Рекомендую прочесть: Локсли

[Локсли]

Очень часто возникает вопрос - что почитать? Просто тема "Отчитано" здесь даёт хорошие рекомендации, но хотелось бы сделать более подробные темы о том, что рекомендует прочесть конкретный участник. Ну и, конечно, с обсуждением книг. Я иногда делал такие темы - например, о "Гаяне" Аматуни.

В эту тему я хочу выкладывать рекомендации о тех книгах, которые считаю значимыми я. Надеюсь, что появятся и параллельные темы других участников.

Итак.

Алексей Югов "Страшный суд".

Тем, кто интересуется событиями Октябрьской революции и Гражданской войны, очень советую прочесть этот роман. Наряду с "Тихим Доном" Шолохова он создаёт очень яркую, выпуклую картину событий, охвативших в тот период Сибирь. В центре повествования - судьба предпринимателя и патриота России Шатрова. Книга интересна показом событий с разных ракурсов, где у каждого - своя правда. Роман отличается от многих безликих романов-агиток советского периода, и от талантливых произведений, но показывающих только одну точку зрения.
Роман написан в 1971 году.



P.S. Почему в том числе делаю именную тему. Так или иначе все мы, говоря словами Высоцкого, "книжные" дети. И просматривая такую тему одного автора, можно составить впечатление о его мировоззрении и лучше понять друг друга. Не нужно делать выборку из "общей" темы.

[Локсли]

Юрий Сергеев "Становой хребет".

Это роман о чуть более позднем периоде - Гражданская война на Дальнем Востоке и первые пятилетки, до 1941-го. Романтика тех лет и золотоискательство, дальневосточная тайга и Харбин, первозданная природа, болезненные столкновения народов и классов (можно почувствовать, как больно переживают эвенки разрушение своего мира; что чувствует белогвардейский офицер, решившийся на последний бой с восставшими солдатами и белый казак, в бою встретившийся с сыном-красноармейцем). Любовь и ненависть, атмосфера той эпохи - и период поиска "классовых врагов", и метания выброшенных восставшей Россией дворян и интеллигентов, и религиозный поиск, и моральный выбор - всё это вы найдёте в этой книге.
Роман издан в 80-х.

"К их столику подошёл высокий седой мужчина, одетый в поношенный, но аккуратно выглаженный костюм. Хрипловатым голосом спросил:
— Простите, к вам можно присоединиться, молодые люди? Больше нет свободных мест, — не дожидаясь ответа, он тяжело опустился на стул и с усмешкой оглядел зал, — остатки роскоши былой… пир во время чумы, — в это время на сцену выпорхнула дородная женщина в пышном наряде, с блестящей позолотой короной на голове, завела низким голосом арию из оперы.
Ей подпевали мужчины с приклеенными длинными бородами, одетые в боярские кафтаны. Незнакомец опять заговорил:
— Какая отвратительная фальшь… какое глумление над всем русским, — он остановил официантку: — Водки! И много!
Егор пристально рассматривал седого человека, было ясно, что изломала судьба его не на шутку: запойное одутловатое лицо, поблёкшие от какой-то неизъяснимой беды глаза, глубокие морщины. Но более всего привлекали внимание — руки, сильные и жилистые, истерзанные царапинами, с обломанными ногтями.
Руки жили как бы отдельно и самостоятельно, пальцы то безвольно покоились на скатерти и казались мёртвыми, то со взрывной энергией сжимались в кулаки до хруста в суставах…
Незнакомец жадно лапнул принесённый графин водки и, позвякивая его краем о бокал, налил до краёв.
А на сцене душераздирающе пиликала скрипка. Незнакомец выпил и отрешённо оглядел Егора и Марико, опять сокрушённо кивнул на сцену и обронил:
— Какая гнусная и низменная музыка одесских шалманов, Боже мой… простите меня за нахальное вторжение. У меня сегодня судный день… нет, уже судный час на исходе… — И вдруг резко повернулся всем телом к эстраде на жалобно скрипнувшем стуле.
Трое балалаечников в лаптях и в подпоясанных кушачками белых рубахах скоморошничали, плясали и дренькали на струнах залихватский мотив «Барыни». — Ещё раз простите, — незнакомец встал и решительно пошёл через зал к сцене. Он поднялся туда и резко вырвал у одного из танцоров балалайку из рук.
Публика загудела. Посыпались угрозы и насмешки. Напомаженный конферансье попытался выпроводить возмутителя спокойствия, но тот уже притащил стул и уселся, настраивая инструмент.
И вот сквозь шум застолья очень тихо, робко и нежно потекла музыка. Она набрала силу и хлынула. И заплескалась такой болью о России, что у Егора перехватило дыхание.
Балалайка источала такую обвальную грусть, такое непоправимое горе, такую любовь к российской природе, такое величие духа нации и… такое безумное раскаяние, что весь зал невольно отозвался единым стоном…
Музыкант сгорал на сцене. На его лицо было жутко смотреть, оно так неистово искажалось, то расплывалось в благостном покое, то опять превращалось в страшную маску… Да и балалайка ли была в его руках!!!
Звучал целый оркестр, мощная симфоническая… в мелодию вплетались истошные плачи вдов… ржание коней… орудийные гулы, шелест ковылей поля Куликова и яростный визг сечи, и смертный вздох воина… и былинная широта, тревога за землю эту… и первый крик дитя… и звон колоколов… и молитвы, молитвы, молитвы…
Музыка схлынула и прервалась на такой горестной ноте и такое было оцепенение в зале, что никто не заметил, как исчез балалаечник. А потом за занавесом грохнуло, и вышел растерянный конферансье и объявил срывающимся голосом: «Застрелился…»"

[Sovyonok]

Вообще-то есть тема "Интересные отзывы о произведениях", а также " На книжную полку романтика".

[Локсли]

Знаю, Ирина. Но в постскриптуме я объяснил, почему я выбрал именно такой формат темы. Тем более, что тематика тех тем не соответствует моей. Я не сказал бы, что то, что я написал о "Становом хребте" - это "интересный отзыв", и уж тем более не советовал бы ставить "Страшный суд" на книжную полку романтика.

[Локсли]

Вячеслав Кондратьев "Сашка".

Эта повесть позволяет увидеть войну глазами рядового солдата, мальчишки только что со школьной скамьи. Очень тонко, чисто и откровенно. По-моему, именно так и нужно писать книги о войне - ведь война видна каждому не в виде масштабных битв, а только тем "мирком", который и окружает конкретного человека. Кстати, по повести снят фильм, в котором очень яркую роль сыграл Леонид Ярмольник - пленного немецкого солдата, тоже вчерашнего школьника, которого ведут на расстрел. По-моему, одно из лучших, что написано о войне.
Год публикации повести - 1979.

"Очнулся он, когда тряхнул его за плечо комбатовский ординарец:
— Слушай! Хватит дрыхнуть! Не говорит твой немец ничего. Понял? Ни номера части, ни расположения. Ничего, сука, не говорит.
Из блиндажа неясно раздавался хриплый капитанов голос, кричавший на немца.
Сашка протер глаза.
— Он и ротному ничего не сказал. Такой немец... — проговорил Сашка, подавляя зевоту.
— Ничего, — продолжал Толик. — У капитана заговорит. А не расколется — к стенке!
— Чего городишь? — уже проснувшись окончательно, встревожился Сашка.
— А чего с ним цацкаться? Раз молчит, туда ему и дорога.
— А ты бы заговорил, если бы в плен попал?
— Чего равняешь?
— Так он тоже присягу небось принимал.
— Кому? — возмутился Толик. — Гитлеру-гаду! Ты что-то запутался, герой, — он снисходительно похлопал Сашку по спине. — Нельзя нас с ними равнять. Понял?
— Именно, — сказал Сашка. — Раз они гады, значит, и мы такими должны быть? Так, что ли, по-твоему? Ты листовки наши для немцев читал?
— Нет.
— То-то и оно. А там написано: обеспечена жизнь и возвращение на родину после войны. Вот так.
— Так это если добровольно сдастся, если расскажет все. А этого ты в бою взял, и говорить он, сука, ничего не желает.
— Ладно, дай покурить лучше. Труха у меня одна, — попросил Сашка, а у самого зависло в сердце что-то тяжелое от этого разговора.
— Держи, — Толик протянул туго набитый кисет с вышитой надписью «Бей фашистов».
— У вас тут с табачком, видать, получше.
Сашка оторвал газетки побольше и махры прихватил не стесняясь. Цигарка свернулась на славу, раза три можно прикладываться.
— Фриц сигаретами угощал, но не тот табачок, до души не доходит, — добавил Сашка, затянувшись во всю силу, и, выдыхнув дым, спросил: — Откуда кисет такой?
— Подарок из тыла. Прислали тут посылочки с Урала.
— До нас что-то не дошло, — заметил Сашка, возвращая кисет, а потом спросил: — Много капитан выпил?
— По нему не поймешь. Как Катю вчера утром похоронили, так и начал. И ночью не спал, небось подкреплялся."

http://militera.lib.ru/prose/russian/ko ... v1/01.html

[Локсли]

Анатолий Ивакин "Последний камикадзе".

Эту книгу я как-то давал читать офицеру-афганцу, боевому лётчику. И он, прочитав, сказал: "Видно, что писал настоящий лётчик"!
Книга является библиографической редкостью. Произведение показывает с разных ракурсов события Второй мировой на Тихом океане. Один из главных героев - японский лётчик, взрослеющий на войне: совсем юным он начинает войну пилотом палубной авиации и заканчивает командиром эскадрильи камикадзе. Другие герои - молодые американские лётчики (и сильно подозреваю, что эта сюжетная линия частично позаимствована сценаристами фильма "Пёрл Харбор"). Здесь и морские сражения, и воздушные бои, и ужас атомных бомбардировок, показанный глазами американцев и японского мальчишки; и о том, как меняются взгляды на войну даже у патриотично настроенных офицеров-самураев. Если достанет воображения, Вы сможете взглянуть на американский крейсер через визир самолёта-торпеды глазами смертника и понять, что он чувствовал в последние секунды. Отрывками книга выложена в Интернете.
Книга была издана в 1987, но у меня дома, кажется, есть более старое издание.


"Перед глазами летчика загорелась зеленая лампочка.
— Приготовиться к отцеплению! — прозвучала команда в наушниках шлемофона. Вспыхнула красная лампа, залив кабину кровавым светом.
— Приятной смерти, капитан-лейтенант! — пожелал ему командир «мицубиси», величая его в новом звании, в которое его возведут после гибели.
Хироси дернул рычаг отцепления, и самолет-снаряд вывалился из сумрачных бомболюков в ослепительный мир.
Первое, что увидел летчик, были десятки дымов на горизонте. «Мицубиси», доставив его к месту назначения, круто развернувшись, взял курс на свой аэродром. Он торопился уйти, пока его не настигли американские истребители.
Теряя высоту, Хироси планировал, сближаясь с эскадрой. Вот он уже сблизился настолько, что корабли стали просматриваться четко.
Своей мишенью летчик избрал крупный крейсер, идущий в середине кильватерной колонны.
Впереди по курсу встала стена зенитных разрывов.
Американцы, обнаружив своими радарами цель, делали все возможное, чтобы не допустить ее к кораблям. Хироси включил пороховой двигатель и перевел самолет в крутое пикирование, удерживая крейсер в центре перекрестия. «Вот так и держать до самого конца!» — подумал летчик.
Скорость увеличивалась стремительно. 700... 800... 900 километров в час. Синхронно с ней вырастал и крейсер, сверкающий тысячами вспышек скорострельных зенитных автоматов. Но что это? Почему крейсер вдруг стал скользить по прицелу вверх, хотя Хироси не изменил положения рулей? Летчик взял ручку управления на себя, пытаясь уменьшить угол пикирования, но самолет продолжал медленно опускать нос. Хироси подумал, что повреждено управление, и пожалел о том, что гибель его не нанесет ущерба американцам.
Последним, что увидел летчик перед столкновением с водной поверхностью, была стрелка указателя скорости, замершая на цифре «1000», и белые барашки пены на изумрудных гребнях волн".

[Локсли]

Анатолий Ананьев "Танки идут ромбом".

Книга рассказывает о самом начале битвы на Курской дуге глазами её участников. Яркая и правдивая книга о войне, позволяющая почувствать эпоху: и войну, и довоенную атмосферу в советском обществе.
Книга издана в 1975 году.

"Горячий кофе стоял на столе, но она не спешила приглашать; она никогда ни в чем не спешила; пока Пашенцев умывался, она сортировала содержимое дорожного чемодана, и когда он, розовый от горячей воды и махрового полотенца, чисто выбритый, переодетый в китель с ослепительно белым подворотничком, выходил в столовую, все уже было разобрано и разложено по своим местам. Она сидела на стуле и в опущенных руках держала газетный сверток, тихо произносила: "Опять?" — и протягивала сверток. Все, о чем она думала, — все укладывалось в это одно укоризненное слово. Для Пашенцева оно звучало так: "Опять? Ты опять завернул мыльницу, зубную щетку и пасту в газету? Ты разве забыл историю с нашим соседом? Он был неплохим машинистом и честным человеком, да, да, честным, я умею разбираться в людях. Ты разве забыл, за что его арестовали? Он заворачивал бутерброды в газету, бутерброды, учти, хлеб и колбасу себе на завтрак, и его объявили врагом народа".
"Да, но он, кажется, завернул бутерброды в газету с портретом".
"Ах, ты как маленький. Ты словно не читаешь газет. Есть ли портрет, нет ли портрета — какая разница: во всех статьях, заметках, очерках, стихах — всюду он, он !"
"Но машинист, кажется, готовил покушение... — даже мысленно нельзя было назвать рядом со смертью имя того, на кого готовилось покушение. — Это точно, говорят, в депо, на собрании объявили — готовил покушение..."
"За тысячу верст от Москвы?!"
Она разливала кофе, в комнате царила тишина; потом посеребренными щипчиками колола сахар, и Пашенцев видел над столом ее руки; он чувствовал, что должен что-то сказать, но не мог ничего сказать. В окне виднелась красная башня водокачки и железнодорожное полотно. На станцию прибыл пассажирский поезд. Медленно из-за водокачки выплыл паровоз, потом товарный вагон и еще вагон — темно-зеленый, с решетками на окнах; в каждом пассажирском поезде был такой вагон — темно-зеленый, с решетками; их было много, этих вагонов, проходивших через старый Муром, они тянулись в Сибирь, наполненные арестантами; за решеткой прилипли к стеклу худые, жадные, заросшие лица обреченных: среди этих лиц было где-то и лицо соседа-машиниста.
— Ты не жалеешь ни себя, ни нас.
— Пойми, все это вздор. Нельзя же так жить: в своей стране и бояться даже самого себя! Ну хорошо, буду аккуратен, даю слово.
Пашенцев не знал всего того, что происходило тогда, и не верил, что вместе с виновными страдали и невинные люди, что невинных, пожалуй, было гораздо больше в проезжавших темно-зеленых вагонах с решетками; пройдет еще много лет, прежде чем люди, оглянувшись, увидят содеянное в те годы и ужаснутся; и Пашенцев ужаснется вместе со всеми и будет говорить: "Да, я удержался на волоске!" — относя эту фразу не к тому, как он, раненный, выбирался из окружения, а к другому — как заворачивал в газету мыльницу, зубную щетку и пасту. Так будут говорить многие. Но тогда, в те годы, как и его сослуживцы, Пашенцев видел во всем, что творилось в стране, большой смысл; в поезде, в котором он ехал на фронт, не было темно-зеленого вагона с решетками."

[Локсли]

Генри Лонгфелло "Песнь о Гайавате" в переводе Ивана Бунина.

Здесь и говорить нечего. Невероятно красивое произведение, но только с каждой главой оно всё грустнее и трагичней.

Вы, в чьем юном, чистом сердце
Сохранилась вера в бога,
В искру божью в человеке;
Вы, кто помните, что вечно
Человеческое сердце
Знало горести, сомненья
И порывы к светлой правде,
Что в глубоком мраке жизни
Нас ведет и укрепляет
Провидение незримо, -
Вам бесхитростно пою я
Эту Песнь о Гайавате!

Вы, которые, блуждая
По околицам зеленым,
Где, склонившись на ограду,
Поседевшую от моха,
Барбарис висит, краснея,
Забываетесь порою
На запущенном погосте
И читаете в раздумье
На могильном камне надпись,
Неумелую, простую,
Но исполненную скорби,
И любви, и чистой веры, -
Прочитайте эти руны,
Эту Песнь о Гайавате!

[Локсли]

Дитер Нолль. Дилогия "Приключения Вернера Хольта".

Это роман о Великой Отечественной, но глазами немецкого школьника, призванного в ряды немецкой армии (начало - 1943). Столкновение позиций молодых фанатичных нацистов, антифашистов, просто пытающихся сохранить позиции честных солдат немецких юношей на фоне финальных боёв войны. Вторая книга - о жизни там, на другой стороне, вне советской зоны оккупации, попытка освободиться от груза войны и понять, как так получилось, что народ Германии стал добровольным соучастником чудовищного режима. Книга помогает многое понять. Недаром один из героев говорит, пытаясь объяснить причины: "Мы верили, но слишком мало знали..."
Роман написан в 1960-м.

"Эсэсовцы четко и резко выделялись в рамке прицела. Хольт нажал на спуск. Хлестнула очередь. Наконец-то! Вот вам за лесопилку! Вот вам за узников в полосатых куртках, вот вам за родителей Гундель!.. Он будто скинул с плеч бремя прошлого.
Первая очередь скосила трех или четырех стоявших перед фонтаном эсэсовцев. Вторая настигла Венерта, какого-то здоровенного детину и Мейснера. Венерт рухнул в чашу фонтана, а Мейснер повалился на мостовую. Остальные бросились в развалины. Но вот уже перед подвалом взметнулся песок и мелкие камни. Хольта обнаружили и теперь обстреливали со всех сторон. Осторожно! Они опасны, это их ремесло! Эсэсовцы подползали все ближе. Но и я опасен, я прикинусь убитым. Пулемет молчал. Человек шесть спрыгнули с развалин и бросились вперед. Длинная очередь прошила их и швырнула наземь. Еще хотите? Получите сполна!
Но что-то отвлекло эсэсовцев. Хольт видел, как спрятавшиеся за обломками фигуры начали бить куда-то вправо, будто им и оттуда грозила опасность. Хольт дал очередь. Эсэсовцы ответили на огонь. Перед окном брызнула земля. Хольт сменил ленту.
Вдруг у него за спиной, у выхода в садик, затрещал автомат и раздался крик Феттера:
— Американцы!
Американцы? Хольт выстрелил в эсэсовца, перебегавшего справа налево рыночную площадь. Тот на бегу уронил автомат а затем и сам повалился на мостовую. Стреляй в эсэсовцев! Бей вокруг, где только что покажется. Это конец!
Только вот Гундель хотелось бы хоть разок еще повидать! Очередь загнала бегущего эсэсовца за угол дома. Хольт соскочил с ящика. В саду трещали выстрелы. Вон отсюда! Не хочу умирать в подвале! Он побежал через сад. Феттер куда-то исчез. Между кустами мелькали солдаты в хаки. Хольт столкнулся с американцем, оба повалились наземь, кто-то наступил ему на руку и вырвал пистолет."

[Локсли]

Книги английского ветеринарного врача Джеймса Хэрриота.

Просто замечательные книги о труде английского ветеринара в сельском Йоркшире. Кстати, у него есть и рассказ о путешествии в послевоенный СССР - в Клайпеду. Книги проникнуты атмосферой любви к людям и животным, полны юмора и душевной красоты. Один из комментариев в Сети: "Хэрриот Джеймс это человек был с талантом от бога. Он, будучи сельским ветеринаром, не только мог помочь каждому животному, но и находил время вести свои ветеринарные записи, которые потом в иоге превратились в чудесные книги. Заслуга переводчика его произведений тоже очень большая, но мне кажется что пркрасный текст трудно было испортить. Хэрриот Джеймс так писал о своих подопечных, что хочется перечитывать снова и снова, и даже тот, кто не любит животных, или даже их опасается, поневоле проникнется к братьям нашим меньшим, начнет лучше их понимать. Его книги состоят из небольших рассказов, поэтому их можно читать детям, а подросткам и всем взрослым я рекомендую прочитать самим, не пожалеете". (С).

"Я с облегчением укладывал ящик в багажник и вдруг увидел работника, который окликнул нас, когда мы шли к реке. Он устроился в солнечном уголке за кипой пустых мешков и, все так же сияя улыбкой, доставал из старого армейского ранца пакет с едой.
— Пенсионеров, значит, навещали? Ну уж старый Джон туда дорогу хорошо знает!
— Он часто к ним туда ходит?
— Часто? Да каждый божий день! Хоть дождь, хоть снег, хоть буря, он туда ходит, ни дня не пропустит. И обязательно чего-ничего с собой прихватит — мешок зерна или соломки им подстелить.
— И так целых двенадцать лет?
Он отвинтил крышку термоса и налил себе кружку чернильно-черного чая.
— Ага. Эти коняги двенадцать лет ничего не делают, а ведь он мог бы получить за них у живодера неплохие денежки. Удивительно, а?
— Вы правы, — сказал я. — Удивительно.
Но насколько удивительно, я сообразил только на обратном пути домой. Мне вспомнился утренний разговор с Зигфридом, когда мы решили, что фермер, у которого много скотины, не способен испытывать привязанность к отдельным животным. Однако за моей спиной в коровниках и конюшнях Джона Скиптона стояли, наверное, сотни голов рогатого скота и лошадей.
Так что же заставляет его день за днем спускаться к реке в любую погоду? Почему он окружил последние годы этих двух лошадей покоем и красотой? Почему он дал им довольство и комфорт, в которых отказывает себе? Что им движет?
Что, как не любовь?"

[Локсли]

Роберт Э.Хайнлайн "Двойная звезда".

О том, как гениальный артист, вынужденный сыграть политика, проникается его идеями и посвящает этому всю жизнь.

"То же презрение я испытывал и к наставлениям, которые так часто любят читать детям. Большинство из них – самая настоящая чушь, а те их части, которые действительно что-то означают, обычно сводятся к священной прописной истине, которая гласит, что «хороший» мальчик тот, который не будит маму по ночам, а «хороший» мужчина тот, кто имеет солидный банковский счет, и в то же время не пойман за руку. Нет уж, увольте!
Но даже у собак есть определенные нормы поведения. А каковы же они у меня? Как я веду себя – или, хотя бы, как бы мне хотелось думать, что я веду себя?
«Представление должно продолжаться». Я всегда верил в это и жил этим.
Но почему оно должно продолжаться? – особенно когда знаешь, что некоторые из них просто ужасны? А потому, что ты дал согласие участвовать в нем, потому что этого ждет публика, она заплатила за развлечение и вправе ждать от тебя, что ты выложишься на всю катушку. Ты обязан сделать это также ради режиссера, менеджера, продюсера и остальных членов труппы – и ради тех, кто учил тебя ремеслу, и ради тех, чьи бесконечные вереницы уходят вглубь веков, к театрам под открытым небом с сидениями из камня и даже ради сказочников, которые, сидя на корточках, своими рассказами изумляли толпу на древних рынках. «Благородное происхождение обязывает…».
Я пришел к выводу, что тоже самое справедливо для любой профессии.
«Око за око». Строй на «ровном месте и на должном уровне». Клятва Гиппократа. Поддерживай команду до конца. Честная работа за честную плату. Такие вещи не нуждались в доказательстве, они были составной частью самой жизни – и доказали свою справедливость, пройдя сквозь множество столетий, достигнув отдаленных уголков галактики."

[Локсли]

Евгений Коршунов "Гроза над лагуной".

Интересная, захватывающая книга. Военные приключения, но не только это. Очень хорошо читается в юности. А сейчас - ещё и потому, что, оглядывась на прошедшие годы, мы можем взглянуть на события в книге иначе: ведь к сожалению, глазами защищавщих колониальную империю солдат-португальцев вынуждены были смотреть и наши, русские солдаты, и совсем недавно.
Герои книги - ровестники и друзья детства: девушка - Елена Мангакис, дочь экономического советника одной из африканских республик, идущих по социалистическому пути; и влюблённые в неё советский школьник Евгений, сын журналиста-международника и Майк, сын изгнанного революционерами из страны планктатора.
Здесь - столкновения политических систем в то время, когда вроде бы всем, и нам - было всё ясно и понятно.
И вот эту книгу я советовал бы поставить на книжную полку романтика.
В детстве у нас был такой приём чтения - мы выбирали героев и читали книгу, представляя себя на месте выбранного героя. Эту книгу интересно читать и так. В детстве я читал за Майка.
Книга издана в 1978-м.


Майк закусил губу.
— Ведь мы так долго не виделись. Джин, — сказал он, тяжело дыша. — Неужели у нас не о чем больше говорить, как только обо всем этом?..
— О чем же ты предлагаешь нам разговаривать? Уж не об учебе ли в школе Святого Спасителя? Там нас этому…
Евгений кивнул на автомат: —…насколько я помню, не учили.
— Хорошо!
Майк вскочил и решительно тряхнул головой.
— Тебе не нравится, что я здесь, не нравится, для чего я здесь. Что ж!
В комнате было душно, и на лбу у него блестели капельки пота. Он перевел дыхание.
— Лучше было бы, если бы все шло по-прежнему, как несколько лет назад. Но меня выгнали отсюда. Или ты, если бы тебя выгнали из твоей страны, не захотел бы вернуться назад. Ну?
Евгений облизнул пересохшие губы, помедлил. Елена смотрела на него с ожиданием, и он понимал, что должен ответить на вопрос Майка. На ум лезли красивые и громкие фразы — вроде того, что «если бы я служил Родине, она бы меня не выгнала». Но он сказал просто:
— Да, я вернулся бы.
— Вот видишь…
Евгений старался говорить спокойнее.
— Но не так, как ты. Ведь ты вот вернулся, а что дальше?
— Дальше?
Майк пожал плечами:
— Ну… сменят правительство, и все пойдет по-старому.
— И твой отец получит назад все его плантации?
— Земли отняли не у него одного!
— А что будет с теми африканцами, между которыми эти земли поделены? Ты не знаешь? Нет, знаешь! В деревни будут направлены карательные отряды. Твоих «соотечественников» — ты ведь родился в Богане! — будут убивать тысячами. И все для того, чтобы ты вернулся… на родину!
— Ты упрощаешь…
В голосе Майка проскользнула неуверенность.
— Джин прав. И то, что вы задумали, подло! - Елена встала перед Майком, вызывающе глядя ему в лицо:
— Если бы я знала, что ты станешь таким…
Она не договорила. Внизу резко ударили автоматные очереди.




P.S. Могут спросить - а зачем я сделал "именную", личную тему? Да затем, что если есть темы, посвящённые конкретным произведениям (или воспоминаниям конкретных участников форума, например), то мне лично было бы интересно, какие именно книги читает, любит читать и рекомендует читать тот или иной участник. Не массовая тема, а рекомендации конкретного человека. Многие книги, тем более - советские книги, забыты, и их стоит возвращать. И тема без юмора, тема серьёзная. Я действительно хочу, чтобы эти книги прочли - и вы, братья-романтики, в первую очередь. Считайте, что это некоторым образом реклама.

[Локсли]

Дэниэл Киз "Цветы для Элджернона".

Этот рассказ стоило бы выложить в тему "Слёзы, за которые не стыдно". Весь, целиком. По-моему, одно из самых гениальных творений мировой литературы.

Севодня у меня было испытание. Я думаю что я несправился и мне кажеца может теперь они не будут меня использывать. А было так в комнате сидел какой-то добрый молодой человек и у нево было немножко белых карточек и все они залиты чернилами. Он сказал Чарли что ты видиш на этой карточке.
Я сказал что вижу чирнильную кляксу. Он сказал правильно. Я подумал это все но когда я встал чтобы уйти он остановил меня. Он сказал садись Чарли мы еще не кончили. Я не так хорошо помню что было потом он вроде захотел чтобы я сказал что я вижу в чирнильной кляксе. Я ничево в ней неувидел но он сказал что там картинки что другие люди видят какието картинки. А я несмог увидеть никаких картинок. Я паправде старался увидеть. Я держал карточку близко от глаз а потом далеко. Я сказал еслибы у меня были очки я бы видел получше я одеваю очки только в кино или когда смотрю телевизор, но я сказал что они в шкафу в передней. Я их принес. Потом я сказал дайте мне еще посмотреть на эту карточку я обязательно теперь найду картинку.
Я очинь старался но всетаки никак немог найти картинки. Я видел только чирнильную кляксу. Я сказал ему может мне нужны новые очки. Он чтото написал на бумаге я испугался что невыдиржал испытание. Я сказал ему это очинь красивая клякса с малинькими точками вокруг. Он стал очинь пичальным значит я ошибся.

[lupus est]

А неплохая у вас подборка, мне нравится.
"Цветы для Элджернона" читал в обоих вариантах - и в виде рассказа, и в виде романа.
Насчет "Двойной звезды" Хайлайна готов поспорить - не думаю, что историю "Великого Лоренцо aka Джо Джозеф Бонфорт" так уж стоит рекомендовать для прочтения, во всяком случае, именно так, как её рекомендуете вы. Не заметил я, чтобы герой так уж проникся идеями политического деятеля, которого вынужден замещать. Тем не менее, подборка мне нравится.

[tktyf]

Дэниэл Киз "Цветы для Элджернона".

Подписываюсь. Это то что стоит прочитать.

[likvor]

Забавно. Не далее как в прошлое заседание нашего клуба КЛФ мы разбирали эти самые "Цветы...". Разбор меня более чем НЕ вдохновил на прочтение

[королевский шут]

"Цветы для Элджерона" -вначале был рассказ очень хороший.
А потом автор превратил его в роман, в котором, как следствие, много лишнего и затянутостей.
Хотя читал тоже с удовольствием.

[Локсли]

Виктор Курочкин "Железный дождь".

Эта повесть известна меньше, чем "На войне как на войне", по которой снят замечательный, один из лучших о войне фильм с Михаилом Кононовым в главной роли. Обычно эти повести издавались в одном сборнике. Она является частью задуманного автором цикла "Двенадцать подвигов солдата". Написанная ветераном войны, прошедшим многие бои танкистом, эта книга - настоящее и правдивое повествование о войне, ничуть не уступающее, да мне кажется, и превосходящее откровенностью "Живых и мёртвых" Симонова. Образец "лейтенантской" военной прозы. Первое издание повести - 1967.
Лениздат, 1980.

"— Неспроста и Гитлер-дьявол столько войска сюда нагнал. Газеты пишут — маневры. Неужели он другого места не мог выбрать для этих маневров? А что, если?..
— Не может. Не посмеет. Договор, — уверенно заявил Бархатов.
— Конечно, — согласился с ним Витоха. — Только вот танки мы распотрошили, а когда соберем — одному богу известно.
Бархатов глубоко затянулся и выпустил густую струю дыма в лицо Витохи.
— Ничего. Найдутся другие. Видел, каких нам красавцев прислали?
Неделю назад батальон получил десять тридцатьчетверок и три КВ. Их загнали в гараж, закрыли на замок и выставили часового.
Оркестр заиграл бойкий литовский танец. Гулко и неуютно звучал он в пустом, с высоченными потолками ресторане. Две пары поднялись и стали танцевать. Дирижер повернулся к оркестру, поднял вверх смычок, и танец оборвался.
Сунув под мышку скрипку, он ушел за эстраду. За ним поволокли свой инструмент музыканты.
Подошла официантка и объявила, что ресторан закрывается.
— Почему так рано? — спросил Бархатов. Официантка передернула плечами и, не сказав ни слова, повернулась к ним спиной.
— Ну что ж, пошли, что ли? — спросил Витоха Сократилина.
— Пожалуй, — согласился с ним Сократилин.
Они вышли на улицу. Ночи совсем не чувствовалось, хотя шел уже двенадцатый час. Ни светло, ни темно, а что-то среднее между обычным хмурым днем и вечерними сумерками. Но город уже спал или притворялся, что спит. Улицы пустынны, лишь кое-где в домах мелькали огоньки. Сократилину стало малость жутковато. Вероятно, то же самое ощущали и Бархатов с Витохой. Но признаться в этом друг другу они стеснялись.
— А ведь завтра воскресенье,— прервал молчание Витоха. Сократилин с лейтенантом Бархатовым громко подтвердили, что действительно завтра будет выходной.
— Странная какая-то нынче луна.
Сократилин взглянул на луну. Она была бледная, неровная и чем-то напоминала человеческий череп. Витоха с Бархатовым пожали Сократилину руку, пожелали ему доброй ночи и ушли к себе на квартиру, Богдану надо было в казарму. Когда затихли шаги лейтенантов, Сократилину стало до ужаса страшно. Он пошел быстрее, а потом побежал. Отряхнуться от этого непонятного страха ему удалось лишь тогда, когда он увидел трёхэтажное здание казармы, высокий дощатый забор и проходную. "