь из рундуков над головами и десять минут тупо стоять в проходе. Генетически обусловленная тоска по очередям, не иначе.
— Телефон американский? — спросил пацан.
— Вот ещё, — рассеянно оскорбился Сергей. — Сроду в секте яблочников не был. Всё родненькое, китайское.

Пацан сказал со странной тоской:
— Летать учились, в космос хотели, «Костёр» читали, клятвы давали. Могли уже на Луне яблони сажать и по Марсу гулять. А заместо этого — родненькое китайское, лучшее американское, надежное немецкое. Бочка варенья и корзина печенья вместо неба и космоса. Чего ж вы предатели такие, а, Серый?

«Кто предатель?» — хотел рявкнуть Сергей, схватив, возможно, мелкого наглеца за шкирятник, но не рявкнул. Наглеца в соседнем кресле не было. Не было и рядом с креслом — там тяжело дышала, испепеляя Сергея взглядом, толстуха в спортивном костюме. Перед нею и за нею пацана тоже не было.
Шустёр бобёр, подумал Сергей и обмер. Когда я представиться-то успел? Во сне, что ли? Или он карманы мне обнес, пока я дрых?

Похолодев, Сергей проверил одежду. Резко успокоился, обнаружив, что паспорт, бумажник, кэш и карты в ненм, как и всё остальное, на местах, но на всякий случай вскочил, чтобы выдернуть, почти не задев голову толстухи, чемоданчик — и чтобы высмотреть все-таки наглого пацана.

Высмотреть не удалось: народ в проходе, покачиваясь по-пингвиньи, пополз к открывшимся дверям. Если пацан и умудрялся протискиваться сквозь эту жаркую динамическую систему, то разглядеть его не удавалось — да и смысла не было.
Сергей бегло проверил чемоданчик, совсем успокоился и ловко встроился в пингвинью шеренгу.

Уже через полминуты он снова, в последний раз, забыл наглого пацана, который исчез непонятно как, который говорил неприятные банальности и с которым Сергей тридцатью шестью годами раньше конкурировал за место участника экспериментальной исследовательской группы Министерства общего машиностроения СССР, проходившей в давно уничтоженных документах под кодом «КБПД “Пионер-12”».

[Falcon]

Другой пролог

Костёр оглушительно щёлкнул, выбрасывая пучок искр. Остальные отшатнулись, поэтому я заржал и, наоборот, чуть придвинулся к огню — так, что кожа на скулах и даже глаза резко высохли и нагрелись, а от выставленной руки пахнуло палёным волосом. Есть, значит, у меня растительность на тыльной стороне ладони. Вернее, была.

— Давай-давай, сгори еще сейчас.
Мы сидели вплотную, но никого и ничего, кроме слоистого огня, видно не было. Голоса как будто сгущались из темноты — этот справа, другой слева. Прикольно.
— Это приказ? — осведомился я, обозначив, что если да, то прямо сейчас спляшу в огне, как болгарская девушка из «Клуба кинопутешествий».
— Кто же тебе прикажет, — снисходительно протянули с другой стороны.
— А вот, — сказал я торжественно и вернулся на бревно, поерзав задницей, чтобы подвинулись. — Помните об этом, дети мои.

Справа прилетело по башке.
— Давай-давай, резвись, пока можно, — сказал я безмятежно. — Завтра под трибунал за такое пойдёшь.
— Вот ведь. А у тебя эта, как её, гауптвахта есть?
— Устроим, — сказал я. — Может, и пистолет выдадут.
Слева хмыкнули. Я завёлся:
— Чего ржёшь-то? Сейчас даже пилотам в самолётах выдают, чтобы в Турцию и в этот, Израиль, не угоняли. А у нас не самолет вообще-то.
— Ты куда угонять будешь, в Турцию или Израиль? — немедленно спросили слева.
Справа подхватили:
— А можно на тропические острова, чтобы тепло, апельсины, бананы, океан, птички всякие?
— Попугаи, — подхватил я и томно протянул: — Вы не были на Таи-ити?

По спине будто провели мокрым одеялом: от степи дунуло. Я завозился и тут же замер: справа меня с шуршанием накрыл кусок настоящего одеяла, теплого. И тут же другое одеяло накрыло слева — с головой.
Я проглотил едва не вылетевшее из горла «Э, чо творите-то», зажмурился и некоторое время висел в темной, но очень уютной тесноте. Спереди она была жаркой, сзади — согревающейся из прохлады, снизу — твердой и неровной, сверху — холодной, бесконечной и манящей, справа и слева — теплой и родной. Манящей вправо.
Можно было попробовать просунуть правую руку, приобнять там или просто потрогать, но это было неправильно и нарушало условия тесноты, которые никто никому не ставил, но которые все понимали и так. Как-то. Телом и душой. Теплом, которое поднимается, вытесняя холод сладкой дрожью.

Наверное, это и называется счастьем, вдруг остро понял я.
Я потёр нос, в котором защекотало, и бодро сказал:
— Что там с углями, готовы? Картоху закладываем?
— Рано. Сгорит, — сказали слева, где все шибко умные и рассудительные.
Вот и ладушки. Шевелиться не хотелось вообще.
Жаль, язык у меня всегда готов шевелиться. Без согласования с остальным мной.
— Боимся, ребзя? — осведомился я вполголоса.
Справа фыркнули, а слева спросили:
— Сам-то как?
Я вытянул ноги к огню, пошевелил стремительно накаляющимися резиновыми носками полукед и сказал:
— А смысл? Лететь надо? Надо. Кто-то, кроме нас, сможет? Не сможет. Мы готовы? Готовы. Для нас все всё сделали? Ага. Так фигли тут выпендриваться? И фигли бояться?
— Страх — он же не спрашивает.
— А я не отвечаю.
— Лишь бы брякнуть чего, — одобрительно, кажется, сказали справа.
— Учись, мать, у дедушки, пока он жив.
Я зашипел, убирая скрючившиеся от жара ноги, и быстро, пока мне со всех сторон не принялись напоминать, насколько все тут старше меня, спросил то, о чем спрашивать вообще не собирался:
— Как вы думаете, нам Героев дадут?
— Размечтался, — фыркнули справа и тут же добавили почти без паузы: — А чего нет? Всем дают, а мы чем хуже?
— Возрастом, — с раздражающей, как обычно, рассудительностью напомнили слева. — И вообще, я не уверен, что в невоенное время пионеры-герои возможны.

— Если не уверен, меня спрашивай, — посоветовал я. — Фотку Брежнева в пионерском галстуке видел? В «Артеке» там и так далее. Ну и все. А он сколькижды герой у нас был?
Справа хмыкнули, слева зашевелились, явно готовясь рассказать древний анекдот. Это надо было опережать:
— Да-да, помним-помним, «к Жукову не полечу, у него звезды порохом пахнут, а у тебя липой». У нас-то не липой будут.
— Если справимся, — почти беззвучно сказали справа.
— Ты что? — спросил я, развернувшись так, что слетели оба одеяла. — Ты заканчивай. Заболела? Не готова? Очко на минусе?
— Так с девочками нельзя разговаривать, — отрезала она.
Обиделась. Вот и хорошо.

— Ты не девочка, ты бортинженер! — рявкнул я. — Тебя взяли, тебе доверили, тебя обучили, от тебя все на свете зависит! Ты это помнишь?
Даже в кромешной тьме было понятно, что она уставилась на меня с ненавистью и, наверное, готова заплакать. На левое плечо легла ладонь, полегче, мол. Я ее сбросил. Какое тут легче, блин. Тут всей тяжестью и со всего размаху надо.

— Если сомневаешься, давай сейчас, пока не поздно, доложим, в двухместном режиме на старт пойдем, как и планировалось, Главный говорил…
— Кончай базар! — прошипела она. — В двухместном захотел. Фиг тебе, понял? Вы люк от сопла не отличите, теоретики, куда вас одних в космос отпускать?
— Вот именно, — подхватил я, успокаиваясь. — Тебя почему отобрали-то?
Ты, смотри, вот сейчас спать ляжешь и тебе во сне команду дадут, что делать, — ты сделаешь?
— Да ладно, — протянула она презрительно и явно через силу.
— Ну и всё, — отрезал я, как-то сразу успокаиваясь. — Значит, и там сделаешь, и где угодно, сколько угодно раз. Это и называется — справилась.

— А если мы сделаем, а она всё равно…
— Тихо! — рявкнули уже слева — так, что мы оба вздрогнули и пришли в себя.
В самом деле, сидим под открытым небом, дебилы, и про такое говорим. А небо слышит. И она слышит.
Глупости, конечно, но никто же обратного не доказал.

Мы задрали головы и некоторое время пялились — привыкая к тьме после пламени и боясь привыкнуть совсем — в черное холодное небо с яркими звездами, невидимыми планетами и совсем будто не существующими кометами, умеющими, оказывается, превращать в несуществующее то, что вот только что существовало в сотнях тысяч километров от них.
Мир так устроен.

Взмах крыла бабочки на одном континенте пробуждает цунами рядом с другим, а неосторожное упоминание или даже мысль о космическом объекте заставляет, быть может, этот объект сменить траекторию, повернуться или пойти на голос. Это раньше было просто: вот Земля вот Луна, вот Солнце, вот прочие звезды, сила тяготения есть — они взаимодействуют, нет — привет, плюют друг на друга. А теперь оказалось, что не плюют. Что всякий луч, коснувшийся твоего глаза, через этот глаз что-то делает с твоим мозгом. Каждая частица есть волна, омывающая разные части Млечного Пути. На каждое световое действие найдется магнитное противодействие. И вся Вселенная пронизана паутиной тонких, но тяжеленных нитей, которые, натянувшись, способны скомкать, перекосить и разодрать любой участок Галактики, если не всю Галактику, как зацепившаяся за застежку сапога петелька может разодрать и скомкать женский чулок. И никто не знает, не касается ли его локтя в этот миг одна из таких нитей — так, что неосторожное движение если не погубит мир, которого мы не знаем, то хлопнет пистоном, безобидным, когда лежит на ладошке, и смертоносным, когда этот пистон вмурован в капсюль патрона или бомбы. Смертоносным для одного человека. А мы готовимся спасти тысячи. Десятки тысяч. Миллионы. Не дать их убить. Завтра.

— Мафон куплю, — мечтательно сказали слева. — Фирменный. И кассет. Штук пять сразу.
Я задохнулся от смеси возмущения, удивления и любопытства. Во-первых, вот нашел, о чем мечтать в такой момент. Во-вторых — вот уж от кого я не ожидал таких мечтаний. В-третьих, кого, интересно, он записывать собрался, весь правильный такой? Не хэви-метал же и не Арканю Северного. Высоцкого, небось, или вообще Пугачеву.
Спросить я не успел — справа, конечно, опередили. Куда более презрительным тоном, чем тот, на который я был способен:
— Размечтался.
Надо ей анекдот «Размечтался, одноглазый» рассказать, подумал я.
А она продолжила:
— Фирменный, знаешь, сколько стоит? Ты думаешь, тебе Ленинскую премию дадут или там Государственную? Или зарплату, как у академика?
Слева вздохнули.
— Ну мы же не за зарплату, правильно? — спросил я. — И не за мафон.
— А за что? За счастье народное?
— За карто-ошечку, — протянул я, нагибаясь за газетным свертком. — Ветку мне подай, будь другом. Сейчас покажу вам, что такое настоящий пацанский картофан. А что запишешь-то? Аббаба-бонимэ?
— Да что угодно. Там же можно даже книги, например, записывать. Достать не смог — пофиг, в библиотеке взял, сам вслух начитал, и всю дорогу она с тобой, как музон, захотел — послушал.
Я, подумав, пока закрывал картошку углями, очень серьезно посоветовал:
— Можно сразу как «Бременских музыкантов» читать, с песенками. Самому сочинить, и, как диктовать задолбался, петь начинаешь.
Справа глумливо пропели старательным басом:
— Ла-ла-ла-лай ла-ла-ла.
Слева в тон повторили:
— Ла-ла-ла-лай ла-ла-ла.
И я завыл романтическим голосом:
— Куда ты, тропинка, меня привела!

— Интересно, что они поют? — проскрипел Главный.
— «Спят усталые игрушки», — предположил Обухов. — Им баиньки давно пора, а дозорный говорит, они не только поют, они еще картошку печь собрались. Завтра вареные встанут, а нельзя завтра вареными-то.
— Пусть. Старт поздний, подъем по такому поводу можем на часок сместить. Зато будет своя традиция перед стартом. Песни, костер, картошечка. Не хуже, чем «Белое солнце пустыни» смотреть и на колесо автобуса мочиться.
— Думаете, дойдет до традиции? В смысле, еще детишек до полётов допустят?
— Да куда денутся. Лишь бы эти…
Главный замолчал, застыв лицом к окну, за которым приплясывал далекий светляк костра. Светляк казался очень маленьким. Обычно пламя отбрасывает длинные тени, но тени от этого костра были невыносимо короткими.

Обухов отвернулся от окна и вполголоса сказал:
— Куда денутся. Удачно пройдет — значит, дети должны летать. Неудачно — значит, никто никогда летать не будет.
Главный укоризненно скрипнул. Обухов, сунув руки в карманы, продолжил:
— Мочиться все равно придется. Перед стартом-то как иначе. Это у американцев подгузники, знай под себя ходят. А у нас даже дети не ссутся.
Главный скрипнул — кажется, с одобрением — и поехал к выходу. У двери он остановил коляску и сказал:
— Через часок все-таки отбой им сыграй. Не через дозорного, сам.
— Обижаете, Алексей Афанасьевич. Когда уж я не сам-то.
— Вот и молодец. Ну и про мочиться и прочее — пусть они тоже сами решат. Это их полет, их решение, их ответственность.
— Через сутки, чуть больше, само решится.
— Через сутки, чуть больше, все решится, — сказал Главный и выехал в дверь.

Через сутки, чуть больше, я вбежал в подземный ход, задыхаясь, и сказал:
— Все херово. На космодромной части все разрушено, котлован остался. На аэродромной фирмовых машин полно и флаг вместо нашего французский, что ли. Нас, по ходу, НАТО захватило.
— Бал-лин. А год-то какой?
— Получается, военный, — сказал я. — Ладно. Переходим к плану «Хэ». Что там первым делом уничтожать надо?
...

[максим]

Прочел с месяц назад
Опять же, одна "редиска" посоветовал...
Вообще не понравилось, такая неинтересная эксплуатация темы СССР с невыразительным концом

[Falcon]

По моему, достаточно интересная фантастическая идея.
Но, разумеется, каждый должен прочесть сам, и составить личное мнение.

[parsec]

Читать не охота, расскажите пожалуйста коротенько, об чем там? Очередная "спортсменка, комсомолка", попаданцы воюют с натой?

[Falcon]

Читать не охота, расскажите пожалуйста коротенько, об чем там? Очередная "спортсменка, комсомолка", попаданцы воюют с натой?

Дочитаю, будет рецензия.
"Попаданцев" терпеть ненавижу. Естественно речь не об этом.

[Falcon]

— Как там в кино говорят — есть две новости? Тут примерно так же, только новостей сильно больше, а хороших всего две. Мы правда летали, и это будущее.
— Далекое? — спросила Инна.
— Кометой шарахнуло? — спросил Олег.
— Про далекое не знаю, но год или два точно прошло. От кометы следов не видать, но народ в масках ходит, как врачи на операциях.

Отправлено спустя 3 дня 16 часов 54 минуты 57 секунд:

По другой программе ругал Америку и почему-то Украину стоявший посреди огромной светлой студии неприятный дядька. Зло ругал, все больше распаляясь и брызжа слюной, как пьяный, и даже матернулся — в это время телевизор пискнул, наверное, специально, но слово и так угадывалось. Сидевшие на полукруглых скамейках слушатели восторженно хлопали, будто сами так ругаться не умели. А когда один странно одетый дядька с первого ряда попытался возразить матерщиннику, тот подскочил к нему и дал по шее. Прибежали два надзирателя в черном и вытолкали из красивой студии не драчуна, а как раз странно одетого дядьку.
Мы с Олегом обалдело посмотрели друг на друга.
— Похоже, Америка нас все-таки не захватила, — заметил Олег.
— Или захватила и сделала свободу слова, — сказал я, мрачно ухмыляясь.
— А чем им Украина-то?.. — спросил Олег, нахмурившись.

Отправлено спустя 2 часа 1 минуту 43 секунды:

Я уже понимал, что любое иностранное слово тут означает не флип или флаер из фантастики, а очередной товар из яркого фээрговского журнала. Поэтому даже не стал спрашивать, что такое каршеринг. Слушал дальше.

[Falcon]

— Паспорта с шестнадцати же выдают, — напомнила Инна.
— Теперь с четырнадцати.
— Прикол, — сказал Олег, совсем не улыбаясь. — У Алисы из «Сто лет тому вперед» тоже, значит, паспорт был. И банковский счет. В дойчмарках.
— И СНИЛС с медстраховкой, а у тебя еще и права, — подтвердил Денис, подталкивая к нам куда более тощие стопки пластмассовых прямоугольников, похожих на уменьшенные игральные карты. — Сейчас, кстати, не дойчмарки, а евро, единая валюта Евросоюза.
— Союз остался, просто переехал отсюда в Европу, — грустно подытожила Инна.
— Я, когда Булычева читал, всю дорогу в будущее хотел, — сказал Олег.
— А это что? — спросил Денис.
— Это фигня какая-то.

[Falcon]

Под сверкающей вывеской «Орбита. Торговый центр» Олег замер. Мимо с шелестом пролетел молодой, но бородатый парень в мешковатом и темноватом спортивном костюме. Он ловко стоял на педальках, торчащих из черного колеса размером мельче, чем у детского велосипеда «Мишка».
— Сто лет тому вперед, — сказал Олег.
— Тридцать шесть, — поправил я.
— Ты «Гостью из будущего» смотрел?
Я оскорбился:
— Конечно.
— Фильм по книжке «Сто лет тому вперед». В кино все переделали, фигня получилась. Там в будущем дед Павел был, помнишь?
— В шляпе и с козлом, — подсказала Инна.
Я кивнул. Олег сказал:
— В книжке он не с козлом, а на цирковом велосипеде. Первое, что видит Коля в будущем, — тощий дедок с бородой, в трико и на велике с одним колесом.
Мы посмотрели вслед давно скрывшемуся парню, чуть отступили, пропуская пару на таких же стремительных бесшумных самокатах, и впервые, кажется, заулыбались.

[Falcon]

Звезд не было видно. Немножко из-за близорукости, немножко из-за того, что здесь, внизу, было слишком светло. Здесь, внизу, вообще слишком многое изменилось. Стало светлее, но вряд ли лучше. А наверху, наверное, не изменилось ничего. Это было странно. Но это было нормально. Так и должно. Наверху не меняется ничего, чтобы внизу было время изменить все как надо. Хотя, может, наверху тоже до фига изменилось, подумал я, мотнул головой и пошел за своими.

[Falcon]

Я думал, мы никогда не разберемся. Денис объяснял нам все полчаса, наверное. Сперва про телефоны, потом про раскладной компьютер, потом снова про телефоны, тарифы и загрузку приложений, потом, вдохнув, начинал объяснять, что такое интернет, потом, вздохнув еще сильнее, записывал на бумажке английское написание и перевод слов «Пауэр», «Даунлоуд», «Саппорт» и «Аксепт». Впрочем, «Аксепт» мы с Олегом знали, это группа такая. С остальным было хуже: я учил немецкий, Олег и Инна — французский. Дениса это почему-то удивляло и забавляло одновременно — так, что я заподозрил — хотя бы без временной оккупации американцами не обошлось.

Отправлено спустя 5 минут 5 секунд:

Зато народ все-таки вовлекся в беседу. Да так, что я сам пожалел.
Нас как прорвало. И лилось, и сыпалось, а когда вроде унималось, прорывало по второму и пятому разу. Я повторы терпеть не могу, мне от них скучно и спать хочется, вот и тут я стоя, как лошадь, чуть не вырубился. Потому что по кругу ходили: получилось у нас с кометой или это как раз ее влияние все-таки, и откуда регресс, силы реакции и возвращение капитализма, и будет ли новая революция, и получится ли сделать ее пролетарской, если пролетариата почти не осталось, а весь он, похоже, в Китае, и чем будет считаться распространение возможной китайской революции на нашу страну — интервенцией или мировой революцией, и нападут ли тогда американцы, и должны ли мы отказаться от денег и прочих империалистических инструментов или, наоборот, использовать их для приближения революции, и не заказать ли сперва, то есть напоследок, еще пиццы, особенно с морепродуктами.

Отправлено спустя 2 минуты 57 секунд:

Я никогда не был в Таджикистане, но я видел Инну и более-менее понимал, что жизнь в поселке Байпазинской ГЭС или самом Нуреке не слишком отличалась от жизни в Чистополе или Грозном. И представить, что эта жизнь вдруг превращается в фильм вроде «Белого солнца пустыни» или «Не ставьте лешему капканы», с которыми в моей голове только и связалась гражданская война, было невозможно. Я даже думать про это не мог, не то что говорить. А Инна тем более.

[Falcon]

Я не мог. Я не хотел слушать, тем более смотреть. Я вообще про войну не люблю, тем более у нас. В такое даже играть нельзя. А тут не играли, тут на самом деле въехали на танках в такой же советский город, в котором выросли танкисты, и стреляли по таким же домам, как и родные дома танкистов. И убивали. И танкистов убивали. И женщин. И детей. И взрывали дома. И брали заложников. И убивали их тоже. И все это у нас. В нашей стране. Наши соседи. Земляки. Одноклассники. Родственники.

[Falcon]

— А космос как же? — спросил Олег.
— А никак. Космос теперь игрушка для американцев и китайцев. А наш космос вот.
Он качнул телефоном.
— Тоже китайский или американский. Ну еще памятник Гагарину могут открыть и написать: «Юра, прости, мы все просрали». Это мем такой, ну, шутка.
— Офигеть какая смешная.
— Угу. Зато памятников Гагарину много, и с каждым годом все больше. У нас же теперь официально считается, что все главное — в прошлом. Победа и космос — самое главное. Настоящее — так, ерунда, живем, чтобы помнить, исключительно. А будущего нет.

Отправлено спустя 4 минуты 46 секунд:

Антон, поежившись, спросил:
— Никого не нашел?
Олег махнул рукой.
— Кого там найдешь? Просто другой город. Мой взяли и выкинули куда-то. А на пустом месте этот построили. Мечети, все бородатые, тетки в платках. Прикольно, конечно.
Антон пробормотал:
— Блин, полдень, двадцать первый век. Мечети, церкви, намордники, пандемия, санкции, в каждом экране бесноватый визжит. И три Марти Макфлая на нашу голову.

[Falcon]

— Пенсии тут здоровенные, наверное.
— Почему так думаешь?
— Ты же видел, когда на Комарова шли, какие самые расфуфыренные здания? Сберкасса и Пенсионный фонд. Богатые, значит. Ну и платят много, получается.
— А. Поэтому возраст выхода на пенсию и подняли, Денис же говорил. Раз пенсии высокие, всем не хватает. Логично.

Отправлено спустя 3 минуты 30 секунд:

Сил петь уже не было, поэтому я сказал:
— Я клянусь, что стану чище и добрее и в беде не брошу друга никогда.
Я терпеть не мог эту песню, в отличие от остальных составляющих фильма, меня бесила жалостливая заунывность, и тонкий голосок, и пение хором, и слюнявые слова. Но если хочешь, чтобы тебя понимали, говори на языке, который понимают. Инна понимала вот такой язык. Так понимала, что даже я понял наконец. И быстренько накрыл морду подушкой, чтобы Инна не слышала, как я реву.
Инна сказала:
— Я знаю, командир.

[Falcon]

Я показал Инне строчку: «Только пионера-героя пусть не включает». Хотел спросить, что значит «не включает», но тут же сам понял и немножко обиделся на Олега, который, ишь ты, уже нахватался модных, видимо, словечек и поучает, — а немножко и расстроился. Потому что остро захотел включить пионера-героя. Марата Казея, Леню Голикова или Зину Портнову. Взорвать всех гадов на хрен, отравить и сжечь, чтоб знали, твари, что нельзя бить наших, лишать наших свободы и разрывать наш мир до основания, чтобы на его месте построить универмаг для американской газировки и склад для китайского ширпотреба. Ширпотреб и газировка прикольные, но они приложение к нашему миру и к нашей жизни, а не ее замена.

Отправлено спустя 2 дня 6 часов 53 минуты 37 секунд:

Вообще не понравилось, такая неинтересная эксплуатация темы СССР с невыразительным концом

Так как я, наконец, дочитал, то, если можно, хотелось бы более развернутого ответа.

[parsec]

"Попаданцев" терпеть ненавижу. Естественно речь не об этом.

Как же не об этом! Попаданцы, только наоборот, в будущее. Ну во всяком случае, я так понял из отрывков.

[Falcon]

Как же не об этом!

Попаданство, это что? Герой, волшебным или мистическим образом перемещается куда-то не в своё время мир и т.д.
Тут всё, хоть и на фантастическо-допущенных, но "твёрдых" основах. Всё в пределах физики.
Надеюсь Вы знаете о некоей "теории относительности", и что бывает с космонавтами, которые летят с околосветовыми скоростями от Земли, а потом возвращаются.

[ZYOBRA_70]

и что бывает с космонавтами, которые летят с околосветовыми скоростями от Земли, а потом возвращаются.

Он улетел , но обещал вернуться !

[Алексей Аксёнов]

Попаданство, это что? Герой, волшебным или мистическим образом перемещается куда-то не в своё время мир и т.д.
Тут всё, хоть и на фантастическо-допущенных, но "твёрдых" основах.

Ключевое слово - "перемещается". Принцип перемещения не важен.

[Falcon]

Ключевое слово - "перемещается". Принцип перемещения не важен.

Для Вас может и не важен, но, по факту, это всегда "волшебство". А тут попытка в "физику".
Лично для меня Коля Наумов никогда не относился к "попаданцам". Это, всё таки, отдельный раздел фантлитературы.