Романтики.Ру

Sovyonok писал(а):А что называется камерностью в данном контексте?

Неслучайный гость писал(а):Сейчас все гораздо хуже. Мы теряем зрителя, спообного воспринимать такой кинематограф

Неслучайный гость писал(а):И еще: приходят новые режиссеры, воспитанные на новом кинемотографе, уже не способные так видеть (хотелось бы мне, чтобы я был неправ).

Брюсов писал(а):А в миг, когда из разрушенья
Творятся токи новых сил,

Кричат, в мечтах самовнушенья,
Что бог свой светоч загасил!

Лес писал(а):Даже я могу многое в качестве режиссера.

Sovyonok писал(а):Верю.

Лес писал(а):

Sovyonok писал(а):А что называется камерностью в данном контексте?

1. Небольшое количество участников сцены: двое, один, пятеро.
Но не 20 000, как стало модно (гигантомания?).

2. Акцент на атмосфере ситуации, на игре актеров.

Юра писал(а):"Ужин в четыре руки" видели? Как раз из этой оперы.

Юра писал(а):"Ужин в четыре руки" видели?

Юра писал(а):у Пита Ахилесс получился вполне живым головорезом. Головорезом, но живым. И Гектор не картонный, при всей своей образцовой правильности.

Лес писал(а):Отсюда - http://www.belousenko.com/books/Borodin ... _chuda.htm
Для фильма-сцены.
Которой можно и ограничиться, если неинтересно или трудно весь фильм снимать.

Эти образы - единственное, из-за чего можно потратить когда-нибудь время на фильм.

Pinhead писал(а):Главный недостаток всех голливудских исторических фильмов (и "Троя" в их числе) - это перенос мотивации и моделей поведения современных людей на людей прошлого.

tktyf писал(а):Это как раз нормально, об этом ещё Булычёв писал. Зрители лучше воспринимают исторические, фантастические и сказочные фильмы через призму современного им восприятия, т.е. мы должны иметь возможность представить себя на месте героев чтобы понять их.

Pinhead писал(а):Да это-то понятно, но смотреть, как Балиан Ибелин произносит пламенную гуманистическую речь перед жителями Иерусалима в "Царствии небесном", послав епископа и всю христианскую веру куда подальше - это, простите, феерическое ...
Особенно, если учитывать, что в действительности всю эту компанию жителей, сдавших Иерусалим, просто не пустили в Триполи, послав их куда подальше за такое "гуманистическое" поведение.

tktyf писал(а): Так и "Алексанра Невского" нельзя назвать исторически точным. Да и вообще фильмы в которых сочетается достоверность и увлекательность довольно редки.

Юра писал(а):Вот за что люблю такие фильмы, как "Капитан Алатристе", "Хозяин морей", "Михайло Ломоносов".

Юра писал(а):Вот за что люблю такие фильмы, как "Капитан Алатристе",

Pinhead писал(а):Помнится, Перельман еще в лохматых годах в "Занимательной физике" объяснил всем любителям "невидимости", что человек видит за счет отражения света от сетчатки глаза. Т.о. если свет не будут туда попадать, то человек-невидимка сам перестанет что-либо видеть. Ну и зачем, спрашивается, подобные "плащи" и "шапки"?

Сергей на Форуме писал(а):Ну две дырочки-то для глаз в плаще можно оставить

Pinhead писал(а):Ну и какая же это невидимость?

Hamster писал(а):И вы это себе представляете? Чиширский кот?
Противник в шоке!!!

Я вернулся на сорок лет назад.
Менее чем в секунду я превратился из солидного мужчины, уже начавшего стареть, с залысинами и брюшком,
в пятилетнего мальчика с прямой жесткой челкой, большими серыми глазами и тоненькими ручками и ножками.

Этот мальчик ничего не забыл, ни единого варианта. Он знал жизнь почти на полвека вперед.

Я оказался в семьдесят втором году, в декабре месяце. Была середина дня.
Я лежал в кроватке в детском саду, видимо отдыхая после обеда. Вокруг меня лежали современники.

Сначала я осторожно рассмотрел свои ручки и ножки, пытаясь к ним привыкнуть. Они были нежными и слабенькими.
Я чуть не расплакался от жалости к себе, и мне стало страшно:
что смогу сделать я в этом пространстве, обладая столь слабым телом, лишенный спасительных часов?..

Но раздумывать было некогда. В спальню вошла воспитательница Виолетта Михайловна,
которую я смутно помнил взрослой высокой тетей с громким голосом.
На самом деле она оказалась молоденькой девушкой, которая годилась бы мне в дочери и могла быть подругой Даши,
находись мы в предыдущем пространстве. И росту она была невеликого, и голосок у нее был негрозен.

– Дети, пора вставать, – сказала она, проходя между кроватей.

Я откинул одеяло, нашел свою одежду и со смешанным чувством стыда и изумления стал натягивать детские колготки.

– Сережа, тебе помочь? – спросила воспитательница.

– Благодарю. Я сам в состоянии, – ответил я.

Она удивленно посмотрела на меня, но ничего не сказала.

Дальнейшие события показали, что в этом пространстве мне нужно быть весьма осторожным, чтобы сохранить в целости психику окружающих.
Уже после полдника на занятиях по лепке из пластилина, что мне было как-то неинтересно, я отвлекся и,
найдя на столике Виолетты Михайловны газету «Комсомольская правда», углубился в нее.
Мне хотелось узнать, что происходит в мире, точнее, что происходило в мире в период моего раннего детства.
Просматривая хронику международных событий, я почувствовал, что кто-то смотрит на меня.
Я поднял глаза. Виолетта Михайловна стояла рядом, глядя на меня с неподдельным ужасом.

– Сережа, что ты делаешь?

– Читаю, – сказал я. – Разве не видно?

– Ты умеешь читать? – растерянно спросила она. – Мы же прошли всего три буквы…

– Мне достаточно, – ответил я и снова углубился в чтение.

– Ах ты, проказник! Ты разыгрываешь меня! – рассмеялась она, давая мне легкого шлепка по задней части.
– Иди лепи зайчика.

– Виолетта Михайловна, вы позволите мне не лепить зайчика? – вежливо спросил я.
– Меня больше интересуют ближневосточные проблемы.

У нее остановились глаза, а затем она вихрем вылетела из комнаты. По коридору застучали ее каблучки.

«Видимо, побежала к заведующей», – подумал я, свертывая газету.
Когда Виолетта Михайловна вернулась с нашей пожилой заведующей, я уже мирно лепил зайчика, общаясь со своими сверстниками по пространству.

– А мой зайчик лучше! – сказала моя соседка, белокурая толстая девочка с бантом.

– Я бы не сказал, – пожал я плечами.

Воспитательница и заведующая смотрели на меня во все глаза.

– Лучше! Лучше! – выкрикнула подружка и смяла моего зайчика.
Я понял, что если сейчас иронически усмехнусь и проявлю рыцарскую сдержанность,
то меня тут же уведут на обследование к детскому невропатологу.
Поэтому я, переживая внутренний стыд, ибо был человеком воспитанным, вцепился ей в бант, крича:

– Мой зайчик лучше! Мой! Зачем ты испортила моего зайчика?!

Заведующая и Виолетта Михайловна облегченно вздохнули, оттащили меня от приятельницы и поставили в угол.
Там у меня было время обдумать стратегию поведения в этом пространстве.

Необходимо было снова стать ребенком, иначе хлопот не оберешься.
С другой стороны, поддерживать искренние контакты со сверстниками – это значит обречь себя на духовный голод.
Два года лепить зайчиков, а потом идти в первый класс?.. Утомительно.

Трудно, практически невозможно не обнаружить своего интеллекта, обладая им. Впрочем, справедливо и обратное.

Я весь извелся, ожидая, пока мама заберет меня из садика. Я очень волновался.
Несмотря на то что мы расстались с мамой несколько часов назад, я почти физически ощущал пропасть в сорок лет, через которую я перелетел.
Какой я встречу маму? Узнаю ли я ее?..

На музыкальном занятии разучивали песню «Пусть всегда будет солнце».
Текст я прекрасно помнил, поэтому исполнил песню первым, заслужив поощрение воспитательницы.
Когда пел «Пусть всегда будет мама», на глаза навернулись слезы.
Проклятая старческая сентиментальность!
Мои одногруппники повторили припев нестройным хором и без всякого чувства.
Они еще не знали, что мама – это не навсегда. Я испытывал жалость к этим детишкам и одновременно завидовал им.

Однако вместо мамы прибежал отец. Он был худ и чем-то озабочен.
Быстро помог мне одеться, задавая дежурные вопросы: «Чем кормили?», «Какие буквы учили?».

Я смотрел на него с печалью, вспоминая поминки. Как скоротечна жизнь!

Он воспринял это по-своему, сказал:

– Ты какой-то смурной сегодня…

В сущности, он еще ничего не знал о жизни.

По пути домой отец заскочил в телефонную будку и долго говорил с какой-то Люсенькой, в чем-то оправдываясь перед нею и скашивая глаза на меня.
Потом мы пошли в магазин и купили гирлянду на новогоднюю елку. (...)

Мама встретила нас как-то буднично и хмуро.
А у меня опять из глаз покатились слезы. Как молода и хороша была мама!
Как испуганно-ласково склонилась ко мне она, увидев, что я плачу!
Я обнял ее и уткнулся в теплую грудь. Она гладила меня и целовала.

– Что случилось, Сережа? – шептала она.

– Случилась жизнь, – прошептал я.

– Что? Что? – не поняла она.
И вдруг заплакала тоже.

Причину маминых слез я разгадал быстро. Достаточно было недели, чтобы понять, что счастье нашей семьи висит на волоске.
Внешне все обстояло благопристойно, но внутри зрел конфликт, причиной которого, как я понял, была некая Люся.

Моя мама – максималистка, как я уже упоминал.
Характер ее в молодости оказался таким же, как и в зрелом возрасте, если не тверже.
По намекам и недомолвкам родителей я установил, что отец влюбился в машинистку редакции,
где он работал, и теперь мучается, не зная, что делать.

Мать, кажется, не собиралась его прощать, машинистке же было лестно, что за ней ухаживает начальник отдела молодежной газеты.
Дело шло к развязке.
Мама, как видно, надеялась, что анонимный звонок, благодаря которому она обо всем узнала, – злостная сплетня.
Отец старался ее в этом убедить, он лгал и изворачивался так, что мне было стыдно за него, но в семье становилось все сумрачнее.

Моя старшая сестра (...) только что научилась складывать и вычитать и ужасно задавалась передо мною. Как-то за ужином она спросила:

– А сколько будет пять плюс три? Вот и не знаешь!

– Восемь, к твоему сведению, – сказал я.
– А трижды пять?

Она чуть не подавилась.

– Сколько же будет трижды пять? – заинтересовался папа.

– Пятнадцать, – пожал плечами я.

– А… четырежды пять?

– Двадцать.

– А семью… восемь! – округлив глаза, спросила мама.

– Пятьдесят шесть, – ответил я невозмутимо.

Последовала долгая пауза. Светка обеспокоенно переводила глаза с папы на маму.
Отец взял меня за руку и увел из-за стола в комнату. Там он прогонял меня по всей таблице умножения.

– Откуда ты это знаешь? – спросил он наконец.

– На Светкиной тетрадке написано. Сзади, – сказал я.

Папа проверил. Действительно, на последней странице обложки Светкиной тетради была напечатана таблица умножения.

Папа хмыкнул.

– Слушай, может быть, ты вундеркинд? – спросил он.

– Вполне возможно, – ответил я.

Мы вернулись к столу. Конец ужина прошел в приподнятой обстановке.
Родители поминутно проверяли таблицу умножения, подозревая какой-нибудь фокус, они смеялись и радовались. Светка на меня разозлилась.

Папа стал проявлять ко мне внимание.
Выяснив, что я внезапно научился читать и считать, он подсунул мне шахматный учебник.
Через четыре дня я обыграл папу в шахматы, поскольку и раньше, в прошлых жизнях, его обыгрывал, когда он появлялся дома.
Папа переключил на меня все свои силы и, по-моему, стал забывать о своей машинистке.

Но она его не забывала.

Однажды в воскресенье мы с папой отправились в зоопарк. Папа шел с гордым видом, как бы говоря встречным: «Мой сын – вундеркинд!»
У входа в зоопарк нас поджидала красивая молодая женщина с пухлыми губами.
Она чем-то напомнила мне мою жену Татьяну. Увидев ее, отец растерялся.

– Здравствуйте, Дмитрий Родионович, – сказала она надменно.

– Почему ты… Почему вы здесь? – спросил отец.

– Вы сами говорили, что в воскресенье пойдете с сыном в зоопарк.
Вы же теперь у нас любящий отец, – проговорила она с большим подтекстом.

– Познакомься, Сережа. Это Людмила Петровна… – Отец засуетился.

Людмила Петровна, не глядя, сунула мне ладошку. Я ее не заинтересовал. Мы пошли в зимние помещения зоопарка и пробежались вдоль клеток.
Отец нервничал, потому спешил. Людмила Петровна хранила молчание.

– Пойдемте посидим в мороженице, – сказал отец, когда мы вышли. При этом он заискивающе посмотрел на машинистку. Она равнодушно пожала плечами.
Мне стало жаль отца. Я понял, что он по неопытности влип в эту историю и теперь не знает, как из нее выпутаться.

В мороженице мы с Людмилой Петровной сели за столик, а отец встал в очередь за мороженым.
Глядя в упор на Людмилу Петровну, я холодно произнес:

– Людмила Петровна, разве вам не известно, что у отца семья? У него жена и двое детей.
Как расценивать в этом случае ваше поведение?

– Как? Как ты сказал? – До нее не дошло.

– Как вы слышали, – продолжал я.
– Не надо говорить мне про любовь.
То, что происходит, не имеет к ней ни малейшего отношения.
Вы пользуетесь служебным положением Дмитрия Родионовича.
Наверняка он раньше отпускает вас с работы и делает вид, что не замечает, когда вы вместо редакционных рукописей перепечатываете гороскопы.
Разве я не прав?

Людмила Петровна стала медленно сползать со стула.

– Я прошу вас оставить отца в покое. Иначе я приму меры, – строго закончил я.

– Ме… ты… при… что? – залепетала она.

Вернулся отец с мороженым и двумя чашечками кофе.
Людмила Петровна, покрывшись пятнами, вскочила со стула и пулей вылетела из мороженицы.

– Что случилось? Что ты сказал тете? – ошеломленно спросил отец.

– Я сказал тете, что у нее вся спина белая! – закричал я своим звонким детским голоском.

Публика вокруг заулыбалась. Отец опустился на стул и выпил одну за другой обе чашечки кофе.

– А может, оно и к лучшему… – прошептал он.

Таким образом, мне удалось отшить Людмилу Петровну. Как я вскоре узнал, она уволилась из редакции.

Но это был лишь первый шаг к восстановлению мира и любви в нашей семье. Я никогда не предполагал, какой это кропотливый и длительный процесс.
Мне приходилось думать за двух взрослых людей сразу и еще за свою малолетнюю сестру. Но я отдался этому целиком.
Тут важна каждая мелочь. О них так часто забывают в суете будней, думая, что сойдет и так.
Но я уже знал по будущему опыту, что не сойдет. Я проводил тонкую воспитательную работу.
Я понял, что мои родители, вступив в брак молодыми, не были подготовлены к серьезному душевному труду, каким является строительство семьи.
Конечно, мне мешало то, что они принимали меня за малыша, а впрочем, в моем положении были и свои преимущества.

Мне можно было играть в непосредственность. Например, при виде красивой женщины в автобусе я невинно спрашивал папу:

– Правда, наша мама лучше?

Я говорил совершенно искренно. Отец соглашался, сначала неуверенно, но потом со все бо2льшим энтузиазмом. Или я предлагал:

– Давай купим маме игрушку!

– Лучше цветы, – говорил папа, а мне только того и нужно было.
Мы покупали букетик астр или мимозы, когда наступила весна, и шли домой с чувством, будто сделали что-то хорошее.
Мама постепенно оттаивала после истории с машинисткой.
Поначалу ей казалось, что отец просто хочет загладить вину, но потом она поняла, что он не хитрит.

Любовь нуждается в подтверждении со стороны.
Отец находил подтверждение любви у меня – смешно сказать! – пятилетнего мальчика.
Я не знаю, для кого он больше старался, – для мамы или для меня. Впрочем, это все равно.
Мы были одной семьей, и любовь у нас была общая, как и должно быть в семье.

Воспитательная работа с мамой складывалась труднее. Необходимо было пользоваться более тонкими методами.
Я не боялся сфальшивить, ибо делал это, повинуясь той же любви.
Впервые за всю жизнь я стал ощущать тепло своих близких, потому что сам стал отдавать им его.
Изо всех своих слабеньких сил я старался помогать маме.
Я видел ее старой и немощной – там, впереди, потому мне было легко и просто.
И я не уставал говорить ей о том, какой у меня умный, красивый и самый лучший на свете папа.

Родители стали жить так, будто боялись расплескать вазу с водой.
В доме поселилась чуткая тишина, которая временами взрывалась нашим смехом.
Нам стало интересно друг с другом.
Перед сном мама и папа желали мне спокойной ночи, и я, лежа в темноте, долго слушал их голоса на кухне.
Слов я не разбирал, слышал только интонацию. Так разговаривают внимательные друг к другу люди.

У меня было странное состояние: я чувствовал себя ангелом-хранителем нашей семьи и одновременно семья надежно охраняла меня от невзгод.
В прошлом детстве я не испытывал такого чувства, я помню точно.
И в то же время не покидало ощущение хрупкости этого счастья, его недолговечности. Я часто плакал по вечерам в темной комнате, зарывшись в подушку.
Мне не хотелось становиться взрослым. Взрослым я уже был.

Вскоре я понял, что мама тоже испытывает ощущение хрупкости.
Однажды вечером мы остались с нею вдвоем. Папа со Светкой отправились проведать деда в день Советской Армии и Флота, а у меня была ангина.
Я лежал с горящими гландами, и мама поила меня чаем с малиной.
Она отставила чашку и вдруг прижалась губами к моей пылающей щеке, крепко обняв. Я почувствовал, что мама дрожит.

– Что с тобой, мама? – спросил я.

– Я боюсь за тебя, боюсь… – повторяла она.

– Я скоро поправлюсь, вот увидишь..

– Я не о том, мой мальчик. Ты еще не можешь понять. Я боюсь за тебя вообще. Ты слишком добр.

– Разве можно быть слишком добрым? – спросил я.

– Вот именно, что нельзя. На свете много злого, ты еще узнаешь… Ты беззащитен, потому что добр.

– А разве доброта – это не лучшая защита?

Мама отодвинулась от меня и печально покачала головой:

– Откуда ты такой? Никогда не думала, что сын у меня будет вундеркиндом. Порой мне кажется, что ты все понимаешь…

– Это так и есть, – кивнул я.

– Сынок, не пугай меня. Ты стал каким-то маленьким старичком. Ну, покапризничай, что ли…

– Не бойся, мама, – сказал я. – Я не вундеркинд. Никаких вундеркиндов нет. Просто некоторые дети уже были взрослыми, а их называют вундеркиндами.
Они были обыкновенными взрослыми и снова станут ими, когда вырастут.

– Какой сильный у тебя жар, – сказала мама, прикладывая ладонь к моему лбу. – Ты не бредишь, малыш?

– Бредю, – сказал я.

Я поневоле становился центром семьи. Даже Светка, поревновав немного, уверилась в моей гениальности и стала относиться с почтением.
Как неотразимо действует гениальность, даже мнимая!
Отец, питавший в юности честолюбивые надежды, давно понял, что
он – обыкновенный человек не без способностей, которые позволят ему достойно пройти жизненный путь. Но не более.
Теперь он переложил надежды на меня и стал одновременно готовить меня к званию чемпиона мира по шахматам,
а также к карьере гениального музыканта и поэта. (...)

Никто вокруг не понимал, что
самыми необыкновенными качествами для любого возраста всегда были и будут любовь, доброта, мудрость,
а вовсе не умение извлекать звуки из скрипки, составлять фразы или передвигать деревянные фигуры.

Меня это огорчало, я старался не выделяться.
Во всяком случае, решительно отказался от всех спецшкол, когда пришло время учиться.

В позднем средневековье во Франции и Англии житие св. Валентина постепенно начало обрастать легендами, связанными с тайным венчанием влюблённых пар. Согласно им, император Клавдий II запретил воинам жениться, дабы они не отвлекались от службы. Валентин тайно венчал желающих и за это был приговорен к смерти. В различных легендах приводятся подробности о прощальном письме, которое Валентин написал перед казнью слепой девушке (по другим вариантам — дочери тюремщика) и которое исцелило её.