Об унынии или как надо писать очерки

[Pinhead]

Если уж говорить о литературных ликбезах...


Acedia

Дмитрий Ольшанский, автор «Эксперт Online»

Упущенные возможности


чтоб над родиной облако славы лучилось,
чтоб хоть что-нибудь вышло бы, получилось.
Лосев

1.

Человек вечно надеется — и ничего у него не выходит. Пробует так и этак, падает, огорчается, сомневается, робко заходит с противоположного края и снова падает, унывает, и наконец, запоминает подробности, выучивает неожиданности, и теперь уже заранее знает, что будет и чем закончится. Знает, и все-таки в тайне даже от самого себя продолжает надеяться — ну а вдруг все пойдет по-другому?

Допустим, я приглашен к семи вечера. Вечер на людях — что может быть более предcказуемо? Официальная часть, которая «затянулась», потом стол, стакан, честный бутерброд с семгой. Сначала хочется быстро уйти, потом уходить уже не хочется, хотя делать все равно нечего, дальше уходить надо, но вместо этого получается еще выпить, пусть и закусить уже нечем. Разговоры, эти механические разговоры с малознакомыми. Конечно, давайте встретимся на неделе, да-да, это мой номер, слушайте, а это правда, что Вася откусил кому-то ухо, я считаю, что это новая перестройка, скучно, здесь очень скучно, а что поделать, ох, кажется, они собираются петь под гитару, только не это, спасибо, мои дела хорошо, спасибо, мои дела очень плохо, уж лучше Кремль, чем эти ваши, как они там называются, ну почему сразу мразь, и что же для вас главное в мужчине, ах, вот оно что, уважение к вашей самореализации, буквально откусил и съел — или все-таки сплюнул, нет, я не занимаюсь дыхательными практиками, я пью водку, ведь я же не очень толстый, ведь правда, я считаю, интеллигентность и тяга к красивой жизни друг другу не противоречат, а Шевчук кое в чем прав, знаете, я сразу почувствовала ваш сложный внутренний мир, кажется, семга кончается, молча подошел, откусил и ушел.

И обязательно будет какой-нибудь лишний телефонный звонок на обратном пути — тому, кому звонить не следовало, чтобы сказать то, о чем говорить не стоило. Вот я и дома: как сообщил классик, «зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером \ таким же, каким ты был, тем более — изувеченным?» Так что не надо мне никуда идти к семи вечера. И все-таки — вдруг там случится что-то другое, лучшее?

Разве что семга не кончится.

Допустим, я могу жениться на Дусечке, а могу на Марусечке. Дусечка тихая, кроткая, любит няшных котиков, и если раздевается, то просит свет выключить, молчит, когда гости приходят, но слушает так, будто все понимает, а до этого обязательно что-нибудь долго готовит, но сама никогда не ест, так, салатик только, а когда ей набираешь, то вместо гудков у нее томная музыка, но если сказать ей, что это пошлость и так нельзя, то она быстро все сотрет и будут обычные гудки, и она не мнет страницы, когда читает, это же невыносимо, когда взяли твою книгу, почитали и помяли, а она не мнет, а не мнет, потому что не читает, а не читает, потому что не знает, кто все эти писатели там в шкафу, что это, говорит она, за лицо такое страшное, перекошенное, на верхней полке, и написано — «Человек без свойств», это он потому такой страшный, что совсем без свойств, да? — вот так она поговорит еще немножко и замолчит, а когда она молчит, то она очень красивая, застенчиво улыбается и никогда не мнет страницы, а это главное.

А Марусечка мнет, она вообще все мнет, рвет и портит, и, прежде всего, она рвет и портит мне жизнь, потому что временами врывается в квартиру и начинает раскидывать по полу сапоги, а то ее нет неделями, но как только забудешь о ней, так она снова придет, вот и сапоги полетели, садится и курит, курит и говорит, что с тем, кто ей не позволяет так себя вести, она так себя и не ведет, там-то она совсем другая, а тут она такая, потому что ей можно, а ей и правда все можно, даже помять страницы, ведь она все читает, она даже знает, чем кончается «Анна Каренина», а этого ни одна приличная девушка не знает, а Марусечка знает, она вообще страшно интеллигентная, и никогда не говорит «заниматься любовью», она чувствует, что это пошлость, вот и томной музыки вместо гудков у нее нет, но молчать и застенчиво улыбаться, как Дусечка, она не будет, как мне надоели твои упреки, я тихая и кроткая, кричит она и швыряется в меня сапогами, но когда ее нет — думаешь, лучше бы поорала, лучше бы пошвырялась, лишь бы была.

Но это проблема мнимая, потому что все, повторяю, известно заранее. Дусечка вскоре после свадьбы прекратит притворяться, что ей интересны разговоры про перестройку, Кремль и мразь, и вернет на телефон томную музыку, а когда я скажу, что это пошлость, она вдруг возразит, что это музыка ее сердца, музыка ее души, а потом выгонит с полки «Человека без свойств» и поставит на его место фоточку с няшным котиком, и няшный котик быстро превратит мою жизнь в ад.

Марусечка, со своей стороны, выйдя за меня замуж, закричит, что она во мне ошиблась, что я никогда не куплю ей даже сапогов, что она ворвалась ко мне в квартиру, а теперь ей надо срочно вырваться, чтобы заняться с кем-нибудь другим любовью, да, любовью, назло мне, и ей уже все равно, что с ним она не будет такая интеллигентная, зато можно будет курить и сапоги он ей пойдет и купит прямо сейчас, вот хотя бы за то, что она такая тихая и кроткая, и так она будет кричать годами и превратит мою жизнь в ад.

В любом случае, от семейной жизни лицо у меня будет страшное, перекошенное. Не надо жениться. Но вдруг я чего-нибудь не понимаю, не вижу в Дусе с Марусей?

Если только того, что они, в сущности, сестры.

Допустим, пять утра, а я не могу заснуть. В пять утра — а это самое глупое время — мысли мои тоже глупые и неприятные, и всегда о смерти, ведь столько лет, сколько было мне в прошлом году — уже никогда больше не будет, и я должен как-то остановить процесс самораспада, растрату жизни на лень и уныние, например, хватит есть колбасу, никакой больше кильки в томате, прочь с дивана на воздух, а вставать с завтрашнего дня я буду в девять утра, вставать и записывать на бумажке дела на весь день, например, починить кран, и все, что запишу — то и сделаю, вызову водопроводчика, которому я уже звонил, а он пьяно смеялся мне в трубку, икал и никак не мог запомнить адрес, жизнь проходит, а водопроводчик смеется, хотя это я должен смеяться, я должен радоваться каждому нудному дню, каждому мелкому моменту, а я не радуюсь, и даже килька, как поет русский народ, плавает в томате, ей в томате хорошо, а дальше там матерно про то, что нет в жизни счастья, но с завтрашнего дня оно обязано быть, а то моя жизнь проходит, с глупым отчаянием думаю я в пять утра.

Все проходит, кроме колбасы и уныния. Все известно заранее — мысли, приходящие в пять утра, потому и приходят, что на часах пять утра, настало их глупое время. И не надо записывать ничего на бумажке, пустое это, разве что записать — «не надейся!». И все-таки: пусть счастья нет, но я встану с дивана и вызову водопроводчика. Вдруг он на этот раз трезвый и починит кран?

Но он пьян и все так же смеется.

Это все в жизни частной, а что в общественной?

2.

Государь выгнал плохих министров, а назначил других, хороших. Вручив Думе «ответственное правительство», он затем осчастливил и всех остальных: у помещиков выкупили землю в пользу общины, отменили черту оседлости, возвратили политических эмигрантов, отослали Распутина, выбрали Патриарха, разрешили печатать в газетах все то, что нельзя было даже и в 1905−м. Вместо Скобелева на Тверской поставили памятник Чернышевскому. Можно было надеяться, что Россия теперь уподобится во всем Европе, а какой-нибудь из правнуков Николая — розовощекий, улыбчивый, состоящий в гей-браке, — пребывая на троне, займется сиротами Африки, борьбой с Альцгеймером и спасением редкой птицы орлан-долгохвост.

Но увы. Наследник был не жилец, императора застрелил анархист, Александра Федоровна скончалась в психиатрической клинике. Династию вежливо, но решительно отодвинул один генерал, потом его скинул другой генерал, так фуражки меняли друг друга, все крепче любя и держа за образец поднявшуюся с колен Германию. Парады маршировали, столицу перенесли; хозяйственники Замоскворечья снесли пол-Москвы, заняв ее деловыми дворами «Гучков Тауэр» и «Рябушинский Плаза», один выше другого; Чернышевского, после патриотических манифестаций, заменили на Долгорукого; а брошенные усадьбы дымились, а крестьянские волны накрывали тонущие города; бывшие барские квартиры в доходных домах сдавались теперь покомнатно — по пять человек в комнату, официально это называлось «соборность», но соборяне были злые и ходили во двор драться стенка на стенку; к еврейскому вопросу применялось «разумное сдерживание», от которого то и дело шли похороны и возмущенные письма по всему миру, а потом верный сын отечества, спекулянт со Смоленского рынка, убил двух политических пенсионеров, Кокошкина и Шингарева, так некстати, к приезду фюрера, вступившихся за сгоревшую синагогу. — И к чему все пришло? — гневно спрашивал у их могил ветхий днями оратор. — И разве на это надеялись все мы четверть века назад, когда заря освобождения, ну и т.п.

И венок с надписью «От всей мыслящей России — ее усопшим героям», казалось, ежился под взглядом агента наружки. Низенького, что-то жующего, в левом кармане письмо от Тамарки — мол, любит, ревет, просит взять из деревни. Вот дура.

Или так. Шеф тайной полиции и советский премьер победили Хрущева. Распустили колхозы, отдали Германию, допустили частную торговлю, пригласили американские войска на борьбу с призраком затаившихся красных, на Тверской, вместе с пожилым генералом Макартуром, открыли монумент Свободы — взамен сталинистского прихвостня Долгорукого, отпустили всех выживших зэков, разделили правительство с политическими эмигрантами, наконец, лично встретили на Белорусском вокзале Александру Львовну Толстую, которая тотчас же приступила к организации дешевых столовых для малоимущих под брэндом «Vanya Fast Food» (деньги дал Генри Форд II). Можно было надеяться, что Россия уподобится во всем Америке, а какой-нибудь внук вовремя раскаявшегося секретаря обкома — диетически стройный, неестественно молодой, — откроет в Рязанской губернии частный университет (псевдоготика), где на кампусе каменный дедушка, даром что трудовой выдвиженец и кончил три класса, будет вынимать из жилетного кармана часы, и невидящим, но строгим взглядом гонять студентов философского факультета, как некогда контру: шабаш курить дурь, вам пора на спецкурс «Капитализм и шизофрения».

Но увы. Если кого и гоняли, то ветеранов недавней большевистско-немецкой войны, так некстати, к приезду Стресснера, пытавшихся собираться то у Большого театра, то на Манежной. Манежную, от греха, заново всю застроили — в гранд-отеле «Лоскутный» пожадничавших проституток обшаривал вышибала Гагарин, он же Юра Фэйсконтроль. Рядом, в Обжорном ряду, юбилей праздновал градоначальник, он же бургомистр Минска в 1942−м и автор воспоминаний «Освобождение России: крестный путь на Восток» (Мюнхен, 1948). Студентов философского факультета, выучивших наизусть работу Ивана Ильина «О сопротивлении злу силою», отправили в военный лагерь, где комендант, когда-то освобождавший Киев в составе айнзатцгруппы, разделил дуриков поровну: те, кому чистить выгребные ямы — те физкультурники, физики, а кому на картошку — те так, легко отделались, чистая лирика.

А Свободу однажды ночью снесли — и на ее место спешно прискакал кто-то предположительно древнерусский, былинный, могучий. Видимо, Иван Ильин. Под копытами его удалого коня извивался кудрявый, носатый марксист, символ прошлого, а заодно и метафорическая заграница. Грустный кассир из обмена валюты, первым увидевший сопротивленца злу силой, равнодушно отнесся к щиту, бороде и копью, но зато долго смотрел на кривившую рот в немом крике подкопытную плесень. Потом, повернувшись к витрине сигарного бутика, раз взглянул на себя — и немедленно спрятался обратно в кассу.

Или так. Межрегиональная группа сама довела дело до конца, без свердловских царьков и жульнических компромиссов. Два профессора — юрист и историк — стали властью, виновных в преступлениях коммунизма ловили и арестовывали то в лесу под Тулой, то в Пензе, «Закон о люстрации» был принят единогласно, на Лубянке организовали музей, на Тверской хотели было восстановить обелиск Свободы, но ограничились Иваном Денисовичем Шуховым, маленьким, в ватнике и с одной рукавицей, без всяких коней. Можно было надеяться, что Россия уподобится во всем цивилизованному, как любили тогда говорить, миру, и всюду процветут фермеры, земства, кооперативы, общества изучения всех обстоятельств трагедии 1937 года, в телевизоре и через десять лет будут часами показывать острую дискуссию о шведском социализме с 24−го Съезда народных депутатов — а как ее не покажешь, от нее вся страна не может оторваться, и какой-нибудь сын участника Ледяного похода — седой, обходительный и при бабочке, — первым выйдет из самолета, сопровождая конституционного монарха, вернувшегося на престол.

Но увы. Понемножку, по капле, как из протекавшего крана, что-то липкое стало просачиваться. То вокально-инструментальный ансамбль «Звените, струны!» законцертировал под девизом «Мы пели в великой стране», а то оказалось, что фермер под Тулой — вовсе никакой и не фермер, зато закапывал там радиоактивные отходы, то земские деятели отправили средства, собранные на постройку сельских школ, куда-то к теплому морю, на Гибралтар, а потом и вместо Съезда начали показывать телеигру «Дай миллион, дай миллион», а там уже началось и все доброе, светлое, вспомнились греющие душу традиции зарницы и зорьки, гармошки, матрешки, не надо одной черной краской, праздник для москвичей, наши выиграли, нравственность, мой, гнида, пол зубной щеткой, и разве нам нечем гордиться, куда дел сентябрьский транш, суверенитет, геополитика, зубная щетка, положительные стороны, успешная модернизация, зубная щетка. На ватник — погоны, а рукавицу оставить, был Иван Денисович Шухов, стал Николай Иванович Ежов, такой же маленький, терпеливо стоящий под голубиным пометом, нескладный и вечный.

Все известно заранее. Все упущенные возможности ведут к худу — иногда еще большему, чем то, что было дано изначально, иногда меньшему, но от того ничуть не менее тяжкому, вязкому, невыносимому. Счастья нет, есть Иван Ильин, у него, как у смерти, тонкое ядовитое жало, и сопротивляться ему силою — нету сил.

3.

Уныние, а у древних Acedia, — есть состояние душевной гибели, отчасти конкурирующее с гордыней. Человек гордящийся забыл Бога, потому что поверил в себя, человек унывающий забыл Бога, потому что не верит уже ни во что. Да чему же тут верить, позвольте? — день солнечный, но известно, что дальше будет зима и тьма, начальство прогнали, а новое оказалось еще гаже, «Каренина», вопреки мнению всех приличных девушек, не кончается гибелью Анны, но для читателя, в его собственной жизни, другого финала не предусмотрено, ибо, как сообщил классик, «бабушка Спиридонова спилась и пошла по дорогам», у двадцатилетнего мальчика, студента университета, на Донском кладбище рядом с венками лежит пачка «Лаки страйк» — а ведь он тоже на что-нибудь надеялся, у него, может, тоже вместо гудков была музыка — правда, не томная, все больше грозное бум-бум-бум, он курил, курить вредно, пить скучно, отзываться на приглашения к семи вечера — просто бессмысленно, столько лет, сколько было мне в прошлом году — уже не будет, Дусечка любит котиков, Марусечка — сапоги, а вот что люблю я, и в чью нескончаемость, в чье превосходство над смертью я мог бы поверить?

И какая разница, кто кого сборет — перестройка Ивана Ильина или Иван Ильин перестройку, если жизнь — это грозное бум-бум-бум, да и то — ненадолго.

Но вдруг семга не кончится?

Вдруг все мы — водопроводчики, фермеры, Шевчуки, люди без свойств с откушенными ушами, женихи с искаженными лицами, участники Ледяного похода, курильщики, дурики, градоначальники, кассиры из обменников и спасители редкой птицы орлан-долгохвост, — сгрудимся вокруг стола с двумя последними бутербродами, и будет ясно, что надежды хоть чем-нибудь закусить уже нет.

И даже будь оно все по-другому, будь там не два бутерброда, а больше — все равно не хватило бы, все равно ничего бы не вышло. Гордыня — это когда я сам Бог, я все знаю и я все могу. Уныние — это когда я сам Бог, и я знаю, но я ничего не могу, потому что во всех вариантах упрямо выходит одно и то же, ты только подходишь к столу, а уже все известно — нет семги.

Все известно заранее — а рыбу все раздают, раздают, раздают.


http://www.expert.ru/columns/2010/10/07 ... osti?esr=6

[Waltarius]

Типичный образ мыслей человека, потерявшего смысл в жизни. Почти невыносимое состояние. но кроме него, существуют много других состояний. В том числе - переполненность радостью и СМЫСЛОМ жизни.

[Леф]

Но это проблема мнимая, потому что все, повторяю, известно заранее.

В любом случае, от семейной жизни лицо у меня будет страшное, перекошенное. Не надо жениться.

Но вдруг я чего-нибудь не понимаю, не вижу в Дусе с Марусей?
Если только того, что они, в сущности, сестры.

Спасибо.
Можно было бы сказать, что все это забавно, если бы не готовность поверить в то, что автор хандрит.
М.б.. его утешило и приободрило бы то, что люди в достаточной степени воспитуемы.

[Pinhead]

Вапче-то, автор вскрывает нарыв. Он, как бы, доктор.

[Alexius]

Вапче-то, автор вскрывает нарыв. Он, как бы, доктор.

Ага! А настоящие "врачи" лечат всегда "нАсмерть"!

[Леф]

Вапче-то, автор вскрывает нарыв. Он, как бы, доктор.

Не очень представляю, о каком нарыве идет речь.
И к чему сказано о нарыве.

В чем заключалась патология? Чем ее вылечили? В чем проявилось излечение?

[Sovyonok]

От жизни, наверное. Жизнь - болезнь, передающаяся половым путем и неизбежно заканчивающаяся летальным исходом.

[Pinhead]

В чем заключалась патология? Чем ее вылечили? В чем проявилось излечение?

Я что, должен своими словами всё пересказать? Не поняли, и ладно.

[Леф]

Я что, должен своими словами всё пересказать?

Не должны.
Но слова людей знакомых намного интереснее слов большинства незнакомых (в смысле - впервые читаемых).

Не поняли, и ладно.

Конечно ладно.

[толик]

Он просто пил, ел, спал, тянулись серые дни... Согласен, погрустить светлой или вообще какой-то грустью надо уметь. Но правильно, чтобы это не мешало жить и наслаждаться миром вокруг себя.

Жизнь - болезнь, передающаяся половым путем и неизбежно заканчивающаяся летальным исходом.

Да, это так, а ещё в ней масса всяких неприятных и приятных вещей и событий. Но чёрт возьми, как хочется жить, видеть, любить, бороться, ненавидеть, прощать, смеяться, плакать, спать и просыпаться каждое утро, быть вместе и иногда одному, дарить людям себя целиком, всего и без остатка, осознавать, что времени на этой земле отпущено в сущности так мало и успеть всё может не получится, но надо к этому стремиться и прилагать все силы для достижения этой цели. И испытывая все эти стремления, чувства и ощущения, что испытывает каждый человек в своей жизни, скажите мне, где здесь место унынию? Такому чтобы оно захватило с головой? Если такое возможно, но так чтобы не выпадать из насыщенного ритма жизни, то я соглашусь, что это возможно вообще.

[Fia]

ИМХО,
Это, наверно, кризисное. Когда все видишь именно так. Может быть в любом возрасте. По идее проходит. И мир начинаешь видеть в других красках, с другими акцентами.

[Pinhead]

Это, наверно, кризисное. Когда все видишь именно так.

Это не кризисное. Это творческое.

[Сергей на Форуме]

Вапче-то, автор вскрывает нарыв. Он, как бы, доктор.

Гы, тороплюсь, читаю по диагонали: "Вапче-то, автор - нарыв" и автоматически киваю: как это верно сказано!
Потом туплю: при чём здесь "он доктор"?
Потом перечитываю и - ржу!

Скажем так: автор вскрывает всегда СВОЙ нарыв, врачу - исцелися сам.

[Pinhead]

Оттого, что ерунда повторена тысячу раз, правдой она не станет.

[толик]

Зачем унывать, жизнь хороша!

[Сергей на Форуме]

Оттого, что ерунда повторена тысячу раз, правдой она не станет.

А от того, что правда названа ерундой, она правдой быть тоже не перестанет.

Хорошо сказал!

[Pinhead]

НЕТ ТЫ!
Сколько уже можно?