Романтики.Ру

Фонарь загорался и гас. Алексей давно привык к его странной манере загораться от ветра.
"И гаснуть от пули", - подумал он. Бред какой-то ползёт в голову. Температура, наверное.

Он ненавидел этот живой труп. Ненавидел настолько, что готов был уйти. Один. К чёрту на рога! К водяному в болото (дальше непечатно)!!!

Вначале, когда встретил на опушке, он принял её за своего младшего брата Ваську, который ушёл два года назад и с тех пор не подавал вестей. Иначе б, конечно, не подошёл. Ну, вернулся бы без добычи. Чем бы это кончилось - зачем строить гипотезы? Кончилось бы, - то одно довлеет. Одним из тысяч и тысяч возможных концов.

Одним.

Страшней её полного презрения к боли была только её очевидная дикость. Вне сомнения, она не понимала ни слова ни на фиску, ни даже на зиими, что вообще не поддавалось объяснению. Будучи в сознании, она вполне себе живо реагировала на эмоции Алексея - ну, это у них, у диких, всегда так. Но неизменным было её презрительное равнодушие. Жить ей оставалось не более пятнадцати суток, и у любого нормального человека в последние пятнадцать суток жизни всегда уйма хлопот. А она спокойна, будто эти пятнадцать суток уже прошли не менее чем неделю назад.

Это случилось третьего дня утром, ещё до рассвета. Странно как-то улыбаясь, она пошла рядом. Почти играючи завалила огромного верпя. Сперва хвост ему оторвала на хрен, а потом - Алексей как раз споткнулся и нырнул носом в мох, не видал самого интересного, - как-то завела волосатую зверюгу между стволами-рогами старого, толстенного, полугнилого лопу, где та и застряла мёртво. Зверь, добытый таким образом, в пищу не годен, но есть очень хотелось, и вот теперь температура и дурные, несвязные мысли.

Наверное, у Верки с детьми то же самое. Лучше ещё побродить по лесу. Может, пройдёт.

Эх, кабы с самого начала знать, что она дикая! Всё б совсем по-другому вышло. В потёмках не разобрал, что на ней одежды почти ничего - ни китрибы, ни шольса, ни даже беризонки, вот гадость-то, а! На трикотажной тряпке вышита птица дронт. Птицу Алексей сразу узнал - по картинке из книжки на земном ещё языке. Картинки красивые - цветные, объёмные, анимированные.

Верпь, между прочим, на неё топал. Бешено топал! Верпи всегда топочут на диких. Тогда и понял Алексей, наконец, что к чему.

Иногда, бывает, диких удаётся приручить. Дня на два-на три, не больше. Попадаются понятливые, зиими разбирают уже к вечеру. Толку от зиими мало, но хоть что-то. Но до чего злющие! Рот закрывают от злобы, губы закусывают! А драться - никогда. Трусоваты. Самое ужасное - лица-то спокойные, пустые. Никогда по лицу не поймёшь, струсил дикий или не струсил. Но проверить легко. Ударишь дикого - он отойдёт в сторону. Спокойно так. Ни слезинки, ни оскала свирепого, ни страха на морде. Ни икры не трясутся, ни кожа не мурашит. Только рот закрыт как на замок. И никогда, никогда не вмажет в ответ: знает, что потом будет, и трусит. А главное, гады, сколько добрых продуктов-то портят!

Вот и верпь этот. Ему цены не было. На семь стагий хватило бы. Куда, дура, полезла? Вон, достала какую-то деревяшку, что-то дудит в неё.

Ух ты, как щебечет! Как белкопляс! Лицо можно было бы принять за осмысленное, кабы в китрибах. А так - ни уму радости, ни сердцу вожделения. И продукты портит. И не отвяжешься, пока сама не уйдёт, - шкварь сердце выест на фиг, как у Бурьтоля, например. Власс говорил, что не из-за диких, но и у него потом шкварь завёлся - беда и смех разом. А сама теперь уж не уйдёт - куда ей?

Так и придётся дней пятнадцать в лесу ошиваться, шишаки с лопу обдирать. Ну, может меньше, если повезёт. Не убивать же её. Их никто никогда не убивал. В голову не придёт их убивать - они совсем как мы, хоть и дикие, хоть и продукты портят. Если одеть в китрибы - совсем как люди, не отличить, если наперёд не знаешь. Или пока не заговоришь. Или пока верпя не повстречаешь и не затопочет он. Да затопочет ли, если в китрибы одеть? Может, и не затопочет - кто его, верпя, знает?

Без мала три дня уже изводит. Придёт в сознание на пару минут, водицы попьёт - и снова в отключку. Может, недолго ещё? Может. Но, бывает, дней до двадцати-тридцати проживают с таким разрывом. Чёртов фонарь! Опять погас. Аккурат как тогда, когда на неё наткнулся, а она на верпя. Кабы не погас - дал бы сразу дёру, и леший с ним с верпем, всё равно негодный уже верпь, раз топочет!

Уснула. Чирикает что-то во сне. Можно подумать, что болтает что-то. Похоже. Только нет речи у диких, это каждый знает. Алексей - лучше всех. У него отец космобиолог. Специально дикими он не занимался, да и не мог - как ими займёшься, раз от них продукты портятся? С голоду разве кому охота помирать, хотя бы ради науки? Но кое-какие записи отец делал по диким. Любопытный Алексей их читал, конечно.

Страшная! Волосы почти белые, как у слононога. На пальцах ногти - атавизм. На веках ресницы - тоже атавизм. У людей когда-то тоже такие росли - лет триста назад, наверное.

Большая, большая тайна и загадка эти дикие. Никто никогда не видал, чтоб они рождались, как люди, и откуда они вообще берутся. Мёртвых диких тоже никто никогда не видел. Мне, видать, первому придётся. Не поверят, наверное. Серёге тоже никто не верит, да и врёт он, со всей очевидностью врёт. А ведь наверное увижу. Уйти она не уйдёт - какой она теперь ходок?

Алексей встал и, сам не зная зачем, потащил плащ-палатку дальше. Фонарь мигнул и загорелся: потянуло сквозняком. Дикая, кажется, пришла в сознание, заворочалась.

Внезапно плащ-палатка стала лёгкая.

Алексей резко обернулся. Там, позади, не было никого.

"Морок", - решил Алексей и, счастливый, ободрённо зашагал туда, где за редеющими деревьями виднелись заборы посёлка, почти заново отстроившегося после зимнего пожара.

Верпь, полуразделанный, валялся в сарае. Так и есть, Верка отведала уже - ведь не знала ничего!

Дурак, обозвал себя Алексей. Морок же. Можно есть, чего бояться? Подумаешь, температура. В первый раз, что ли?

Верпь источал вкусный запах. Алексей, ничего путного не бравший в рот больше трёх дней, обстоятельно помолился предкам, прилетевшим сюда когда-то давно с Земли, и подошёл, взяв тесак, к туше.

Белый лоскут на шкуре оказался вовсе не мхом - скорее, корой белого дерева с Земли, название которого учил в школе, но теперь забыл. На коре рунами зиими было начертано всего два слова: "Можно есть".

Нет, это вовсе не Веркины штучки! Такая кора здесь не растёт.

Значит, не морок? Но куда, в таком случае, делась дикая? Мистика, и только!

Если лишние сущности не плодить, то, значит, Верка всё-таки добыла где-то такую странную, словно неживую, кору. Надо будет рассказать отцу, если тот вернётся.

Ему будет интересно.

Уздечка Земфиры, кентавра седло,
Подковы и ласка филотес,
Звезда, в кровь упавшая, людям назло,
А боги сидят по квартирам...
Надкушено яблоко, ветер в лицо, у них разрешенья не спросим,
Лавр Дафны и лира среди облаков,
Возьмем производную из пустяков...
И камень забросим на 8.

Слабый бриз неспешно раскачивал ленивую волну. Слегка приплюснутый круг солнца, разрезанный пополам мачтой далёкого корабля, коснулся морской глади. Совсем юная девушка стояла между двумя зубьями крепостной башни – казалось, готовая спрыгнуть вниз, на камни.

Её видели здесь несколько дней подряд. Она всегда являлась провожать закат. Стан её казался невесомым, бледный загар завораживал, а пшеничного цвета волосы никогда прежде не были виданы в здешних краях.

В мирное время, пожалуй, её появление стало бы поводом для слухов. А нынче не до того было. Мало ли беглых невольниц ищут короткого счастья в стенах Илиона? Кто-то, видимо, сжалился, приютил девчонку. Надоест – выгонит.

Кореб беззастенчиво любовался стройной фигуркой. Девушка, ощутив настойчивый взгляд, настороженно оглянулась, и молодой фригиец приветливо помахал ей рукой. Ответа не последовало, и тогда принц, лихо съехав с лесов по верёвке, направился прямиком к башне, едва не наступая на руки-ноги раненым.

– Я знаю, кто ты, – заявил фригиец, поднявшись на башню. – Ты Кассандра, дочь здешнего царя. Говорят, тебя убили ахейцы, но на самом деле ты скрылась от отца, потому что влюбилась в какого-нибудь данайского героя.
– Ты ошибся, юноша, – последовал ответ. – На самом деле меня зовут, – девушка задумалась, вспоминая что-то, – Афина Партенос. Я чужестранка.

Говорила она с сильным акцентом.

Принц нашёл шутку неудачной, но воспитание он получил хорошее и насмешничать не стал.
– Тебя выдают светлые волосы. Твой отец так и не простил их царице Гекубе.

Девушка пожала плечами, ничего не ответив.

– Тебе грустно? – не отставал принц. Ответа опять не последовало, и Кореб констатировал:
– Да, тебе грустно. Мы скоро прогоним данайцев. Ты никогда не увидишь своего возлюбленного. Пройдёт и твоя любовь, как угасает этот волшебный закат. А ты – ты станешь ещё прекрасней и встретишь свою настоящую судьбу.
– Встречу, – отвечала незнакомка, – если вообще когда-нибудь выберусь отсюда. У меня кое-какие проблемы. Мне бы, пожалуй, мог помочь хороший кузнец. Очень хороший. Таких здесь, наверное, нет.
– Я, наверное, смог бы найти такого. У меня связи. Я Кореб, сын Мигдона. Твой отец, между прочим, пригласил меня на смотрины, но пока я был в пути, ты исчезла без следа. Знала бы ты, что было во дворце!
– Я знаю. Читала.
– Я не шучу.
– Читала, - упрямо повторила незнакомка. - Ты, конечно, не поверишь, но это правда.
– Ну да, ну да. Ты посвятила себя Фебу, но решилась обмануть его сладострастие и стала жертвой заклятия! Теперь тебе не верит никто.
– Болтун, – спокойно ответила девушка.
– Мне случалось, и не единожды, внимать правдивым грёзам юных дев.
– Не моим же.
– Видишь ли, Кассандра, боги не карают их за эти речи. Значит, эти речи угодны богам. Вот и тебе, взявшей имя божественной покровительницы наших врагов, попустительствуют сущие на Олимпе.
– Ты прав, – кивнула девушка. – Надо быть осмотрительней.
– Вот именно, – улыбнулся молодой человек. – Война всё-таки. А в богов я не верю вовсе!
– Вспомнила! – неожиданно воскликнула девушка, пропустив мимо ушей вольнодумное заявление. – Кореб… – Юное лицо её, почти детское, вдруг помрачнело.
– Вот видишь! Я же говорил! – обрадовался было Кореб. – Но, душа моя, что тебя так огорчило?
– Ненавижу войну, – прошептала незнакомка.
– Ну и какая ты Афина после этого? – удивился фригиец. – Смешно.
– Смешно ли разговаривать с юным принцем, который три дня спустя мёртв? – с горечью возразила несостоявшаяся Афина.
– Это женская точка зрения. Мужчина должен думать о победе, а не о смерти. Не просто думать, – твёрдо знать! Смерть – врагам. Победителям – слава!
– Победят ахейцы, – с непоколебимой уверенностью проговорила девушка, глядя на деревянный каркас какого-то странного сооружения на колёсах, вокруг которого, подобно муравьям, суетились данайцы. Из лагеря противника доносился рёв ослов, раздавались крики пленных.
– Победим мы, – дрогнувшим голосом возразил принц, отводя взор от полного жалости взгляда девушки. – Не смотри на меня как на покойника.

Та опустила глаза и отвернулась в сторону заката. Солнце уже утонуло в Ионическом море, и полоса кипящей жёлтой лавы отмечала место катастрофы.

– Мы победим, – продолжил принц, – по трём причинам. Первая: мы вооружены твёрдым знанием о том, что победим.
– Откуда? – перебила незнакомка. – Откуда это знание?
– Из понимания двух других причин. Они приплыли из-за моря, у них нет тыла – два, они хуже вооружены и менее искусны в бою – три. Легендарен атлетизм ахейцев, но их Аякс так и не смог одолеть твоего сводного брата! Это знак богов…
– В которых ты не веришь, – парировала незнакомка. – Теперь слушай. Против всех твоих трёх причин есть одна-единственная: хитрость. Имя Одиссей тебе ни о чём не говорит?
– Наслышан. И что же?
– Видишь вот это деревянное сооружение?

Первые звёзды высыпали на небосклон за спинами беседующих. Она, похожая на волшебницу, была вдохновенна и встревожена. Он был скептичен и трезв.

– Не верю, – отрезал упрямый фригиец. – В конце концов, это непорядочно. Ахейцы враги, но не варвары. Они воюют честно.
– Проклятие Аполлона, – сердито пробурчала пророчица и притихла, словно её связали.

* * *

Им довелось увидеться ещё раз. Та же юная девушка, почти ребёнок, вдруг объявилась у пролома в крепостной стене, где ещё не утихла кровавая свара, где истекал кровью сражённый аргосским царём красавец принц. Успев поймать за голень могучего ахейца, грубо схватившего девушку за волосы, уронить его наземь и дотянуться копьём, Кореб промолвил белыми губами:
– Проклятие Аполлона, да.
– Давай перевяжу твою рану.
– Прости. Я должен был поверить.
– Не должен был, – ответила девушка, похожая на дочь Приама. Похожая и не похожая одновременно. – Я-то знала, что ничего не могу изменить.

Тогда, не открывая глаз, умирающий фригиец спросил злым голосом:
– Ну и зачем ты сюда явилась, если ничего не можешь изменить?
– Чтоб всё-таки изменить!

Они попрощались коротким поцелуем, и фригиец уснул навеки.

* * *

Когда всё кончилось, девушку поймали и на всякий случай обвинили в предательстве. Приам отказался признать в ней свою дочь, и никого не удивил такой поступок низвергнутого царя. Тем временем его бывшие подданные суетились, собирая дань захватчикам.

– Ну что, пойдём, что ли? – скомандовал пленнице бородатый рыжеволосый грек с добрым, в общем-то, лицом. Грек говорил по-ахейски, но девушка его поняла. Отрешённо глядя в сторону моря, где снова маячили, покачиваясь, мачты ахейских триер, она сделала робкий шаг. Потом ещё один.
– А теперь объясни мне, зачем ты-то сюда полезла? – вдруг рассерженно спросил грек, повторив, сам того не ведая, предсмертный вопрос Кореба. – Самая умная, да?
– Привет, Виктóр, – беззаботно поздоровалась Алиса, узнав, наконец, коллегу. – Не сердись. Я ничего не изменила в истории.
И добавила, глубоко вздохнув:
– Жаль Кореба.

Шумел прибой, люто пекло солнце, чадили погребальные костры.

Знаете, как спровоцировать шизофреника на агрессию?

Очень просто. Шизофреник не замечает различия между реальностью и своим бредом. Бредовая идея всегда обладает внутренней целостностью и логикой, иногда просто поражая обстоятельностью, множеством идеально подобранных и подогнанных одна под другую деталей, оставляющих впечатление неопровержимой истины. А вот между идеей и реальностью логической увязки нет.

Пока не коснётесь бредовой идеи, шизофреник может быть милейшим малым. Натура типичного шизофреника поэтическая, движимая идеалами и страстями. Как правило, шизофреник талантлив. Если его талант находит признание, адекватное самооценке - шизофреник счастлив и заражает своим счастьем окружающих. Если нет - одинок и склонен к тяжкой депрессии. Имеет блестящее чувство юмора или не имеет его вовсе - третьего не дано. Пока болезнь не разрушит его судьбу, у него много друзей, широкий круг общения, его любят, им восхищаются.

Но как только шизофреник доверительно сообщит вам, что представлен к Станиславу третьей степени со звездой, - берегитесь! Лучше поздравить как можно искренней и впредь этой темы избегать. Ибо если вы попытаетесь представить бедному нашему больному доказательства того, что Станислав давно отменён и вместо него теперь орден Почёта, - доказательства будут отметены прочь, а вы попадёте в разряд недругов. И это не шутки: шизофреник деятелен, он готов к борьбе за свою картину мира, ставки в которой выше жизней.

Если вы скажете ему, что иначе видите мир - он, быть может, это вам простит. Но не приведи вас господь настаивать на вашей правоте!

И полно: в самом ли деле Вы правы? Откуда вы знаете про орден Почёта? Из книжек? Так ведь я сам могу книжку написать. Тоже поверите?

Впрочем, не стоит об этом. Вот об этом точно не стоит.

Это была присказка. Перейдём к сказке.

Как вы уже, наверное, догадались, я имею некоторое отношение к изучению душевных болезней. Собственно, я не психиатр - я будущий журналист (ужас, правда?). Пишу дипломную работу на тему освещения проблем психиатрии. Я, стыдно признаться, отличник - всё равно шила в мешке не утаишь, это сразу видно по тексту, - ну, значит, взял быка за рога. Прочёл несколько томов, походил, пользуясь кое-какими связями, на лекции одного светила, поприсутствовал на приёмах - и дальше в том же духе. Короче, диагнозы теперь угадываю раньше, чем их поставит профессор. Попадание стопроцентное.

Вот почему я точно знаю: он не шизофреник! Готов в этом поклясться. Не верите - дождитесь официального освидетельствования.

Дело было в трёхзвёздочной привокзальной гостинице жарким солнечным утром NN года в губернском городе Е. Я спустился из скромного своего номера в бейсмент, где располагается кафе "Лепота", сервирующее к завтраку шведский стол для гостей. Гостиница заселена под завязку, свободных столиков не было, и я подсел на уголок шестиместного столика, почти уже накрытого на пять персон (сами персоны стояли в очереди кто за кофе, а кто за блинчиками).

Вскоре упомянутые персоны заняли свои места. Четверо - две подчёркнуто интеллигентные дамы лет сорока со своими кавалерами - подполковником в форме и не старым ещё ветераном интеллектуального труда в спортивном костюме - вели оживлённую беседу. Пятый, в очках, похожий на Гарри Поттера в зрелых летах, явно был не из их комании - сидел и без стеснения прислушивался. Вид у него был удивлённый. Я бы даже сказал, шокированный.

Обычно мне нет дела до других людей. Я б не обратил на него внимание, если б не раздражающая деталь: крупный деревянный крест на груди, висящий на массивной цепи - вероятно, позолоченной. Стоило взгляду упасть на это украшение, как пред мысленным взором тут же всплыло набранное золотыми литерами шрифта Tahoma обидное слово "ВЫПЕНДРЁЖ".

Тема застольной беседы оригинальностью не отличалась: обсуждали Украину и Крым. Обсуждали, как водится, живо и эмоционально. Политических разногласий среди собеседников не было - все четверо стояли на одной платформе. На какой именно - для нашего рассказа не имеет значения. Важно другое: собеседники демонстрировали эрудицию и начитанность, обсуждали исторические корни конфликта. Корни эти, по мнению собеседников, простирались куда-то в эпохи скифов и греческих колоний, с чем я никак не мог согласиться, но по причине слабого владения предметом помалкивал.

Гром грянул неожиданно. Поттерообразный субъект, дождавшись секундной паузы, деликатно коснулся рукава подполковника и, хлопая глазами, спросил:
- Милостивый государь, простите моё любопытство, - что вы разумеете под Советским Союзом?

Подполковник, естественно, решил, что вопрос с подвохом: сейчас начнут за что-то или против чего-то агитировать.

- Разумею государство на территории Евразии, созданное на основании Договора 1922 года, руководствовавшееся Конституциями 1924, 1936 и 1977 годов и просуществовавшее до конца 1991 года. Никаких других подтекстов, милостивый государь, не подразумеваю, - примирительно улыбнулся военный, после чего отвернулся к собеседникам, дав понять, что разговор окончен.

Вопрошавший пожал плечами. Брови его встали домиком, и он принялся слушать ещё внимательней.

- Покорнейше прошу извинить моё любопытство - кто будет господин Порошенко?

Тишина.

- Виноват, виноват, конечно же, это не моё дело. Я позволил себе слабость покориться интриге занимательной беседы именно потому, что её предмет для меня неразрешимая загадка. Простите ещё раз; но если содержание беседы не составляет секрета, не сочтите за труд удовлетворить моё любопытство в обмен на мою искреннюю признательность.

Если б не этот неуместный крест, гражданин, ей-богу, был бы весьма располагающей к себе личностью. Что-то в нём было умильное.

- Хорошо, - ответила дама, предположительно супруга подполковника. - Порошенко - президент Республики Украина. Инаугурация состоялась неделю назад. Запамятовали? Или, быть может, принципиально не смотрите новостей?

Гражданин в очках совсем растерялся.

- Ммм... Как же, смотрю, смотрю, вот сегодня утром государь император встречался в Кремле с министром иностранных дел Прибалтийской Федерации. А с генерал-губернатором Украинской автономии его превосходительством великим князем Игорем Патоном и его многоуважаемой супругой имел честь беседовать третьего дня. Позвольте представиться - князь Орлов, Марлен Игоревич, действительный статский советник, наместник харьковский и николаевский.

Гробовая тишина.

Тут я должен сообщить читателю, что вышеприведённая тирада произнесена была совершенно без позы, без того самого ВЫПЕНДРЁЖА. С достоинством, да; но звучала она извинением за возможность, по долгу и праву службы, рукопожатия со светлейшим Игорем Патоном, коей, верней всего, лишены собеседники.

На лицах четверых сотрапезников сию же минуту отразился нелицеприятный диагноз, единодушно поставленный князю орлов.

- Очень рад знакомству, - выдавил полковник. Остальные по-быстрому надели на себя улыбки и, не в силах произнести ни слова, закивали в знак полной солидарности со словами военного.

Беседа обречена была прекратиться. Но не прекратилась: я не был согласен с диагнозом. Клинической картины не было, опасаться нечего было, а ситуация сложилась любопытная. А для начинающего журналиста моего профиля - любопытная вдвойне. Собрав воедино все запасы профессиональной журналистской наглости, я решился - поднял упавшее знамя дискуссии.

- Марлен Игоревич, Вы "Мастера и Маргариту" читали?

- О, разумеется!

- Тогда предлагаю игру, для чего приглашаю всех желающих в гости в мой номер. Сразу после завтрака, если найдёте время. Полагаю, получаса нам хватит.

Забегая вперёд, сообщу, что насчёт получаса я ошибся. По счастью, был выходной.

- Марлен Игоревич, представьте себе, что мы иностранцы, - я выразительно закатил глаза, - любопытствуем, значит, что здесь и как.

Если б на мне было пенсне, то Коровьев из меня ничего. А на визитке сэра в спортивном костюме вполне уместна, по ситуации, заглавная буква W. Гелл, правда, целых две, ну да ладно.

- Так вот, расскажите нам историю России. Коротенько. Ну, скажем, начиная с первого царя. Добро?

Четвёрка, встретившая мою инициативу поначалу с видимым осуждением, всё ж не была лишена ни авантюризма, ни любопытства, ни (увы им!) желания потроллить. Сэр с литерой W благосклонно кивнул:

- Да, да. Вы не подумайте, никакого подвоха, но, право же, интересно, какие эпизоды истории упомянете в числе важных именно вы, представитель столь высокого сословия.

Кафе мы покинули все вшестером. Потом народ разошёлся помыть руки, а спустя не более трёх минут мы собрались впятером: одна из дам, именно супруга Воланда, сочла риск неоправданным.

Запись рассказа у меня сохранилась. Здесь я сообщу только то, что мне, дилетанту, показалось самым интересным.

До семнадцатого года почти всё сходилось, кроме трёх деталей. Первая - по версии князя, высказанной с непоколебимой уверенностью, Димитрий Феодорович погиб не от падучей и не от ножей недругов, а от астмы. Князь сообщил, что свидетелей происшествия было столько, что в этой истине усомниться немыслимо; а то, что предки назвали болезнь падучей (бедный царевич нередко падал в обморок от приступов удушья) - тому виной уровень их медицинских знаний. Ножа никакого не было, что подтверждено документально. Нож был приписан этой истории злонамеренными ньюсмейкерами из старобоярских родов, имевших к тому свои интересы.

Вторая - Лжедмитрий был почти легитимен. Польская династия имела наибольшие на тот момент законные права на московский престол, но не могла получить необходимую политическую поддержку и потому выдвинула марионетку из числа православных, сочинив ему легенду, гарантировавшую симпатии русских. Лжедмитрий, однако, стал злоупотреблять властью, пил, дебоширил, за что и поплатился.

Третья - Михаил Филаретович, оказывается, был не самодержцем, а соправителем польского царевича Владислава. Подписанный обоими монархами конституционный акт разделял полномочия монархов по религиозному принципу: Владислав царстововал над подданными Москве католиками, Михаил - над православными. Значит, Михаил получал больше реальной власти. Документ предусматривал наследование престола по линии Владислава. Кроме того, предусматривалось формирование в отдалённой перспективе единого русско-польского государства. Без этого документа, подчеркнул князь, не было бы перспектив у реформ Петра, и патриарх Никон руководствовался им же. Конституционный акт, по словам князя, действует и поныне. Алексей Михайлович был заклеймён узурпатором, нарушившим порядок престолонаследования, опираясь на поддержку православных. Однако же он якобы сохранил верность остальным положениям Конституционного акта.

А вот февральской и октябрьской революций не было. Вместо них в Стамбуле поднялось и победило восстание, инспирированное спецслужбами Бориса Штюрмера, после чего Россия вступила в тайные переговоры с немцами. Переговоры позволили Германии отвести крупные силы с российского фронта, а России - формально остаться на стороне Антанты. В конечном счёте война закончилась перемирием, Россия приобрела проливы, а Германия выплатила союзникам небольшую контрибуцию. Крупных изменений в мироустройстве не произошло, однако после войны началось быстрое сближение России с Германией, завершившееся созданием конфедерации, из которой впоследствии вырос Евроазиатский Союз. Далее следовали сказки в том же духе. Гагарин, правда, полетел в космос первым - дата совпала; но и на Луне русские побывали - правда, уступив пальму первенства американцам.

Мы слушали молча и кивали головами. Потом все горячо поблагодарили князя, так и оставив его в недоумении, и быстро разошлись. Вежливый Марлен Игоревич вопросительно посмотрел на меня, не понимая, что же дальше и чего вообще от него хотели. Идея беседы принадлежала мне - значит, мне и объясняться. Это было справедливо.

- Марлен Игоревич, вот какое дело. Я сейчас оказываюсь в совершенно дурацком положении, потому что абсолютно не верю в вашу искренность и не понимаю ваших мотивов. Но я допускаю (хотя бы чисто формально) зеркальность этой ситуации. И намерен исходить из этого допущения. То есть я полагаю, что вы ощущаете себя в точно том же дурацком положении, в каком ощущаю себя я. Договорились?

Князь кивнул - что ему ещё осталось?

Тогда я в меру своих скромных познаний, пару раз завравшись, изложил расхождения между его рассказом и истинной правдой.

- Марлен Игоревич, - завершил я, - разница между моей версией и вашей заключается в том, что вы не найдёте ни одного подтверждения своей версии в окружающем мире, а я - сколько угодно. Просто включите телевизор! Войдите в интернет! Возьмите с полки библиотеки любой учебник.

Князь осуждающе покачал головой, а я продолжил:

- И на самом деле мне, журналисту, по-настоящему интересно одно: ваши мотивы. Их я понять не могу. Я бы признал вас безумцем, если б не моя осведомлённость в азах психиатрии. Скажите, зачем, зачем вы всё это придумали? Вы что-то изучаете? Изучаете психические реакции на нестандартные ситуации? Или, быть может, на самом деле вы писатель?

Князь ответил:

- У меня, молодой человек, к вам и к вашим друзьям тот же самый вопрос. Больше мне добавить, к сожалению, нечего.

Втянув голову в плечи, он вышел из комнаты, буркнув: "Простите великодушно".

Какой же развязки вы ожидаете? Подполковник, сама доброта, позвонил знакомому врачу, наговорил ему бог весть что, и милейшего князя с дурацким крестом на груди забрали прямо из номера санитары. Вот по этой причине я вам, гражданин сержант, всё и рассказываю. Диагноз ему не поставят - в этом нет ни малейших сомнений. Надо как-то выручать человека. Он не болен, но если его бросить на произвол судьбы, - доиграется.

Закончив рассказ, я подписал протокол. Засим сержант полностью потерял ко мне интерес и, забыв поблагодарить, включил телевизор.

И прежде, чем я успел затворить дверь участка, говорящая голова, возникшая на экране, торжественно произнесла:

- В Кремле только что завершилась оказавшаяся чрезвычайно продуктивной встреча государя императора с министром иностранных дел Прибалтийской Федерации. На проводе наш корреспондент в Риге.
ЗАНАВЕС