Кто кому должен

[Pinhead]

Это - только сюда!


Кто кому должен
Ольшанский Дмитрий.

Превозмогая обожанье,
Я наблюдал, боготворя.

Пастернак


Сто тысяч потратил, уж я вам врать не буду, ей-Богу, он за два года потратил сто тысяч — и на что он их употребил! Ведь я всех его просителей знаю, всех вижу насквозь, и каждый вороватый негодяй, каждый «прозревший», и потому бунтующий против правительства проходимец, клянчивший у князя на «нужды народного просвещения», — изрядную сумму сразу же клал себе в карман, а народное просвещение — ну, это уж как-нибудь после. Вот последний раз — выстроил наш святой преподобный князь Павел Дмитриевич земскую школу в Капустине, открывали ее в начале сентября, и я там по случаю оказался. И что же вы думаете? Павел Дмитриевич, конечно, речи говорит — все как положено, свет знаний рассеет непроглядную тьму отсталости, цепями опутавшей наше несчастное отечество, и прочее, и прочее, все наизусть уже знаем, исправник один стоит с беспокойным видом и думает — чуть только начнется про самодержавие, тотчас же надо и арестовывать, но Бог с ним, с исправником, служба у него такая — сплошное недоразумение, а не служба, но бабы-то, бабы, вы бы видели, как на Павла Дмитриевича смотрели местные бабы, согнанные туда с оборванными своими дитями! Сначала они стояли и вовсе не понимали, что происходит. Хмурые, подозрительные, как будто бы против них затевается какое-то жульничество, а когда дело дошло до тьмы отсталости и света знаний — так они поняли, что князь просвещать их задумал, деньги на них тратить решил, и, стало быть, все это для них одна напрасная трата времени. Стоят и посмеиваются, пока он им о прогрессе и европейской цивилизации докладывает, и смотрят на него — этак, знаете, как на больного ребенка, который ходить не ходит, слюни пускает, и тяжко с ним, а все-таки жалко. Сто тысяч спустил — и вот, пожалуйста, результат. Одни слюни.

Ну так извольте, вам осталось лишь перестать махать руками и выслушать мой ответ. Я выхожу за вас замуж, а вы едете со мной в деревню. Готовы принести мне такую жертву, праздное вы существо? Что ж вы молчите — уже испугались? Уже передумали — как вы там мне писали? — «складывать к вашим ногам все самое драгоценное, что только может подарить жизнь»? А вы можете вообразить, что я избу попрошу вас сложить для бабы с шестью детьми, муж у которой — рвань, пьяница, — ушел на заработки, да так и не вернулся. Представляете, какие драгоценности ей жизнь подарила? Итак, решайтесь на что-нибудь, пока я сама кротость. Жених стремительно испаряется — или?

Все наши гимназические учителя были редкостные подлецы и реакционеры, и только преподаватель истории был человек мыслящий и неравнодушный к народным страданиям. Он говорил, что капитализм — это экономический сифилис. Мы его обожали.

Студент, значит. Приехал, значит. Проснись, народ, уничтожь вековой гнет. Вот ведь как. Народ, значит, проснись, а сам зеваешь. Не выспался в поезде? А родители-то у тебя кто? Учился, небось, хорошо. А жена, детки — есть? Ну это ничего, успеешь еще, молодой. Глаза у тебя ласковые, сразу видно, как ты за меня пострадать хочешь. Но ты не страдай, не страдай пока что — а то потом ведь все равно придется.

Вы уж меня извините, но надо вам вместо меня жениться на газете «Новое время»! До тех пор, пока судьба русского крестьянства не решена, моя личная судьба не имеет никакого значения.

Да понимаете ли вы, что если я, вместо того, чтоб учинять вам здесь допрос так, как положено, отдам вас вон тем — да, вон тем, — как вы их называете, «трудящимся», да еще и прибавлю, что вы замышляли покушение на членов Августейшей фамилии, пусть они таких слов и не знают, но уж я им объясню, — так вот, знаете ли вы, что они с вами сделают? Не угодно ли во всем признаться чистосердечно?

В тот первый вечер, когда я пришла читать политическую экономию на нелегальные курсы, работавшие на квартире у старого рабочего Алексеенко, я была, признаться, несколько смущена тем, что увидела. Никакие обсуждения за чаем в гостиной, никакие дискуссии с Туган-Барановским и Струве не могли вполне подготовить к встрече с подлинным русским пролетариатом, который недоверчиво смотрел на меня — подумать только, ученую женщину, марксистку! — моргая от яркого света лишенной абажура электрической лампочки. Что ж, я храбро принялась обьяснять им, моим великовозрастным ученикам, что такое прибавочная стоимость, но сама-то, изрядная трусиха, только и думала о том, чтобы поскорее завершить урок и вернуться домой. И все-таки уже через каких-то полтора часа я почувствовала смутную, тайную радость, словно бы мне еще страшновато было признаться себе в том, что я нашла, наконец, собеседников куда более достойных, нежели все эти петербургские болтуны из фрондирующего высшего общества. Наконец, лекция моя кончилась; рабочие все никак не хотели меня отпускать, расспрашивали обо всем на свете — о том, скоро ли будет революция, и правда ли, что народничество, хорошо известное в их среде, вовсе не отвечает критериям научного познания реальности. Я старалась отвечать на все их вопросы вдумчиво и аккуратно; потом, как передавал мне Алексеенко, ученики чуть не до самого утра наседали на него с просьбами снова пригласить «ту рассудительную барышню», выясняли подробности моего идейного пути, предлагали устроить мне оплату уроков вскладчину, даже если я не попрошу об этом. Но все эти подробности стали известны мне много позднее, а тогда, в тот ветреный вечер, я шла домой по Большому проспекту, и сердце мое волновалось — и от беспокойства за моих слушателей, нетерпеливое желание которых изучать политическую экономию подставляло их под штыки и нагайки самодержавия, и от осознания того ясного, но все-таки непривычного пока еще факта, что я нашла себе дело, великое и нужное народу дело, которое отныне заменит мне и пустую светскую жизнь, и праздники, и любовь…

В Москве борьба только начинается. Богом прошу, ну пришлите же вы сюда Христа ради хоть человек тридцать опытных товарищей — но ни в коем случае не интеллигентов, вот их-то нам здесь и не надо, — которые могли бы занять позиции на Кудринской площади, выслеживать и убивать без всякой жалости городовых, казаков, агентов охранки, а если правительство отправит войска, то нужно будет лить кипяток из окон, широко применять топоры, ножи, вилы, лопаты, любой столярный и садоводческий инструмент. Уверен, что лучшие работники из народных масс хорошо поработают в эти ответственные дни. И не забудьте дать им пилы с собой, я вас умоляю. У слуг самодержавия тонкие шеи.

Знаете, в пятом году я тоже веровал в освобождение трудящихся — был такой грех, чего уж. А потом вдруг подумал — и зачем они мне? Неужто в моей собственной жизни — вот в этой, бесконечно запутанной, зашедшей в тупик то ли от чтения немецкой философии, то ли под влиянием этой ужасной женщины, в этой не имеющей никакого положительного выхода жизни — должно осуществиться блаженное преображение из-за того только, что какой-то небритый и запущенный пролетарий замарширует под моим окном в семь утра с красным флагом? Помилуйте, я спать хочу в семь утра, потому что ложусь всегда в шесть, и преображение грешного человека, если и случится когда-нибудь, то уж без всяких заводов, само по себе, так. Знаете, я буду просто жить себе, жить, без надежды, без классовой борьбы, без народа, а потом вдруг ап! — и нет уже ничего прежнего, и смерти нет, и даже спать больше не хочется.

Милая моя Катенька! Я теперь в госпитале, и жизнь вокруг почти что мирная — даже не могу поверить, что еще две недели назад я был на позициях. Со мной, конечно, лежат выздоравливающие, некоторые офицеры знакомы мне еще по училищу, но их разговоры нисколько меня не занимают, потому что я думаю о другом. В первую же ночь, когда меня только привезли сюда, ни одной свободной кровати в палате не было, и меня временно поместили в коридор. Рядом со мной оказался солдат с безнадежным ранением в живот, не приходивший в себя все то время, что я пробыл недалеко от него. Он бредил; там, в его сумрачных, отравленных снах непрерывно чинилась, но все никак не починялась обещанная им брату лодка, и некая Евдокия Матвеевна, которой он был обязан счастливым детством, а точнее, тем, что ел досыта, передавала через него приветы уже и вовсе невидимым личностям, подходившим к нему в том ночном коридоре, безымянным личностям, которых он один различал в своем темном госпитальном бреду. И тебе, шептал он, она кланялась, и тебя, коли ты не забыл ее, старуху, писать просила. А я был тут же — в сравнении с ним почти что невредимый, злой от вынужденного бездействия, с ясной головой, — и я думал: за что же он воевал? И зачем он теперь умирает? Почему противоборство мировых держав непременно требует смерти этого человека, для чего мировым державам так нужно, чтобы Евдокия Матвеевна больше не получила ни одного письма, а лодка — на дне которой и зашить-то, небось, оставалось всего ничего, — эта красивая, широкая лодка сгнила бы, смешавшись с остатками позапрошлогоднего мусора? Как жаль, Катенька, что я никогда не узнаю ответа на эти вопросы, и никого не защищу, не спасу, не смогу починить и зашить ту всеобщую жизнь, что так трагически прохудилась, и теперь, вместо того, чтоб нести этих людей вперед, к грядущему счастью, — топит их, и увлекает на дно, к предсмертному бреду и небытию.

Ах, Сергей Иванович, не торопитесь, не торопитесь осуждать меня. Если б вы знали, как мне самому трудно, под каким огнем я нахожусь всякий раз, когда иду внушать этой толпе, что такое революционное правосудие. Помните, вчера они привели сюда Румянцева. Румянцев ничтожный человек, и весь трясся от страха — а они требовали у меня позволения расстрелять его здесь же, сейчас же. Делать нечего, мне пришлось объявить этим готтентотам, что они — подлинные герои, что Россия никогда не забудет их подвига, а злодей и предатель освобожденного народа Румянцев, конечно, будет расстрелян или повешен — это смотря по тяжести его преступлений, — и что он нуждается только в том, чтобы перед смертью получить приговор от сурового, но благородного суда, который уже создан творящими историю массами. Я говорил долго, солдаты слушали внимательно, как дети, которым пока что надо послушаться бонну, но за это они в свое время получат конфету, а Румянцев — особенно после того, как я коснулся вопроса о виселице, — начал медленно заваливаться набок, и, если бы готтентоты не ухватили его крепко за рукава, непременно лишился бы чувств. Наконец, я сказал все, что должен был, придал лицу самое беспощадное — о, как они это любят! — выражение, и творящие историю массы нехотя подтолкнули ко мне бывшего министра. Я крикнул им еще что-то воинственное и потащил Румянцева к себе в кабинет. Ей-Богу, я никогда не забуду тех минут, того настроения, что явственно читалось в его глазах, пока мы быстро шли — да какое там шли, мы почти что бежали — по коридору Таврического дворца. Румянцев был весь белый. Румянцев умирал. Он погибал буквально у меня на глазах, и я думал, что уже не дотащу этого мужественного человека до своих дверей. Видно было, что он считает себя обреченным и готовится к мучительной казни, а во мне, разумеется, совершенно уверен в том смысле, что я — как либерал и его старый враг, — буду счастлив растерзать его. И главное, он совсем не понимал, что с ним случилось, и кто эти арестовавшие его, ругавшие его, плевавшие в него люди, откуда они все взялись и почему выбрали его для расправы. Как и положено министру внутренних дел, он, кажется, никогда в жизни не видел никого, кто был бы чином младше камергера, а званием ниже полковника. Мы вошли, и я тотчас же запер дверь на ключ. Еще не поняв, что готтентоты сюда не ворвутся, Румянцев страдальчески посмотрел на меня и шумно вздохнул. — Ну, предатель освобожденного народа, — ласково сказал я ему, улыбаясь, — вы здесь в безопасности. Садитесь чай пить!

Заявление.
Вынужден обратиться в Петроградский совет рабочих депутатов с отчаянной мольбой. Тридцать четыре года я отдал служению трудовой России — и, выполняя свой общественной долг в тверском земстве, в журнале «Земля и свобода» или в учреждениях военного времени, я везде стремился лишь к одному, к облегчению участи русского народа, изнемогавшего в борьбе с социальными недугами. И вот теперь, стариком, я должен приспособиться к новым, крайне бедственным условиям жизни, а именно: 1. вселению в мою скромную квартиру 4 лиц, называющих себя работниками Путиловского завода, но ведущих при этом крайне разгульный образ жизни, и оскорбляющих меня ежедневно 2. лишению моего единственного сына, уволенного без всяких причин служащего и, не могу не упомянуть, полезнейшего специалиста-железнодорожника, тех продовольственных карточек, которые ему выдавались до сих пор, и в получении которых ему теперь отказано, так как он якобы буржуазный элемент, отнимающий хлеб у победившего класса. В связи со всем этим прошу услышать мою просьбу и дать моему сыну возможность жить и работать, а мне — умереть спокойно в своем доме, радуясь за отечество, воспрявшее после сотен лет угнетения.
P.S. По ночам эти так называемые «путиловцы» водят женщин из притона известного назначения, громко играют на гармони и поют про далекую околицу, на которой они забыли мать, отца и какую-то Зинаиду. Умоляю о помощи.

Вы что, рехнулись? Вам нужно исчезнуть из города сегодня же. Вы говорите, что красные будут вас судить и, скорее всего, расстреляют. Поймите же, те, кто придут сюда завтра — еще хуже, чем красные. Идите, и чтоб я вас здесь больше не видел.

Отчего вы так страстно хлопочете за него? Вам его жаль? Да ведь он не нужен вам, не нужен мне, не нужен той жизни, за которую мы теперь воюем против его единомышленников. Кем он, вы говорите, был до того, как его к нам отправили? Гимназическим преподавателем истории? История преподается теперь не в гимназиях, и урок ее будет преподан вашему горе-Иловайскому народным трибуналом. Прощайте, и мой вам совет — забудьте о нем. Вы ведь уже не гимназистка, и способны понять: прошлого — не существует.

А все-таки я согласен добровольно жевать именно эту селедку, пить именно эту бурду, которую и назвать как-либо невозможно, лишь бы то невозможное, фантастическое, священное, если угодно, дело, — то дело, которое начали эти незаметные прежде люди, глухо и трудно жившие и работавшие везде вокруг нас, — лишь бы грандиозная эта задача была исполнена. И тогда — пусть будет одна селедка, пусть даже ее не дадут.

Это что значит — приходите через месяц? Это как вообще понимать? Да ты где был, пока я в Сибири социалистический строй защищал, ты какие пайки тут жрал, экономист? Я ведь сколько таких подозрительных рож, как у тебя, на фронте видел, и политическая экономия у меня всегда была такая, что я сокращал этих белобандитов, как ты дроби свои сокращаешь! Я, может, и не решил чего-то здесь, на твоем экзамене, но в жизни я все задачи свои решил и экзамены сдал досрочно. Ученика нашел еще, тоже мне, Аристотель. И никуда я не уйду. А ты, если меня сейчас провалишь, через месяц будешь разговаривать не со мной, а со следователем.

Ну. А зачем тебе? На фабрике имени Лассаля работаю. Знаем мы эти разговоры про равенство. Стакан воды еще какой-то придумали — а все для того, чтобы говорить, говорить, а самим-то что надо? — одно. Под юбку — шасть! Нечего, нечего.

Еще один подобный тезис — и вам придется делать предложение Рыкову и Бухарину, а не мне. Что вы вообще нашли во мне, правый уклонист! Учтите: если вы хотите строить отношения со мной, то, прежде всего, вам придется строить индустрию и выполнять план. А за частников этих дремучих не беспокойтесь, они — это неизбежный расходный материал. Вы же мужчина, вам ли не знать, какие приходится использовать средства, чтобы добиваться все-таки своего. А ну-ка прекратите хныкать. Выбирайте. Или я — или буржуазные отношения в деревне!

Следствие располагает неопровержимыми показаниями о том, что вы, под прикрытием врачебной деятельности и санитарных инспекций, занимались вредительством и террористической деятельностью по приказу шпионского центра. Так, десятого марта этого года в столовой фабрики имени Лассаля вы сыпали работницам в суп гайки, шурупы и болты, следствием чего стала госпитализация тружениц. Работавший с вами — также под медицинским прикрытием — М.П.Берг полностью изобличил вас, представив следствию тексты шифровок шпионского центра, который рекомендовал вам после диверсий на фабрике перейти к подготовке покушения на члена Политбюро товарища Андреева. Помните, что своевременное раскаяние может облегчить вашу участь.

Вступая в должность бургомистра этого древнего русского города, я хотел бы выразить отдельную благодарность наших освободителям, фронтовые подвиги которых дают нам надежду на то, что с большевизмом в России покончено. И мы не забудем черные дела его знаменосцев. Эти перепачканные русской кровью мечтатели, политики с лицами палачей, иудейские профессора всех наук, многословные журналисты, политруки, гнавшие наших сыновей на бессмысленную войну — все они двадцать пять лет держали в плену нашу Родину, но их время прошло. Русский народ наконец-то свободен, и теперь, как только затихнут выстрелы и придет мирное время, он станет решать государственные задачи без помощи еврейских и коммунистических теоретиков. Довольно с нас безответственных и зверствующих фанатиков, отныне мы сами себе хозяева.

Прислали вас, значит. Подкрепление, значит. Вижу я, какой ты крепкий. Сам-то откуда, Москва, небось? Студент? Учился-то хоть хорошо? Глаза у тебя нетерпеливые, повоевать, видно, хочешь, ваш сын — герой, пал смертью храбрых, и чтоб дома у матери фото на стенке. Но ты не падай, не падай пока — а то потом ведь все равно придется.

Она же моя соседка. Ну будь это чужой какой-нибудь человек — в очереди, в трамвае, — я все понимаю, но уж она-то, она. Сколько лет мы с ней последним делились, три года назад ее дочка в институт поступала, я ей французский подтягивала, а уж когда из эвакуации вернулись — тем более, все общее у нас было, и тут вдруг такое. Чем я ее обидела — никак не могу понять. Собственно, ничего ведь и не произошло, я вышла утром на кухню, хотела цветы полить, свои — ну и ее заодно, я всегда, если цветы поливаю, то сразу все, а не только мои две фиалки, и никто никогда не был против. А она тоже на кухню пришла, то ли жарила что-то, то ли мыла, у меня после этой истории все в голове спуталось, самые простые вещи забывать стала. Словом, стоит она, смотрит, как я цветы поливаю, и вдруг говорит мне, да так спокойно, весело даже, я до сих пор отойти не могу от этого звонкого ее голоса: — Роза Яковлевна, а что это вы мне в горшки льете, это разве чистая вода? Хотите, чтоб они все погибли? Может, это у вас в Израиле пустыня, а мы любим живые цветы!

Поехали в субботу на дачу готовиться, ты ж знаешь, Анька и физика — это как гений и злодейство, вещи несовместные. Приехали туда, пошли погулять для начала, а там, оказывается, церковь открыта. Ну мы не удержались, зашли. Бабки там, конечно, сплошные, но от этого никуда не денешься — что им еще делать, не в космос же летать. Но священник! Священнику лет двадцать пять от силы! Стоит и улыбается. Я как будто на Марс прилетел — он почти мой ровесник, чуть старше, но у меня уравнения, а у него — Николай Угодник.

Кто этот мальчик, я тебя спрашиваю? Он живет в общежитии? Так-так. Откуда, говоришь, он перевелся? Нет, связывать с ним всю свою жизнь ты не будешь. Это — не наш профсоюз. Вот встретишь кого-нибудь из приличной семьи — тогда другое дело.

Ты видела, что они делали с Сахаровым! Как они вопили, как они не давали ему говорить! Доярки проклятые с собачьими орденами — и каждая бормочет про интернациональный долг в Афганистане. Как же я ненавижу эти рязанские рожи. Неужели мы никогда от них не избавимся.

Миша Шнейдер и Володя Боксер пошли брать здание ЦК КПСС.

Отстань. Отстань, говорю. Вот и женись на своей «Независимой газете», а мне их не жалко.

Если они не хотят работать — это их проблема.

Неужели вы не понимаете, что если они почувствуют запах крови, поймут, что им снова все можно — они нас всех уничтожат. Как в 17-м. Как в 37-м.

Он был наивный человек и жил сто лет назад, когда еще можно было питать иллюзии, а мы живем сейчас и мы их видели. И знаем, что это такое, и чем кончаются все эти земские школы, все это народное просвещение. Единственный умный человек был тогда — Константин Петрович Победоносцев, вечная ему память. Ну еще граф Толстой. Нет, не Лев Николаич, Лев Николаич тогда уже с ума сошел. Дмитрий Андреич. Он знаешь, что говорил? Он говорил: изучение мертвого языка трудно, поэтому крайне необходимо. Вот так и только так. А тех, которые слишком живые, и сначала с политэкономией начинали шнырять, потом митинги, партии, листовки — так их надо было сразу на каторгу, и лет на 25, а не так мягко, как тогдашние наивные жандармы им давали. Ведь они с каждым, кто бомбы кидал, возились — не угодно ли то, не соблаговолите ли это. Всех в Сибирь, и сейчас был бы рай, а не страна.

«Соломенные псы» — это фильм про самое главное. Там Дастин Хоффман — очкарик, профессор, математик, кажется, — приезжает с молодой женой пожить-поработать куда-то в провинцию, а кругом одни пролетарии. И он им — не нравится. Пролетарии издеваются, хулиганят, к жене пристают, а Дастин Хоффман все терпит. Он же интеллигентный человек, ему все кажется, что это он что-то должен, это он виноват. И вот так почти целый час, а в конце… о, что начинается там в конце! С полчаса примерно идет длинная финальная сцена, где он только что не топором их в капусту рубит, и кипяток им на головы льет, всех убивает, всех, всех. Ты не можешь себе представить, какое счастье я испытываю, когда это смотрю. Идешь к народу? — захвати бензопилу.

Они нас никогда не жалели — и нам их жалеть нечего. Это другой биологический вид.

Ты знаешь, а я каждый раз, когда приезжаю туда в командировку, стараюсь в окно не смотреть, пока из аэропорта еду. Но все-таки не выдерживаю и смотрю. Само химическое производство за городом, мне туда не надо, только в центральный офис. Но когда видишь, как они из дома выходят, как они на остановках этих грязных стоят и автобуса ждут — а утро мутное, тусклое, солнца нет и еще полгода не будет, — начинаешь чувствовать себя как-то странно. То ли неловко становится, то ли… Я ведь сегодня приехала и завтра уеду, а у них там — вся жизнь. Не знаю. Все равно ведь я сделать для них ничего не могу. Но раньше мне бы и в голову не пришло расстраиваться по этому поводу, а теперь — мне так грустно, так грустно.

http://www.expert.ru/2010/11/18/kto_komu/

[Сергей на Форуме]

У меня была такая идея - скомпоновать век из прямых цитат - когда перечитывал Вересаева лет 12 назад.

Дима молодец - он смог подобрать свои цитаты.
На удачную находку обычно появляется множество подражаний и даже пародий.
Так что возможно появление других наборов.

[Pinhead]

Он так постоянно пишет. И, главное что, веришь!