Людмила Реброва
► Показать
Прежде всего, я хотела бы заметить, что термин «идеальное общество» в советской фантастике практически не употребляется. Вместо него используется термин «общество будущего». На мой взгляд, это важно. Это означает, что огромным массам людей, вырванным революцией из привычного мрака повседневной жизни, общество, о котором идёт речь, представляется не неким идеалом, оторванным от реальности, а чем-то реальным имеющим относительно точный адрес: в будущем. Когда после революции, по Маяковскому, перед людьми это «недосягаемое слово «социализм» встало «как простое делаемое дело», как какое-то реальное дело, которое делают они сами, для этого дела понадобились достаточно ясные и доступные массам представления о конечной цели, о перспективе.
Хотя начать здесь, по-моему, надо, всё-таки, с текстов дореволюционных. В первую очередь необходимо упомянуть Чернышевского «Что делать» и Богданова «Красная звезда».
Чернышевский в «Четвёртом сне Веры Павловны» начал эту тему, наметил самые общие признаки образа общества будущего.
«Красная звезда» Богданова, пожалуй, ещё более важна. Здесь сделана попытка обрисовать общество будущего более детально, создать такой образ этого общества, который мог бы вдохновить революционеров. Однако Богданов исходит из собственных теоретических представлений («Тектология»), и образ коммунизма у него предельно схематизирован, собран из неких комплексов. Эти комплексы персонифицированы в персонажах повести, соединены очень рационально построенными связями, и для читателя, особенно для того, кто не знаком с теорией Богданова, предстают чисто логической конструкцией, голой схемой, вряд ли способствующей вдохновению. Тем не менее, это, пожалуй, первое, относительно детально разработанное представление об обществе будущего в русской литературе, и с него можно начать историю того, что после революции выросло в феномен советской фантастики.
Если мы возьмём представление об идеальном обществе после революции, то мы сначала мы можем видеть что-то вроде отката назад. Наиболее известное из произведений 20-х годов – повесть «Страна Гонгури» Вивиана Итина. Начинается она с того, что молодой красноармеец попадает в плен к колчаковцам, и в тюрьме, в ожидании казни, видит сон, в котором он перевоплощается в жителя общества будущего (страны Гонгури). Само по себе общество будущего в этой повести рисуется очень туманно. Практически остаётся неизвестным как построено производство в стране Гонгури, какие в ней взаимоотношения между людьми. Мы узнаём немного о системе управления страны Гонгури. Там правит что-то вроде Совета мудрецов, наиболее уважаемых личностей. В одного из мудрецов, Риэля, и перевоплощается герой повести. Однако события в сне героя строятся, в основном, в рамках любовного треугольника, по законам литературы достаточно низкого уровня. Это, безусловно, шаг назад по сравнению с «Красной звездой» Богданова, но, по-моему, шаг закономерный. Дело в том, что и Чернышевский, и Богданов – профессиональные революционеры, владеющие теорией, к тому же люди интеллигентные, высокоразвитые, которые могли сформулировать свои представления достаточно чётко и ясно. Революция же подняла к этому людей, которые в силу своей природы, ещё не могли так отчётливо и ясно осознать и сформулировать свою цель. Их чувства, их ощущения, в сущности своей правильные, отливались в привычные формы, известные им по бульварной литературе и кинематографу, в те времена тоже, в основном, бульварному. Я мало знаю о Вивиане Итине, но сомневаюсь, что он был из потомственных интеллигентов.
Теперь, если двигаться дальше, мы должны рассмотреть фантастику 30-х годов. В фантастике 30-х представления о цели отходят на второй план. На первый выдвигаются средства для достижения цели. Главным образом, это инженерно-технические средства. Пафос инженерно-технического преобразования природы пронизывает всю фантастику 30-х. Наиболее известными авторами этого периода являются Александр Беляев и Григорий Адамов. На их примере мы можем проследить особенности, характерные, как мне кажется, именно для 30-х годов.
Александр Беляев. Как ни странно, но Беляев больше пишет о современном ему капиталистическом обществе. Если мы возьмём основные его произведения, то почти во всех действие происходит не в Советском Союзе. Действие происходит то во Франции, то в Аргентине, то в Соединённых Штатах, то в Германии. Он рассматривает судьбу учёного и научного открытия именно в условиях капитализма. Однако подходит он к капиталистическому обществу с позиции его отрицания. Пока, видимо, просто прямого отрицания. Единственное произведение Беляева, в котором можно усмотреть какие-то намёки на общество будущего – это «Звезда КЭЦ». Он там описывает и обстановку в Советском Союзе, и искусственный спутник Земли – Звезду КЭЦ, и полёт на Луну, и многое другое. В этих описаниях Беляев исходит, в основном, из идей Циолковского, причём не только технических, но, похоже, и философских, которые в то время видимо были более доступны, чем потом.
Ещё один автор 30-х годов, но более позднего периода – Григорий Адамов. Вот у него мы уже не найдём учёных-одиночек, которые в сарае собирают звездолёт. Наиболее известные произведения Адамова – «Победители недр», «Изгнание владыки», «Тайна двух океанов». В них, по-моему, отразились как раз победы социалистический индустриализации.
40-е годы. Начало 40-х отмечено войной. В войну о фантастике пришлось забыть. Было не до этого. После войны, во второй половине 40-х годов набирает силу течение, получившее впоследствии название «Фантастика ближнего прицела». Эта фантастика занималась почти сиюминутными научными и техническими задачами, описывала изобретения, которые будут сделаны в ближайшие годы, причём иногда с такой точностью, что изобретатели даже присылали авторам письма с упрёками: «Зачем вы разгласили моё изобретение?» Именно тогда появилось представление о том, что фантастика якобы должна давать задание науке и производству. Тогда возникла даже негласная установка, что советская фантастика должна предвидеть вперёд на пятилетку, а все эти далёкие мечтания – удел фантастики буржуазной и вообще не стоят внимания.
Ярчайший представитель этого течения в фантастике – Владимир Немцов. Примеры его произведений – «Альтаир», «Осколок солнца», «Золотое дно».
Любопытный момент. Как раз в это время начинают появляться переводы англоязычной фантастики, описывающей в том числе и полёты в дальний по тем временам космос. Одной из таких публикаций стала повесть Э.Гамильтона «Сокровища Громовой луны». Так вот, в «Осколке солнца» Немцова хвалебные слова в адрес этой повести вложены в уста одного из самых неприятных персонажей – мальчишки-стиляги, бездельника и изменника. Работать здесь и сейчас он не хочет, а вот приключения в дальнем космосе – это он, дескать, всегда готов. То есть, стремление в дальний космос и тому подобные считались недостойными советской молодёжи.
Связано это, как мне представляется, с сиюминутными потребностями послевоенного восстановления хозяйства, его дальнейшего развития, отсюда «заказы» на технические изобретения. Например, «Золотое дно» описывает поиск нефти на дне Каспийского моря с помощью подводного «танка», «Альтаир» – это развитие телевидения и радиосвязи (ребята-радиолюбители создают переносной телепередатчик, он теряется, и герой путешествуют за ним по стране), «Осколок солнца» рассказывает о получении электроэнергии из солнечного света с помощью фотоэлементов и т.п. Эти вопросы, казалось бы, не имеют отношения к дальним перспективам, но, я думаю, их можно назвать поиском средств. Фантастика искала средства, могущие обеспечить необходимое для коммунизма материальное изобилие, причём без товарно-денежных отношений. Вот этот вопрос ни разу не поднимался в советской фантастике, по крайней мере, пока она оставалась советской. Я имею в виду вопрос сохранения товарно-денежных отношений.
50-е годы. Первая половина 50-х годов для всего советского сознания, в том числе, конечно, и для фантастики, стала периодом серьёзнейших потрясений. Смерть Сталина обозначила, по сути дела, конец эпохи. А разоблачение «культа личности», проделанное Хрущёвым грубо и неграмотно, глубоко потрясло сознание всего общества. Для очень большого числа людей это было обесценение всего, чем они жили раньше. Всё, что составляло смысл их жизни, оказалось «происками гнусного тирана», выражаясь современным языком. Появились сомнения в конечной цели, а, следовательно, по-моему, появилась потребность, скорее всего неосознанная, на уровне ощущений, представить себе эту конечную цель. Такая потребность и обозначила конец «фантастики ближнего прицела» и возвращение дальней перспективы, образа «общества будущего».
Как я уже говорила, в «фантастике ближнего прицела» об обществе будущего не говорилось вообще. Там самое далёкое будущее – это пятилетка вперёд. Но следует добавить одну вещь. Фантастика 30-х, как мы уже видели, тоже не говорила о далёкой перспективе. Но в фантастике 30-х ощущение этой далёкой перспективы «просвечивало» сквозь текст. Пафос фантастики 30-х можно обозначить как «инженерно-техническое преобразование окружающего мира ВО ИМЯ ВЕЛИКОЙ ЦЕЛИ». Это отчётливо чувствуется, например, у Г. Адамова. В «фантастике ближнего прицела» от этой формулировки осталась только первая часть: «инженерно-техническое преобразование окружающего мира». Ощущение величия цели исчезло.
И вот фантасты 50-х годов обращаются опять к теме «общества будущего». Причём они пытаются не просто нарисовать, но и исследовать это общество будущего, представить себе и читателю, каким оно должно быть.
Самые яркие фигуры этого периода, безусловно, Иван Ефремов и Георгий Мартынов.
Так уж сложилось исторически, что первой попыткой в этой новой фантастике стал роман И. Ефремова «Туманность Андромеды». Он появился в 1957 году в журнале «Техника – молодёжи» и впечатление произвёл колоссальное. За этими журналами гонялись, выстраивались очереди, когда он вышел книгой, её расхватали мгновенно, и до сих пор в литературе о советской фантастике чувствуется, каким потрясением он стал. Общество, описанное там, воспринималось как образец коммунистического общества.
И всё-таки, если говорить о «Туманности Андромеды», нельзя не отметить её существенных недостатков. Если посмотреть на этот роман с позиции современности, то можно сказать, что собственно коммунистического в этом обществе не так уж много. Автор романа исходил, скорее всего, из положений, которые он воспринял от Николая и Елены Рерихов. Кстати, в тексте «Туманности Андромеды» можно найти куски, почти дословно совпадающие с текстом «Агни-йоги» Рерихов. Даже эмоциональное впечатление от «Туманности Андромеды» близко к эмоциям, вызываемым текстами Рерихов, а ведь концепция Рерихов весьма далека от коммунизма. Там можно найти большое количество мотивов, в том числе расовых, в своей основе, как ни странно, даже фашистских. И эти мотивы перешли и в «Туманность Андромеды». Плюс к тому их религиозность, правда, у Ефремова эта религиозность отозвалась весьма косвенно, но всё-таки эти мотивы есть.
Далее, «Туманность Андромеды» нарисовала картину будущего общества предельно обобщённо, не рассматривая её в деталях. Не знаю, как у других читателей, а у меня образ «общества будущего» в «Туманности Андромеды» ассоциировался с какой-то невероятно яркой вспышкой, прорывом в стене, и вот этот хлынувший свет не позволяет ничего рассмотреть. Ощущение вот такого светлого, ясного, строгого, даже сурового мира, но рассмотреть его почти невозможно. Хотя, казалось бы, если брать литературную сторону, то Ефремов пишет очень «картинно», прямо-таки рисуя. Но, тем не менее, при чтении «Туманности Андромеды» не возникает ощущение восприятия деталей этого мира.
Ещё один момент. Общество будущего в «Туманности Андромеды» предстаёт каким-то «гладким», бесконфликтным. Все конфликты романа, образно говоря, «высосаны из пальца». Они там совершенно искусственны. Ну, например, красавица на Эпсилон Тукана, расстояние слишком велико, встреча невозможна. Даже намечающийся любовный треугольник плавно и легко переходит в квадрат. Это общество производит впечатление застывшего в своём совершенстве, правда, совершенстве весьма относительном.
Георгий Мартынов.
«(Сергей С. Лифанов-Фокин. От 220 дней до 111-го.
13 мин. •
Георгий Мартынов (15 октября 1906 — 26 октября 1983)
Ничего не буду писать о нём. Кто знает — тот знает.
Скажу только, что "кирпич" "Звездоплавателей" был одной из первых моих книг фантастики (до сих пор не знаю как он появился на этажерке в доме дедушки и бабушки). Потом были "рамочки" "Каллисто" и "Каллистяне" из детской библиотеки им Белинского, потом — трогательная и трагичная "Гианея" (в обоих вариантах), тяжелая "Спираль времени", замечательный "Сто одиннадцатый"...
Скажу запоздалое спасибо Георгию Сергеевичу, что писал умно и добро.
Скажу что жаль, что не смог — заслуженно — получить "Аэлиту".
Скажу спасибо Льву Яковлевичу рубинштейну, чьи иллюстрации для меня слились в одно целое с текстами Георгия Сергеевича.)»
Я отношу этого автора к фантастике 50-х годов, хотя основные его книги выходили позже. Дело в том, что Ефремов и Мартынов родились примерно в одно время (Ефремов – 1907 год рождения, Мартынов – 1906), а, к примеру, братья Стругацкие – это уже 1925 и 1933 годы. То есть, разница между ними приблизительно одно демографическое поколение. В связи с этим, существуют заметные различия в их мироощущении, представлениях и, следовательно, в их творчестве и произведениях. основные его произведения – «Каллисто. Каллистяне», «Гость из бездны» и «Гианэя».
Георгия Мартынова постарались достаточно капитально забыть. Причём, что интересно, старались забыть его как раз в 60-е – 70-е годы. Даже наши фантастоведы предпочитали не вспоминать этого автора. Вот, к примеру, в одной из ведущих работ по фантастоведению этого периода, книге Г.Гуревича «Карта Страны Фантазии», довольно подробно разбираются произведения Ефремова, Стругацких, многих других авторов, но Мартынов там упоминается всего в двух-трёх местах и то лишь как фамилия в ряду других фамилий.
На мой взгляд, это произошло не случайно. Георгий Мартынов выделяется среди советских фантастов внимательной, очень серьёзной, очень детальной проработкой представлений о том, каким может быть действительно возможное коммунистическое общество, попыткой смоделировать, какой будет тогда жизнь, какими будут люди и их отношения.
Георгий Мартынов, по-видимому, понимал, а, может быть, не столько понимал, сколько опять-таки ощущал, что общество будущего не может быть, в принципе не может быть, рафинированной современностью, похоже, он где-то подспудно ощущал и надвигающиеся проблемы, надвигающиеся трудности. Шестидесятники упрекали романы Мартынова, в основном, в наивности, заявляли, что там нет приключений, напряжённости действия, и, соответственно, что читать их скучно. На самом деле, если взять его романы, во всяком случае, те, что я перечислила, то драматизма и проблемности там не меньше, а больше, чем у наших прекрасных шестидесятников «золотого века», но это другой драматизм и другие проблемы. Мартынов, как я уже говорила, пытался представить, каким должно быть действительно коммунистическое общество, а, значит, перед ним в неявном виде вставал вопрос, как к этому прийти, какими будут эти пути, какой будет цена, за это заплаченная, и в самих конфликтах его романов эти вопросы проступают, скажем так, достаточно отчётливо. Хотя, я ещё раз повторяю, они не формулируются открыто.
К примеру, роман «Гость из бездны». Кстати, этот роман вообще очень интересен. Он задумывался автором ещё в 1951 году, до выхода в свет «Туманности Андромеды». Я, конечно, не могу точно сказать, почему Мартынов отложил этот роман, почему он не выпустил его раньше «Туманности Андромеды», но, в отличие от «Туманности Андромеды», которая рисует картину будущего такой ярчайшей, ослепительной вспышкой, что в ней едва-едва различимы какие-то контуры, «Гость из бездны» проработан очень тщательно, очень детализирован, и, в связи с этим, заслуживает самого серьёзного рассмотрения.
Сергей Лифанов-Фокин:
Реально интересная статья. спасибо. Жаль не рассмотрена еще одна "проблемная" утопия начала 70х "Плеск звездных морей" Войскунского и Лукодьянова. "Плеск", если следовать концепции Вашей статьи, близок к Миру Полдня АБС, только в более концентрированном виде. В одном романе здесь показан и "идеальный" мир утопии и масса разных его проблем — от личностных (Улисс-Андра-Феликс, Улисс и родители) до общественных (едоки, отношения примаров Венеры и "землян"), проблемы творца и общества (Борг) и более глобальных (примары как новый вид человека)... ПС. Ну и приятно было увидеть цитирование своего поста посвященного Мартынову. И за то, что Вы так подробно описали его конфликты и миры, тоже отдельное спасибо. ППС. Наверное стоили бы еще вспомнить трилогию Снегова ("Люди как Боги"), но про нее писали много раз, Да и устройству и показу тамошнего мира утопии там уделено не так чтобы много внимания.
Хотя начать здесь, по-моему, надо, всё-таки, с текстов дореволюционных. В первую очередь необходимо упомянуть Чернышевского «Что делать» и Богданова «Красная звезда».
Чернышевский в «Четвёртом сне Веры Павловны» начал эту тему, наметил самые общие признаки образа общества будущего.
«Красная звезда» Богданова, пожалуй, ещё более важна. Здесь сделана попытка обрисовать общество будущего более детально, создать такой образ этого общества, который мог бы вдохновить революционеров. Однако Богданов исходит из собственных теоретических представлений («Тектология»), и образ коммунизма у него предельно схематизирован, собран из неких комплексов. Эти комплексы персонифицированы в персонажах повести, соединены очень рационально построенными связями, и для читателя, особенно для того, кто не знаком с теорией Богданова, предстают чисто логической конструкцией, голой схемой, вряд ли способствующей вдохновению. Тем не менее, это, пожалуй, первое, относительно детально разработанное представление об обществе будущего в русской литературе, и с него можно начать историю того, что после революции выросло в феномен советской фантастики.
Если мы возьмём представление об идеальном обществе после революции, то мы сначала мы можем видеть что-то вроде отката назад. Наиболее известное из произведений 20-х годов – повесть «Страна Гонгури» Вивиана Итина. Начинается она с того, что молодой красноармеец попадает в плен к колчаковцам, и в тюрьме, в ожидании казни, видит сон, в котором он перевоплощается в жителя общества будущего (страны Гонгури). Само по себе общество будущего в этой повести рисуется очень туманно. Практически остаётся неизвестным как построено производство в стране Гонгури, какие в ней взаимоотношения между людьми. Мы узнаём немного о системе управления страны Гонгури. Там правит что-то вроде Совета мудрецов, наиболее уважаемых личностей. В одного из мудрецов, Риэля, и перевоплощается герой повести. Однако события в сне героя строятся, в основном, в рамках любовного треугольника, по законам литературы достаточно низкого уровня. Это, безусловно, шаг назад по сравнению с «Красной звездой» Богданова, но, по-моему, шаг закономерный. Дело в том, что и Чернышевский, и Богданов – профессиональные революционеры, владеющие теорией, к тому же люди интеллигентные, высокоразвитые, которые могли сформулировать свои представления достаточно чётко и ясно. Революция же подняла к этому людей, которые в силу своей природы, ещё не могли так отчётливо и ясно осознать и сформулировать свою цель. Их чувства, их ощущения, в сущности своей правильные, отливались в привычные формы, известные им по бульварной литературе и кинематографу, в те времена тоже, в основном, бульварному. Я мало знаю о Вивиане Итине, но сомневаюсь, что он был из потомственных интеллигентов.
Теперь, если двигаться дальше, мы должны рассмотреть фантастику 30-х годов. В фантастике 30-х представления о цели отходят на второй план. На первый выдвигаются средства для достижения цели. Главным образом, это инженерно-технические средства. Пафос инженерно-технического преобразования природы пронизывает всю фантастику 30-х. Наиболее известными авторами этого периода являются Александр Беляев и Григорий Адамов. На их примере мы можем проследить особенности, характерные, как мне кажется, именно для 30-х годов.
Александр Беляев. Как ни странно, но Беляев больше пишет о современном ему капиталистическом обществе. Если мы возьмём основные его произведения, то почти во всех действие происходит не в Советском Союзе. Действие происходит то во Франции, то в Аргентине, то в Соединённых Штатах, то в Германии. Он рассматривает судьбу учёного и научного открытия именно в условиях капитализма. Однако подходит он к капиталистическому обществу с позиции его отрицания. Пока, видимо, просто прямого отрицания. Единственное произведение Беляева, в котором можно усмотреть какие-то намёки на общество будущего – это «Звезда КЭЦ». Он там описывает и обстановку в Советском Союзе, и искусственный спутник Земли – Звезду КЭЦ, и полёт на Луну, и многое другое. В этих описаниях Беляев исходит, в основном, из идей Циолковского, причём не только технических, но, похоже, и философских, которые в то время видимо были более доступны, чем потом.
Ещё один автор 30-х годов, но более позднего периода – Григорий Адамов. Вот у него мы уже не найдём учёных-одиночек, которые в сарае собирают звездолёт. Наиболее известные произведения Адамова – «Победители недр», «Изгнание владыки», «Тайна двух океанов». В них, по-моему, отразились как раз победы социалистический индустриализации.
40-е годы. Начало 40-х отмечено войной. В войну о фантастике пришлось забыть. Было не до этого. После войны, во второй половине 40-х годов набирает силу течение, получившее впоследствии название «Фантастика ближнего прицела». Эта фантастика занималась почти сиюминутными научными и техническими задачами, описывала изобретения, которые будут сделаны в ближайшие годы, причём иногда с такой точностью, что изобретатели даже присылали авторам письма с упрёками: «Зачем вы разгласили моё изобретение?» Именно тогда появилось представление о том, что фантастика якобы должна давать задание науке и производству. Тогда возникла даже негласная установка, что советская фантастика должна предвидеть вперёд на пятилетку, а все эти далёкие мечтания – удел фантастики буржуазной и вообще не стоят внимания.
Ярчайший представитель этого течения в фантастике – Владимир Немцов. Примеры его произведений – «Альтаир», «Осколок солнца», «Золотое дно».
Любопытный момент. Как раз в это время начинают появляться переводы англоязычной фантастики, описывающей в том числе и полёты в дальний по тем временам космос. Одной из таких публикаций стала повесть Э.Гамильтона «Сокровища Громовой луны». Так вот, в «Осколке солнца» Немцова хвалебные слова в адрес этой повести вложены в уста одного из самых неприятных персонажей – мальчишки-стиляги, бездельника и изменника. Работать здесь и сейчас он не хочет, а вот приключения в дальнем космосе – это он, дескать, всегда готов. То есть, стремление в дальний космос и тому подобные считались недостойными советской молодёжи.
Связано это, как мне представляется, с сиюминутными потребностями послевоенного восстановления хозяйства, его дальнейшего развития, отсюда «заказы» на технические изобретения. Например, «Золотое дно» описывает поиск нефти на дне Каспийского моря с помощью подводного «танка», «Альтаир» – это развитие телевидения и радиосвязи (ребята-радиолюбители создают переносной телепередатчик, он теряется, и герой путешествуют за ним по стране), «Осколок солнца» рассказывает о получении электроэнергии из солнечного света с помощью фотоэлементов и т.п. Эти вопросы, казалось бы, не имеют отношения к дальним перспективам, но, я думаю, их можно назвать поиском средств. Фантастика искала средства, могущие обеспечить необходимое для коммунизма материальное изобилие, причём без товарно-денежных отношений. Вот этот вопрос ни разу не поднимался в советской фантастике, по крайней мере, пока она оставалась советской. Я имею в виду вопрос сохранения товарно-денежных отношений.
50-е годы. Первая половина 50-х годов для всего советского сознания, в том числе, конечно, и для фантастики, стала периодом серьёзнейших потрясений. Смерть Сталина обозначила, по сути дела, конец эпохи. А разоблачение «культа личности», проделанное Хрущёвым грубо и неграмотно, глубоко потрясло сознание всего общества. Для очень большого числа людей это было обесценение всего, чем они жили раньше. Всё, что составляло смысл их жизни, оказалось «происками гнусного тирана», выражаясь современным языком. Появились сомнения в конечной цели, а, следовательно, по-моему, появилась потребность, скорее всего неосознанная, на уровне ощущений, представить себе эту конечную цель. Такая потребность и обозначила конец «фантастики ближнего прицела» и возвращение дальней перспективы, образа «общества будущего».
Как я уже говорила, в «фантастике ближнего прицела» об обществе будущего не говорилось вообще. Там самое далёкое будущее – это пятилетка вперёд. Но следует добавить одну вещь. Фантастика 30-х, как мы уже видели, тоже не говорила о далёкой перспективе. Но в фантастике 30-х ощущение этой далёкой перспективы «просвечивало» сквозь текст. Пафос фантастики 30-х можно обозначить как «инженерно-техническое преобразование окружающего мира ВО ИМЯ ВЕЛИКОЙ ЦЕЛИ». Это отчётливо чувствуется, например, у Г. Адамова. В «фантастике ближнего прицела» от этой формулировки осталась только первая часть: «инженерно-техническое преобразование окружающего мира». Ощущение величия цели исчезло.
И вот фантасты 50-х годов обращаются опять к теме «общества будущего». Причём они пытаются не просто нарисовать, но и исследовать это общество будущего, представить себе и читателю, каким оно должно быть.
Самые яркие фигуры этого периода, безусловно, Иван Ефремов и Георгий Мартынов.
Так уж сложилось исторически, что первой попыткой в этой новой фантастике стал роман И. Ефремова «Туманность Андромеды». Он появился в 1957 году в журнале «Техника – молодёжи» и впечатление произвёл колоссальное. За этими журналами гонялись, выстраивались очереди, когда он вышел книгой, её расхватали мгновенно, и до сих пор в литературе о советской фантастике чувствуется, каким потрясением он стал. Общество, описанное там, воспринималось как образец коммунистического общества.
И всё-таки, если говорить о «Туманности Андромеды», нельзя не отметить её существенных недостатков. Если посмотреть на этот роман с позиции современности, то можно сказать, что собственно коммунистического в этом обществе не так уж много. Автор романа исходил, скорее всего, из положений, которые он воспринял от Николая и Елены Рерихов. Кстати, в тексте «Туманности Андромеды» можно найти куски, почти дословно совпадающие с текстом «Агни-йоги» Рерихов. Даже эмоциональное впечатление от «Туманности Андромеды» близко к эмоциям, вызываемым текстами Рерихов, а ведь концепция Рерихов весьма далека от коммунизма. Там можно найти большое количество мотивов, в том числе расовых, в своей основе, как ни странно, даже фашистских. И эти мотивы перешли и в «Туманность Андромеды». Плюс к тому их религиозность, правда, у Ефремова эта религиозность отозвалась весьма косвенно, но всё-таки эти мотивы есть.
Далее, «Туманность Андромеды» нарисовала картину будущего общества предельно обобщённо, не рассматривая её в деталях. Не знаю, как у других читателей, а у меня образ «общества будущего» в «Туманности Андромеды» ассоциировался с какой-то невероятно яркой вспышкой, прорывом в стене, и вот этот хлынувший свет не позволяет ничего рассмотреть. Ощущение вот такого светлого, ясного, строгого, даже сурового мира, но рассмотреть его почти невозможно. Хотя, казалось бы, если брать литературную сторону, то Ефремов пишет очень «картинно», прямо-таки рисуя. Но, тем не менее, при чтении «Туманности Андромеды» не возникает ощущение восприятия деталей этого мира.
Ещё один момент. Общество будущего в «Туманности Андромеды» предстаёт каким-то «гладким», бесконфликтным. Все конфликты романа, образно говоря, «высосаны из пальца». Они там совершенно искусственны. Ну, например, красавица на Эпсилон Тукана, расстояние слишком велико, встреча невозможна. Даже намечающийся любовный треугольник плавно и легко переходит в квадрат. Это общество производит впечатление застывшего в своём совершенстве, правда, совершенстве весьма относительном.
Георгий Мартынов.
«(Сергей С. Лифанов-Фокин. От 220 дней до 111-го.
13 мин. •
Георгий Мартынов (15 октября 1906 — 26 октября 1983)
Ничего не буду писать о нём. Кто знает — тот знает.
Скажу только, что "кирпич" "Звездоплавателей" был одной из первых моих книг фантастики (до сих пор не знаю как он появился на этажерке в доме дедушки и бабушки). Потом были "рамочки" "Каллисто" и "Каллистяне" из детской библиотеки им Белинского, потом — трогательная и трагичная "Гианея" (в обоих вариантах), тяжелая "Спираль времени", замечательный "Сто одиннадцатый"...
Скажу запоздалое спасибо Георгию Сергеевичу, что писал умно и добро.
Скажу что жаль, что не смог — заслуженно — получить "Аэлиту".
Скажу спасибо Льву Яковлевичу рубинштейну, чьи иллюстрации для меня слились в одно целое с текстами Георгия Сергеевича.)»
Я отношу этого автора к фантастике 50-х годов, хотя основные его книги выходили позже. Дело в том, что Ефремов и Мартынов родились примерно в одно время (Ефремов – 1907 год рождения, Мартынов – 1906), а, к примеру, братья Стругацкие – это уже 1925 и 1933 годы. То есть, разница между ними приблизительно одно демографическое поколение. В связи с этим, существуют заметные различия в их мироощущении, представлениях и, следовательно, в их творчестве и произведениях. основные его произведения – «Каллисто. Каллистяне», «Гость из бездны» и «Гианэя».
Георгия Мартынова постарались достаточно капитально забыть. Причём, что интересно, старались забыть его как раз в 60-е – 70-е годы. Даже наши фантастоведы предпочитали не вспоминать этого автора. Вот, к примеру, в одной из ведущих работ по фантастоведению этого периода, книге Г.Гуревича «Карта Страны Фантазии», довольно подробно разбираются произведения Ефремова, Стругацких, многих других авторов, но Мартынов там упоминается всего в двух-трёх местах и то лишь как фамилия в ряду других фамилий.
На мой взгляд, это произошло не случайно. Георгий Мартынов выделяется среди советских фантастов внимательной, очень серьёзной, очень детальной проработкой представлений о том, каким может быть действительно возможное коммунистическое общество, попыткой смоделировать, какой будет тогда жизнь, какими будут люди и их отношения.
Георгий Мартынов, по-видимому, понимал, а, может быть, не столько понимал, сколько опять-таки ощущал, что общество будущего не может быть, в принципе не может быть, рафинированной современностью, похоже, он где-то подспудно ощущал и надвигающиеся проблемы, надвигающиеся трудности. Шестидесятники упрекали романы Мартынова, в основном, в наивности, заявляли, что там нет приключений, напряжённости действия, и, соответственно, что читать их скучно. На самом деле, если взять его романы, во всяком случае, те, что я перечислила, то драматизма и проблемности там не меньше, а больше, чем у наших прекрасных шестидесятников «золотого века», но это другой драматизм и другие проблемы. Мартынов, как я уже говорила, пытался представить, каким должно быть действительно коммунистическое общество, а, значит, перед ним в неявном виде вставал вопрос, как к этому прийти, какими будут эти пути, какой будет цена, за это заплаченная, и в самих конфликтах его романов эти вопросы проступают, скажем так, достаточно отчётливо. Хотя, я ещё раз повторяю, они не формулируются открыто.
К примеру, роман «Гость из бездны». Кстати, этот роман вообще очень интересен. Он задумывался автором ещё в 1951 году, до выхода в свет «Туманности Андромеды». Я, конечно, не могу точно сказать, почему Мартынов отложил этот роман, почему он не выпустил его раньше «Туманности Андромеды», но, в отличие от «Туманности Андромеды», которая рисует картину будущего такой ярчайшей, ослепительной вспышкой, что в ней едва-едва различимы какие-то контуры, «Гость из бездны» проработан очень тщательно, очень детализирован, и, в связи с этим, заслуживает самого серьёзного рассмотрения.
Сергей Лифанов-Фокин:
Реально интересная статья. спасибо. Жаль не рассмотрена еще одна "проблемная" утопия начала 70х "Плеск звездных морей" Войскунского и Лукодьянова. "Плеск", если следовать концепции Вашей статьи, близок к Миру Полдня АБС, только в более концентрированном виде. В одном романе здесь показан и "идеальный" мир утопии и масса разных его проблем — от личностных (Улисс-Андра-Феликс, Улисс и родители) до общественных (едоки, отношения примаров Венеры и "землян"), проблемы творца и общества (Борг) и более глобальных (примары как новый вид человека)... ПС. Ну и приятно было увидеть цитирование своего поста посвященного Мартынову. И за то, что Вы так подробно описали его конфликты и миры, тоже отдельное спасибо. ППС. Наверное стоили бы еще вспомнить трилогию Снегова ("Люди как Боги"), но про нее писали много раз, Да и устройству и показу тамошнего мира утопии там уделено не так чтобы много внимания.
