Маму я бесконечно предано любила, но по духу был ближе папа. И все детство было с ним связано, несмотря на его бешеную загруженность. Мы жили в 23-метровой комнате вчетвером – мама, папа, я и сестренка. Этот дом снесли в 1971 году. И сейчас на месте дома - шахта метро «Серпуховская». Я всегда думаю, когда вижу идущих в метро людей, что они даже не подозревают, какие интересные вещи происходили на том самом месте, где они садятся в поезда…
Жили мы так: стоял письменный стол, стеллажи с книгами до потолка и наше ложе, на котором мы спали – кровать родителей, детская кровать сестренки и довольно узкий диванчик, на котором много лет спала я. Выготский Лев Семенович сидел за столом спиной и работал, а у него «на голове» мы играли. Спинка стула использовалась для строительства домика куклы. С его стороны - никакого возмущения и раздражения, - это считалось вполне нормальным. У меня какие-то игрушки были, а у ребят во дворе совсем не было, и они подговаривали: «Сходи-спроси: можно ли у вас поиграть?». Вот хорошо помню, я спрашиваю у мамы, как у первой инстанции: «Ребята хотят прийти к нам поиграть…» Мама показывает – папа работает. Он тут же поворачивается, как бы ни был сосредоточен: «Можно, конечно, можно. Ко мне приходят товарищи, и было бы несправедливо, если к тебе не могли прийти. Иди, зови ребят». И на оставшихся 7-9 свободных метрах мы играли. Причем ребята, не стесняясь, в полный голос говорили. Он только поворачивался, смотрел на нас и продолжал работать.
Где-то в 31-м году из Берлина вернулась очень верный Выготскому Льву Семеновичу человек - Блюма Вульфовна Зейгарник. Она вспоминала в 1984 году в день, когда отмечали 50-летие со дня его смерти, как была потрясена, когда впервые попала к нам домой. Выготский Лев Семенович сидит, работает. Мама делает свои дела по дому. Кто-то входит, выходит, разговаривает. Дети играют. А он работает. Зейгарник не могла себе представить, что в таких условиях можно написать такие труды, какие написал Выготский Лев Семенович.
- При такой занятости, сколько же отцовского времени доставалось старшей дочери?
- Специального времени он мне уделять не мог, но я никогда не слышала от него: «Я занят» или что-то в этом роде. Естественно, мы были приучены, если у него сидел кто-то из аспирантов или сотрудников, мы с сестрой не лезли. А в положенные 8.30 вечера стелила свой диванчик и под эти разговоры засыпали. Мне тогда казалось – какой скукой они занимаются… (Смеется). Иногда со мной договаривались: «Придут друзья, ты, пожалуйста, сиди тихо. Не мешай». Они собирались и, закатив глаза, читали стихи. На греческом, на немецком и, конечно, на русском.
Иногда отец брал меня с собой, когда ходил консультировать в Институт Мозга. Сначала мне показывал все, включая знаменитую банку - мозг Ленина, а потом я ждала во внутреннем дворике, пока он освободится. Зато нам предстояла обратная дорога с разговорами.
- А кто считался главой семьи?
- Наверное, дедушка. До 31 года, когда дедушка умер. Потом все обязанности за семью и сестер папа взял на себя.
- И все-таки, старшие молчали, когда он дал вам курить…
- Да, все молчали. Негласно он был любимцем в семье, но никогда этим не пользовался.
Добавлено спустя 8 минут 38 секунд:
Нашлись лишь короткие записи, скорее деловые напоминания самому себе, что надо сделать, несколько страниц заметок о поездке в Триест и фразы в записных книжках, которым он доверял взрывы негодования, связанные с очередным раундом борьбы с бюрократией. Среди них встречаются упоминания типа: "Надо позвонить Ане. Она плохо готовится к политэкономии" или "Звонил домой. Коля перешел во второй класс".
Эти звонки я помню. Прошел невероятно трудный съемочный день. Ричард еле живой. Жара градусов тридцать. Это могло быть в Крыму, под Кривым Рогом, в Средней Азии. Тут бы рухнуть на койку или, если есть возможность, пойти купаться. Но Ричард первым делом дозванивался домой. У Кольки контрольная! Аня не хочет учить философию! Есть телефон в гостинице - хорошо. Нет Ричард соберет себя в кулак и поплетется на почту. Но в Москву обязательно пробьется. И будет долго говорить со своими детьми - они должны всегда чувствовать его присутствие.
Ричард не только следил за их успехами и переживал неудачи. Он учил их всегда, впрочем, ненавязчиво, стараясь вжиться в их интересы и понять их желания. Это был как бы первый слой его учительства. Та маленькая лаборатория педагога, который несет светоч человечеству, светоч абстрактный, если не обратить его к конкретным воспитанникам. Мне порой казалось, что Ричард перегибает палку. Он обязательно должен был знать, что сейчас происходит с его детьми, видеть, как они растут, умнеют, как трудятся. Куда бы ни уносила его судьба, как плохо бы ему ни было, каждый день или почти каждый день дома на Маломосковской раздавался звонок из какой-нибудь очередной дали, и начинался разговор о школьных либо институтских делах. Долго, чуть ли не до последней болезни Ричарда, в доме даже не было телевизора, потому что Ричард полагал, что телевизор - великий отвлекатель от Дела. Мне в этом виделся элемент тирании, но, пожалуй, я был не прав: дом был дружным, участие Ричарда во всех делах было естественной частью его существования. И никто не ощущал излишней опеки.
http://lib.rus.ec/b/113353/read
У вас много постов в Психее и Амуре, может, что конкретное выясняете?