Воевода

[Nita]

Весна
Сегодня наступила весна. Не по календарю - на том, что жил в моем мобильнике, эта самая весна длилась уже почти месяц. И до конца этого самого месяца оставалось три синеньких клеточки. Три не прожитых дня. И все же настоящая весна пришла именно сегодня. Не будет больше внезапных снегопадов и совершенно зимних заморозков. Можно доставать кроссовки и любимую джинсовую куртку. Я поняла это сразу, как только вышла из дома. Небо над головой было немыслимо синим и высоким. Праздничным. А налетевшему на меня ветерку явно не хватало в городе флагов - чтобы их развевать. От нечего делать он закружил под моими ногами какой-то мусор на сухом (сухом, товарищи!) асфальте. И умчался прочь, по своим ветерковым делам. Я засмеялась, и тоже пошла - по своим.
Сухого асфальта хватило не на долго, но лужи и грязь не испортили мне весеннее настроение. Бодро шагая по городу, я тихонько насвистывала себе под нос – водится за мной такая скверная привычка. Собственно говоря, дел особо и не было. Так, пройтись по магазинам, поискать разные полезные мелочи. Ничего срочного и не важного. И потому ноги взяли, да и унесли меня в сторону от магазинов. Несли-несли. Да и принесли на берег реки.
Тут ветер был уже иным. Он неистовствовал, стараясь сорвать с меня шапку. И, что бы не поднимать потом, я взяла да и сняла ее совсем. Подставляя ветру волосы, которые он тут же перемешал, закинул за спину, играя с прядями. «Папа косы заплетал, ветер в волосы вплетал...» - толкнулось в душе. «Сколько прядей в них - столько дорог твоих. Сколько дорог в судьбе - столько раз выбирать тебе...».
Я поймала одну прядь, переплетая ее в тонкую косицу, идущую от виска. Прикусила губу. Постояла так, дыша ветром. И в какой-то момент поняла, что давно уже не вижу перед собой ни реки, ни противоположного берега. То есть, я их вижу, конечно, со зрением-то у меня все в порядке. Но не замечаю. Потому что думаю не о реке. И даже не о ветре. А о Юрке.
Рука привычно нырнула в карман, на миг показался телефон. Но, даже не глядя на него, я знала - никакой смски там нет. Можно залезть в аську, посмотреть почту. Просто так, повинуясь собственному нетерпению и желанию увидеть хоть строчку, хоть слово... так раньше люди бегали к почтовому ящику - по 10 раз на день. Если ждали письма. Но не стала я ничего смотреть. И так знала, что ни строчки, ни слова, ни буквы от Юрки нет. Не придет.
Почти не глядя на телефон, пробежалась пальцами пальцами по клавишам,набирая привычно: «Зараза ты, Юрочка». Сколько таких смс улетело по Юркиному номеру за последние месяцы? Не сосчитать.
Я писала их по часам - трижды в день. Одинаковые. Слово в слово. Букву в букву. И отправляла, не ожидая ответа. Иногда ответ приходил. Короткий до жгучей обиды: «Я занят». Чаще его не было вообще. И я снова и снова писала, что он - зараза. Без надежды. На одном упрямстве. «Я не хочу тебя терять, дурак! Не-хо-чу... Почему ты молчишь? Я больше не нужна тебе? Больше не друг?» Можно было бы написать и так... только что-то внутри не давало. Не пускало. Может быть, то, что называется «гордость»?
Телефон отправился обратно в карман, а я вернулась к ветру. Как к другу. Позволила унести со щек злые, беспомощные слезинки. Медленно расстегнула куртку - и ветер превратил ее в крылья. «Вот заболею, как маленькая... и напишу тебе, что у меня 39,5... и если ты промолчишь и после этого, то я... то я... я...» - мысль беспомощно оборвалась. Додумать ее было слишком страшно. А ветер уже обнималменя, обхватывал. Растянутая руками курточка трепетала, даря ощущения полета. И я отдалась этому ощущению, закрывая глаза... вспоминая папкино письмо, стараясь отвлечься от мыслей о Юрке.
«Ты привыкла к питерскому ветру. Он обнимает, обхватывает, поддерживает или толкает вперед - сильный, но не злой. Он зовет за собой, растворят в себе, делает тебя летучей и крылатой. А здешний ветер иной. Злой ветер, особенно зимой. Его зовут степняком. Он пронизывает до костей, колет щеки. Стесывает скулы. Работает над тобой так, как скульптор работает над камнем - отсекая лишнее, обнажая суть. Меняет. Не растворяет в себе, но проявляет тебя. И это не всегда приятно. Но что делать? Я у него в гостях, у этого степняка. Приходится подчиняться, принимать правила игры. Приеду - узнаешь ли ты меня?»
- Узнаю, па. Узнаю... – я шепнула это тихо, одними губами. - Приезжай скорей… я опять запуталась.
Она закашлялась, и запахнула курточку, согреваясь. Натянула шапку. Стоило найти чайную, и отогреться. Полеты - полетами, он всерьез заболеть я все же не собиралась. Это было бы не честно по отношению к маме.
В кармане тренькнул мобильник. И моя рука замерла, боясь его достать. Смс... кончились деньги на счету? Мама потеряла? Ладька обиделся, что ушла без него? Или... все же Юрка? А если он… то что там? Холодное, как лед: «Я занят»? Или… что-то, что все объяснит, сделает простым и понятным? Непослушные пальцы медленно потянула телефон из кармана, а потом долго справлялись с кнопками. Что там? Что?..
«Скоро приеду. Твой папа»
Простые слова оглушили, заставили пошатнуться. Я постояла, глупо улыбаясь. А потом развернулась, и побежала в сторону дома. Ух, как я неслась! Даже не подумала, что мама уже знает эту весть. И потому очень спешила.
А день, ставший еще более ярким и радостным (хотя, казалось бы, это просто не возможно!) сиял и звенел птичьими трелями. Весна...

К вечеру радость моя перестала пузыриться и булькать, как только что открытая газировка. Стала спокойней, ровней. Я уже знала, что папка приедет через три дня, и этот срок казался таким крошечным по сравнению с прошедшими месяцами. Практически ничто. Нужно убрать квартиру, наготовить папкиных любимых вкусняшек… и дописать «Воеводу». Вот да, задумала я к его приезду такой сюрприз – законченную историю. А краешком мысли думала еще и о том, что сказку сразу же, едва поставив точку, пошлю еще и Юрке. Может быть, хоть она напомнит ему обо мне. О нас с Ладькой, вернее. А может, он потому и не пишет, что… понял? Все понял про нас там, в далеком своем городе, в чертовом этом вонном училище? Я тронула осторожно щеку у самой губы – то место, котрое все никак не хотело забыть теплое прикосновение Ладькиных губ. И рассердилась на себя.
Ну и понял, ну и что тут такого? Мы что, из-за этого друзьями быть перестали? Чушь какая. Нет уж, Юрочка. Дудки тебе. Никуда ты не денешься от нас. Не отпустим.
Решив так, я уютно устроилась за компом, защелкала по клавишам:

…Рыжего мальчишку стоило бы назвать Петрушкой. Такая уж традиция. Сшить ему красный колпачок – так вылитый Петрушка и есть. Но Санька решила иначе:
- Быть тебе Ванюшкой. Хорошее имя, доброе. И сказок про Ванек много – на любой вкус. И любой малыш это имя всенепременно знает. А коли знает, так и ты ему вроде как уже знаком. А знакомое не пугает.
Именно так она растолковала скептически поглядывающему на нее рыжему растрепе. Да, теперь она довольно часто на полном серьезе говорила с куклой. Ну а как иначе? Совершенно живой же пацан, даром, что ростом всего с ладонь. Да разве в росте сила? Важно то, что стоит натянуть его тряпичное тело на эту самую ладошку, и Дар совершенно точно возвращался. Санька вновь ощущала себя менестрелем. И могла по часу лицедествовать, развлекая народ кукольным представление, а потом еще и за лютню взяться. Песни снова лились, как река. Приходили сами, угадывались. Нужные именно этим людям, что вот сегодня собрались ее послушать. И каждая становилась разговором – то сов семи разом, то с кем-то одним. Вот как сегодня.
Глаза случайно выцепили из толпы этого паренька: ладный, хорошо одетый, он стоял в толпе бедноты и таращился на Ванюшку с таким же восторгом, как и вся ребятня. Только вот ему-то уж и не по возрасту было – Санькин ровесник. И уж точно не по чину: по всему видать, недостатка в деньгах не испытывал. Значит, и в развлечениях ограничен не был. А вот – поди ж ты.
А еще приметила Санька, что Ванюшка ровно этого паренька боится. Он не охотно отпускал забавные фразочки в его сторону, и все наровил отвернуться. А потом и восе начал ворчать, что устал. Пришлось устроить его «спать», а самой взять лютню. Подстаивая «поплывшие» после холодного пути в тепле таверны струны, Санька глянула на паренька еще раз. И… встретилась с ним глазами. Вздрогнула. Глаза были карими, с едва заметной желтизной. Глаза были волчими. И снова вспомнилось хриплое рычание зверя у лица, испачканные в крови клыки. Песня пришла сама. И, еще только начиная запев, она уже знала, что угадала с ней… выпевая, выплетая слова про Князя, что был оборотнем, и становился волком, ведя в бой свою дружину, Санька снова и снова вспоминала легенды о роде Э'вейев. Роде оборотней. И, видимо, не она одна – глаза паренька расширили, дрогнули зрачки, стекаясь в узкую щель. Всего на миг он утратил над собой контроль, решив, что она знает его тайну. И тут же отвернулся. Растолкал локтями толпу, вышел. Да и расталкивать не пришлось – хоть зрачки те волчие приметила только она,люди как-то инстинктивно расступались, давая пареньку дорогу.
Что ж, песню пришлось заканчивать. А еще надо было собрать деньги, заплатить хозяину за то, что разрешил петь у его очага, и только после этого Санька подхватила свою котомку, сунув в нее Ванюшку, и, накинув легкий полушубок, выбежала следом. Она хотела найти оборотня, расспросить о Воеводе. И боялась сейчас только одного: что он уже успел далеко уйти. И, в общем-то зря.
В смысле, и зря боялась, что ушел, и зря боялась только этого. Сперва-то показалось, что все так и есть. Но стоило миновать последнюю избу и вспутить на заснеженную тропку, ведущую через лесок, как темная тень метнулась к ней. Догоняя. И кожа шеи ощутила неприятно-холодное лезвие кинжала. Или ножа. Кто их там, к лешему, разберет, если лезвие у самого горла?
- Ти-хо… - внятно шепнули у уха, и руки девушки оказались крепко скручены за спиной. – Вот так будет лучше.
Нож убрался, но шею в покое так и не оставили – на нее была накинута ременная петля, затягивавшаяся от малейшего рывка. Парень смотрел, зло сузив глаза:
- Идем.
- Ты совсем рехнулся? Что я тебе сделал-то?
Да, ей было страшно. Именно по этому она и потеряла всякую осторожность. Да еще от жгучей обиды: она ему и правда же ничего плохого не сделала! Даже вот песню спела. Так чего он?
- Идем.
И он пошел, не оборачиваясь. Натянув ременный шнур-повод. И ей пришлось идти. Несколько раз она пыталась с ним заговорить, но это было все равно, что пытаться разговорить камень. А потом и она замолчала. И даже ногами стала перебирать шибче. Потому что…
…потому что запахло кашей. Да. На весь лес отчаянно пахло костром, кашей и мясом. Девушка даже зажмурилась, не смея верить, что Дорога близка к завершению. Что она у цели. Но вот и знакомые, родные просто звуки вставшего на привал войска: голоса, да ржание лошадей, да звон потешных мечей. Санька до крови искусала губу. Есть ли мера ее удаче? Окажется ли тут тот, кто так нужен сердцу? А если… если да… то что он скажет ей? Ох, боги, боги всемогущие – как страшно!
Но прежде, чем она узнала ответы на эти вопросы, случилась совсем другая встреча. Метнулся навстречу косматый клубок, ударили в плечи тяжелые лапы. И девушка повалиась в снег. Натянулся повод, затягивая на шее петлю. Она успела только вкрикнуть – и на большее не было дыхание. Над ней снова была морда с двумя умными карими глазами, и сияли белизной огромные клыки. И прежде, чем она отключилась, придушенная ремнем. Собачий язык успел облизать ей лицо.
«Лай! Так это тогда был Лай. Как я забыла про него?!»
Звуки и краски исчезали, сознание меркло. Кто-то что-то кричал, сбегались люди. Кажется, звучало слово «лазутчик». И слово «идиот». А руки были связаны, и никак не возможно было ослабить петлю, вдохнуть.
А потом вдруг оцарапал шею нож, и она кашляла и дышала. Дышала и кашляла. И ревела навзрыд, уткнувшись в мужское сильное плечо. Вдыхая знакомый, но так давно казавшийся забытым запах. И руки, самые нужные в мире, обнимали ее. И толи чудился у уха, толи и правда звучал жаркий шепот:
- Моя. Никуда, слышишь? Никуда больше никогда не отпущу…
…а уж отвечать на это и вовсе было ничего не надо. И так все ясно. Но она все же шепнула, едва разжимая губы:
- Не отпускай.

[Nita]

Папка
Проснувшись, я лежала тихо-тихо. Не открывая глаз, и улыбаясь. Что бы понять, что папка дома, и это не сон, мне не надо было вставать, и бежать проверять. Мне не надо было даже слышать привычное «Пум-пум-пурум!» с кухни. Мне, как и Менестрелю, достаточно было просто дышать. Тихо-тихо дышать, вдыхая родной, до боли знакомый запах.
Вчера, когда отец уснул, я стянула со стула его футболку, и теперь спала, утыкаясь в нее носом, как в детстве утыкалась в ухо плюшевого песика. Да, детям положено спать с мишками, конечно (рисуют, во всяком случае, именно так), но мне папа подарил смешного лопоухого щенка с шариками в толстых, тяжелых от этого лапах, и с удивленной мордочкой. И ни на какого мишку я бы своего Тобика не сменяла. Надо его найти, кстати. Где-то в кладовке ведь. Со всеми игрушками. И как я о нем забыла? Пусть живет тут, у подушки. И подумаешь, что я уже большая. Велика важность! Мама вон и совсем взрослая, а спит с подаренным папкой пресловутым мишкой. А я что, хуже? И, кстати... надо ж футболку вернуть, пока папка не проснулся. Я потянулась, вставая, прижала к себе отцовскую футболку, и потопала в зал. Отец устроился там, на диване. Ведь его комната стала теперь детской, Ромушкиной комнатой.
Да, он еще спал. Тихо дышал во сне. Вернув футболку на стул, я присела на край дивана. Просто сидела, и смотрела на вены, вздувшиеся на отцовской, выпростанной из-под пледа руке. На то, как быстро мечутся под веками глаза, выдавая беспокойную жизнь папки там, во сне. На шрам за ухом... старый шрам, еще с чеченской. Как хорошо, что старый. Что в этот раз миновали папку и пули, и злые осколки. Что вот он, вернулся. Живой. Здоровый. Контужен только, но говорит, что не сильно. Нам с мамой приходится верить на слово. А как иначе? Хоть папка правды-то никогда и не скажет. Он всегда отшучивается.
Вот и вчера. Говорил папка много, быстро, охотно. Рассказывая о том, что было. И по рассказам его выходило так, что все случаи, которые с ним были, интересные и забавные. И даже если страшные — то совсем чуть-чуть.
- Проходим мы втроем паспортный контроль в Изварино, — рассказывал папка, бодро нарезая салатик. - Эти двое проходят передо мной. Девушка у первого спрашивает: «Причина визита?». Он, не моргнув глазом: «На рыбалку друзья пригласили. Деревня такая-то». Ну, рыбалка так рыбалка, его пропускают. И девушка у следующего спрашивает: «Причины визита?» А он то ли не слышал, что до него говорили, задумался. То ли перемкнуло у него в голове что-то. В общем, повторяет первый ответ, слово в слово! Его, конечно. Тоже пропустили. Уходит он, а девушка телефон достает, и кому-то докладывает: «Тут двое уже двое в форме ополченцев прошли! И оба — на рыбалку!» Ну а мне что? Я в штатском... прохожу себе спокойненько, типа к родственникам приехал. Да и помнят меня — я-то, в отличии тех двоих и оттуда совсем недавно через Изварино проходил... а не полями, как некоторые...
В духовке томилось мясо, на кухне вкусно пахло, и вообще все вокруг казалось праздничным и веселым. И мы с мамой охотно смеялись папкиным рассказам. Я чертила ручкой на листе чертиков. И сперва даже не задумывалась, что не может быть все так просто и весело, как он рассказывает. Не на пикник же ездил? С войны вернулся. Да, я все время где-то внутри себя помнила об этом, и готовилась: вот-вот будет сказано что-то страшное. Но страшное все не звучало, и я забывала про него. Срабатывала привычка: это же папка! У него все — так. Всегда — так. Как у того мужичка из анекдотов, удачливого, находчивого, неизменно выставляющего врагов дураками.
А папка продолжал, и один забавный случай сменял другой, только я вдруг перестала рисовать. Сидела, слушала, машинально улыбаясь и постукивала ручкой по столу. Мне очень хотелось спросить папку, было ли ему страшно вот тогда, когда около их машины раз за разом рвались снаряды — даже когда они решили переждать в лесочке... значит, выцеливали именно их? Не случайность? Но даже эту историю, случай, когда он получил контузию, папка рассказывал так, словно это забавно. Всего лишь — забавно. И я не решилась на вопрос.
А еще мне хотелось узнать, правда ли те жуткие случаи, о которых я не раз читала. Когда в освобожденных селах находили сошедших с ума людей, не выдержавших ужаса происходящего. Но папка ничего не говорил о таком.
Очень хотелось узнать, правда ли люди Донбасса поддерживают ДНР и ЛНР? Или им не нужна эта война? Да, я много читала чужих блогов, блогов людей из Горловки, Санжаровки, Донецка... но все равно не знала ответа. Ведь пишут те, кто на виртуальной «передовой». Кто либо резко «за», либо так же безоговорочно «против». А середина? То самое большинство? Что думают они? Как встречали папку в тех самых селах и городах? С надеждой или со страхом?
В общем, мне хотелось узнать очень и очень многое... но язык словно парализовало. О многих вопросах было страшно даже думать, не то что их выговорить. А он, папка, убивал? Боги, конечно, убивал, это же война... но... но... может, нет? А говорят, казаки тоже «творили беспредел», я читала такое. Правда? Нет? А если да то... а папка? Тоже? Нет, этого не может быть! Совсем не может... Или может? «Мы наводили порядок железной рукой» - вспомнилось из старых папкиных писем... еще о Чечне. Тут — тоже? Но... как это? Железной?
Были и другие вопросы, которые я просто не в состоянии оказалась перевести в слова. Пока отец был там, мне казалось, что я засыплю его вопросами, едва приедет... а вот теперь оказалось, что это совершенно невозможно. Я не могла выжать из себя ни одного вопроса. И, чем больше папка рассказывает смешного, тем все более сложным это становилось... «Словно мы оба тонем в его словах, как в болоте. И ускользает суть». – Это я подумала уже сердито. И замотала головой. Ощутила, как разлетелись по плечам волосы.
- Пап, погоди! Ты так говоришь, словно... все это вообще не страшное. Но ведь это не так... да? Как это — война? Как это для тебя было? Что это — для тебя?
Спросила... и сама испугалась. Принялась грызть ручку. Яхотела услышать ответ... и — боялась ответа. Папка хмыкнул. Открыл духовку. Проверил мясо. Потом повертел в руках смартфон... он явно думал над тем, что сказать.
- Что ты хочешь услышать? - спросил он наконец, и тон его неуловимо изменился. Ушло веселье. Голос тал серьезным, а взгляд — собранным. И меня, наконец, отпустило. Это было привычно. И сам вопрос этот, и тон папкин — все было таким знакомым и родным, что защипало в уголках глаз и навернулись слезы. Я так отвыкла от всего этого. Пришлось опустить голову, чтобы спрятать мокрые глаза, и начать тщательно вырисовывала на листочке детсадовское солнышко с улыбкой «от уха до уха». Потому что теперь вот я тоже — думала. Лихорадочно переводила в слова всю свою сумятицу мыслей. Опыт подсказывал, что на плохо сформулированный вопрос папка попросту не ответит, переведет разговор на другое. Тут он был еще большим педантом, чем Змей, гонявший их на занятиях до седьмого пота с формулировками вопросов. Змей... журналистика... зацепившись за это, «шестеренки» в моей голове закрутились быстрее. И, наконец, я положила ручку, оставив в покое обзаведшееся косичками солнышко. Медленно начала, не поднимая на папку глаз:
- Пап... понимаешь... пусть я и начинающий, но — журналист. Никто не расскажет тем, кто здесь, как было там. И почему ты был там. И не только ты, таких ведь не мало? Никто. Если не расскажете вы сами. Или я... такие, как я. Своими словами передавая твои слова. Твои эмоции. Это все скоро станет совсем историей. Это будет, как в песне: «Ну хоть бы кто-нибудь спросил: «О чем же вы там пели?» Другими сказано, что было там «на самом деле»...»
- Или как в другой песне? - папка среагировал немедленно. Он набивал трубку, и поглядывал на Юльку мельком, искоса. Как старый, очень мудрый и хитрый лис. Взаправдашний лис, а не тот, что был в «Маленьком принце». Потому что тот просто бы не выжил в реальности. Или, как сейчас часто говорят, «в реале». И, как ответ на мысли, прозвучали папкины слова, ударили по нервам: - «Те, кто убиты, хотели бы жить. Но даже память о них заблудилась во лжи...».
Меня хватило только на то, чтобы кивнуть. Скованно и сжато, понимая: вот сейчас-то я и услышу то, чего так добивалась. Страх вибрирующей иглой вошел в позвоночник. А папка молчал. И начал, лишь когда я подняла на него глаза, и мы встретились взглядами. Он говорил, и не отпуская больше мой взгляд — своим. Глаза-в-глаза выговаривая свою правду короткими, рубленными фразами. И ничего в них не было неожиданного. Но от каждой хотелось согнуться, сжаться в комок, заткнуть уши и зареветь, словно я опять маленькая:
- Ну, что ж... запоминай. И можешь даже записать для вашей газеты — мне скрывать нечего. Там была война. Просто — война. Падали снаряды, мины, ракеты. И было страшно. Очень, до одурения страшно. Страшно, Юль, это когда ты понимаешь, что в следующее мгновение тебя не будет. Ни тебя, ни твоих мыслей, ни того, что видишь, ни запахов - вообще ничего. Может быть, вспышка боли. А может, не случится и ее. Просто — ни-че-го. И сквозь этот страх надо было думать. Соображать, что делать. Ракеты - значит бежали в подвал, потому что подлетное время у них на конец августа было 2-3 минуты, и можно успеть. А если мины — то хуже. Ложились сразу на асфальт или землю. А хуже всего снаряды - у них осколки тяжелые.
- По звуку?.. - еле выдавила я из себя, имея ввиду: «Как вы понимали-то, что летит?». И про себя точно зная, что не только не сообразила б, что делать, но и не смогла бы понять, чего там ждать, какого «подлетного времени».
- И по звуку тоже... - кивнул папка. Закурил. И продолжил: - Но побороть страх — это не просто понять, что тебя может не стать в следующий миг, и все равно соображать, что делать. Это делать что-то не для себя. Делать то, чем ты спасешь от такого же страха и от смерти других людей... и не важно - одного или многих.
И только теперь меня коснулось острое ощущение того, что да — сидящей перед ней родной и привычный человек, весь вечер травивший байки, вернулся с войны. А мог бы и не... даже думать о таком невозможно. И снова защипало глаза. Я молчала и переглатывала, а папка продолжал:
- А зачем это надо... почему я был там... Юль, но это же просто: я хотел быть полезным не только на словах, а делом. Тем, что я умею. И там, где считаю нужным. И не важно, наша ли это страна. Там мои друзья. Там твои друзья. Значит, я имею полное право прийти туда, если меня позвали.
- А... если бы там не было друзей, родных? У нас? Ты бы не поехал?
- Поехал бы. Отморозь должна лежать в земле на глубине 1,5 - 2 метров в любом случае. И... Есть еще такое понятие, как «интересы государства». Я люблю свою страну. Не Израиль, как твоя бабушка, не Германию, не Америку... Россию. Пусть тут и не все гладко.
- Ты теперь вернешься в армию? Будешь опять военным?
- Может быть, доча. Может быть...

На том тогда разговор и закончился. А сейчас я смотрела на спящего отца, и понимала: нет никакого «может быть». Он вернется к прежней профессии. «Я не умею жить в миру» - это не Воеводы слова. Не из сказки. Это папка о себе писал. Он мог уйти, когда все было спокойно. Когда страна спала. Но сейчас ситуация изменилась — и он вернется.
Наверное, я смотрела на отца слишком долго: его веки дрогнули. А потом дрогнули в улыбке и уголки губ — он узнал ее. Может быть. Тоже по запаху? Но он так не разомкнул ресниц. Бормотнул сонно:
- Там… на ноуте. Я вчера твой блог читал, так набрал в ответ, про скачущих «детей». Можешь кинуть текст к себе.
Меня как ветром сдуло: удалилась из комнаты стремительно и бесшумно, буквально на носочках. Папкина писанина! По ней я скучала так же сильно, как по нему самому. Зашуршал оживающий ноут, как стайка деловитых мышей. И это сравнение кольнуло неожиданным приближением беды. Привычно уже вспомнилась приговорка: «Только серой мыши бойся иногда, с серой мышью в сказку приходит беда...». Но экран уже зажегся, и глаза жадно хватали текст:
«Ты вот вчера сказала, что должна рассказать — моими словами. Ты. Или такие, как ты. Значит, и как Володька, Юрка. Да? И мне сразу вспомнилась песня. Известная тебя с детства. «Баллада о книжных детях»:
Попытайся ладони у мертвых разжать,
И оружье принять из натруженных рук
Испытай, завладев еще теплым мечом,
И доспехи надев, что почем, что почем!
Разберись, кто ты трус иль избранник судьбы
И попробуй на вкус настоящей борьбы!
Вот именно этот кусок… понимаешь? Если бы мой меч упал — его бы подняли вы. Такие, как ты. Те, кому не все равно, что же было там на самом деле. Но ведь и я сам поднял чей-то меч. У меня там был друг, сержант ВДВ. Он служил, еще когда была Югославия. У него даже та самая медаль за марш на аэропорт есть! Когда он в тот аэропорт входил - я курсантом был. Чуть старше, чем Юрка сейчас. Почти такой же. А теперь мы вместе сражались, и я даже чему-то его научить мог. Может быть, именно его меч и стал моим? А потом будет твоим... или Юркиным. Кого-то из тех, которые верят в тоже, во что верили и мы в своих детских мечтах. Когда дорастут... Если мы не забудем о том, что было, как было и почему - было. Понимаешь, Юль? Я знаю, что понимаешь. Правда, ты можешь сказать, что дети, вырастая, становятся и на сторону врагов... берут и их выпавшие мечи, а не только наши. И будешь права. К сожалению, это так. Словно не окончена та, самая страшная война, хоть и почти нет в живых ее ветеранов. Но пока кто-то устраивает факельные шествия в честь Бандеры и шутит над трупами сожженных в Доме профсоюзов — она не закончена. И потому вот что я хочу сказать в ответ на письмо дяди Леши в твоем блоге:
Взявший в руки оружие должен отвечать по правилам войны, а не детского сада. И я обычно не брал пленных, и уж тем более не заставлял их прыгать под глупые речевки. Я их пристреливал раньше, еще на поле боя. И как артиллерист, и так... с помощью автомата... это чтобы у тебя не было иллюзий на мой счет. Но это в бою. Только в бою. Если к нам кто-то попадал живым — живым и обменивали. К пленным обычно вообще никто не притрагивался - кроме пары случаев в самом начале. Но, повторюсь, я пленных брать не сторонник. Может быть, ты меня поймешь, если увидишь фотки из Луганска июня 2014. Я не зверь, но такое... я не прощаю. И что я делал в ответ — о том пусть судят те, кого я спас или не смог спасти. И боги. Ну и еще вы — немножко. Те, кто поднимет мой меч.
Твой папа»

И долго я еще сидела у стола, как пришибленная. Перечитывала. То целиком, то выхватывая глазами отдельные строчки. Руки стали ледяными, а в опустевшей голове вертелось и вертелось одно: «И о медалях, орденах, ты помышлять немоги. Всего награды только — знать наперед, что по весне споткнется кто-то о твои сапоги, и идиотский твой штандарт подберет...».
Вошел папка, посмотрел на меня. Шагнул ближе. Прижал к себе мою склоненную голову. Погладил по волосам. И я физически ощутила, что что-то оттаивает во мне от его тепла. От его ласки. Что-то, недавно смерзшееся внутри в ледяной комом. Я шмыгнула носом.
- Пап… а вот Воевода… мог он быть оборотнем, а?
Этот вопрос не давал мне покоя. И мешал закончить сказку. Был все ж Руф Э'вейем, или нет? Его Менестрель видела, когда едва не умерла от удара ножа, или все-таки Лая? Своего пса? Почему-то мне казалось, что папка подтвердит – да, мог:
Грозен княже, зверь - не человече
Коли сразу не убьёт, - так изувечит.
Вражья свора тьмою стала у реки,
Пригодятся Волку когти и клыки.
Но он решительно сказал:
- Нет.
Я даже опешила немного. Настолько в моей голове все слухи о дружине Воеводы стали уже непреложным фактом. Частью сказки. И как теперь?
- Но… почему?
Папка взъерошил мою макушку, и отошел на шаг. Присел на краешек стола. Мне сразу стало не уютно без его руки, и я за нее поскорей ухватилась. Сжала папкины пальцы своими.
- Понимаешь, доча, на войне надо бояться людей. Не оборотней, не придуманное зло. А самых обычных людей. Тех, кто способен на время выпустить своего внутреннего зверя. Только это и страшно. А если человек этого своего волка обратно внутрь себя загонять не умеет, то его и пристрелить не грех, как бешенного. Потому как бой – это одно. А зверства после боя – совсем иное.
- Но… ты же читал про Воеводу. Как он становился оборотнем, когда искал Менестреля. Волком! И ты не спорил.
- Не спорил, потому что думал: напишу тебе потом сам. Кусочек, с мальчишкой этим. Княжим сыном. Может, и были в том мире оборотни. Э'вейи, как ты их называешь. Только это… ну, что-то совсем редкое было. И мало кто из них выживал, потому что мало кто мог сладить со своей второй сущностью. Хотя, конечно, воинами они были знатными…
Голос папки стал напевным, «былинным». Он, незаметно для себя, перешел туда, к Руфу. В сказку…
- Но ведь в передовом отряде вообще не было «плохих» воинов. Даже «средних» - и то не было. Все, как на подбор. И каждый стоит десятерых. Страшной силой был тот отряд, и лично Руф отбирал каждого из тех, кто шел с ним в бой. А чтобы врагов напугать, да дух их еще до боя сломить, придумали они вот что…

Вечерело. Сумерки становились все гуще. Наступало то самое время, когда человек видит скорей то, что хочет видеть, а не то, что есть. Где-то гулко ухнула ночная птица. То подал сигнал часовой.
- Пора! – голос Руфа, негромкий, но четкий, услышали все. Из котомок стремительно и бесшумно были вынуты серые, мохнатые накидки из шкур. Недобро скалились волчьи морды на капюшонах. Вхрапнули лошади, учуяв ненавистный запах, но быстро успокоились – привыкли. И маленькая конница начала стремительный разбег – грудь в грудь вражьему отряду. Это не было привычным боем. Это вообще не было конным боем. Серые мохнатые фигуры ссыпались с коней, и каждый успех хлопнуть своего, вгоняя в определенную, болезненную точку обычную колючку. Совсем не заметный жест. Но лошади с ржанием вставали на дыбы, словно от внезапного испуга. И несли, неразбирая дороги. Сшибались с лошадьми противника, сеяли сумятицу. А снизу уже смотрели оскаленные волчьи пасти, и особого вида ножи, закрепленные на прочных палках, оставляли на чужих конях и на всадниках длинные полосы-порезы. Словно следы огромных когтей.
Они долго тренировались в таком вот сданном виде боя – пешими против конных. Они просчитывали все, каждую мелочь. И сначала выбирали отряды послабей. А потом… потом слава про дружину Э'вейев разнеслась далеко за пределами княжества. Иногда хватало просто надетых накидок и сумеречного часа, чтобы обратить не слишком смелых в постыдное бегство.
И уж, конечно, паренька- э'вейея отправили именно к Руфу. И для укрепления славы его непобедимой пока чтосотни, и для того, чтобы бывалые воины смогли научить его самому главному: и тому, когда можно выпустить своего зверя, и тому, когда его нужно, необходимо просто, загнать назад. Без этого умения байстрюк не только не смог бы стать воином, его бы пришлось убить. Оборотень, не владеющий собой, не должен жить рядом с людьми.

Я вздохнула. Внутренне я понимала, что отец прав. Что вот так – гораздо лучше, чем просто очередная сказка про Красавицу и Чудовище. Но смириться с тем, что сюжет менялся, мне было сложно. И тогда отец рассмеялся:
- Не дуйся, доча. Мы ж никуда не спешим. Доделаем сказку, тем более – ты ее почти дописала и так. А все нестыковки – притрем друг к дружке. Чтобы была она у нас, как хороший часовой механизм. А пока… на-ка вот.
И на стол лег рукописный лист. Ох, папкин подчерк! Я на него могу просто любоваться, не читая. Со всякими завитушками старинными, с наклоном, с изменением нажима и толщины линии – не даром он только перьевыми ручками и пишет. Кусочек текста, написанный таким вот образом, казался живым. Частью какой-то старой, старинной даже книги:
«Колыхнулась трава под очередным порывом ветра у ног воинов сотни Руфа. Кузнечики испуганно застрекотали и смолкли. Сотня и двадцать лучников тут. И пять сотен варваров впереди. Руф повернул голову. И подмигнул стоявшему рядом Менестрелю весело и безбашенно. Накинул варбуд на голову.
- Фае! – разнесся уже знакомый боевой клич над когортами. И Воевода сделал шаг в сторону, оставляя Менестреля за своим правым плечом.
Взлетело острие сабли, словно пытаясь вонзиться в жаркий, оплывающий по краям, диск июльского солнца:
- Бэнг!»

[Nita]

С той стороны экрана
Дядя Миша повертел смартфон, и положил его на край стола. Из крошечного динамика смарта рвалась песня:
Наша песня - военный поход
Наша музыка - палец на спуске
Вновь рождается в муках народ
С вековечным названием Русский...
Это была одна из тех песен, что он привык слушать в последние месяцы. Из тех, что заменили прежние, тоже любимые, но как бы отошедшие «на второй план». Заметила ли Юлька эту перемену? Почти наверняка — еще нет. Не так давно он вернулся. Улыбка родилась под рыжеватыми, выгоревшими усами: эти несколько дней дома слились в сплошную пеструю карусель. Радостную и бестолковую. Прогулки, парки, фильмы, стряпня на кухне и «семейные ужины», Юлькина пушистая макушка под пальцами — она то и дело искала его прикосновений, как котенок. Все это было хорошо. Здорово даже. Но иногда, заметив Юлькины пальцы, стиснувшиеся на подлокотнике, и ее короткий, острый взгляд, задумчивый и серьезный, дядя Миша думал о том, что главный разговор у него с дочерью еще не состоялся. И в его ласковой и радостной Юльке сидит не один десяток колючих, острых и безжалостных вопросов. Просто она боится ему их задать. Боится его обидеть случайно, задеть. Или... заставить вспомнить что-то, что сломает безмятежность этих теплых дней.

Дядя Миша вздохнул, и притянул к себе ноут. Если вопрос тебе понятен, то зачем ждать, когда он будет озвучен? Особенно, если есть свободное время, и желание вспомнить, рассказать. Может, пора уже научиться говорить с дочерью словами, а не письмами, говорить, глядя ей в глаза. Даже о сложном. Но пока набирать тест ему было все же проще: «Может, зря я не стал писателем?» - родилась насмешливая мысль. Но дядя Миша отогнал ее. Пусть пишет Юлька, у нее явно это получается. А он, в меру своих сил, поможет ей. Отдав то, что живет внутри. Не забывается. Только о чем же именно написать?
Может, о том, что все ярче и отчетливее понимает он разницу между тем, что делал в Новороссии и начальными словами из этой вот, только что отзвучавшей песни? «Наша музыка — палец на спуске»... Песня нужна, как вообще нужны символы и легенды. То, что создает настроение. Но настоящие дела делаются и тише и незаметнее. Сухо защелкали клавиши. Текст "тек" из-под пальцев легко. В глубине души дядя Миша был очень благодарен своей дочери за то, что ей было можно писать письма. Складывать буквы в те слова, что никогда не прозвучат вслух. И знать - тебе услышат и поймут:
- То, чем я занимался у Стаханского, командира казачьего ополчения, очень емко и самодостаточно определялось незамысловатым термином - походный есаул. Теперь я имею право смеяться над песней Розенбаума, над этим любим вашим «Под ольхой задремал есаул молоденький...». Да и многие песни о "казачей романтике" вызывают улыбку. Ведь дело не в конях, седлах, нагайках и скачке. Не в привольных степях и ветре. В самом духе казачества важно совсем иное. Например - не бросать своих. Даже в чужой стране.
И от меня требовалось там не только и не столько знание тактики, умение вовремя и в нужном месте нажать на спусковой крючок автомата или пистолета... требовалось другое.
Что кроме тактики есть еще и стратегия - это ты знаешь, читала. Но есть еще и промежуточное звено - оперативное искусство. Именно этим я и занимался.
Если тактики - это ремесло воина, а стратегия - философские изыски правителя, то между ними - искусство найти болевую точку противника и в нужный момент с нужными силами в нее ударить, пренебрегая потерями и укусами противника в других местах.
Помнишь про Санжаровку? Забудь все, что ты читала о тех боях в интернете. На самом деле, если рассказывать начистоту то, что там было, имея в виду возможность опубликования сего факта – либо полетят головы, либо полетит грязь. Есть в оперативном искусстве что-то от дипломатии.
Могу рассказать, как говориться в журналистской среде, на правах рекламы, что мы не имели возможности с ходу воспользоваться преимуществами наступления, атаки казаков захлебывались на высотке 307,9. Укрепления, доставшаяся на тот момент нашему противнику от признанных военачальников вермахта в прошлом, отнюдь не были линией Маннергейма. Но ключевые позиции, не потерявшие актуальность спустя почти 70 лет после второй мировой, заставляли относиться с уважением к тактикам и стратегам прошлого.
Воспетый в интренет-блогах подвиг «Октября» при захвате высоты ничего не имел общего с реальностью... И за два дня до наступления Ирландец имел нелицеприятный разговор с Папаней - командиром танкового батальона «Октябрь». Ругался по поводу того, что танкисты засели на заведомо невыгодных рубежах. Но ничего это не изменило...
Это все факты, как говорят у вас в пресс-центре. Но как рассказать тебе, доча, о другом? Об ощущении «это больше не имеет значения», возникшем в тот момент, когда наступление началось? Прошлые разговоры, уже сделанные чужие или свои ошибки, правота и не правота — ничего не имеет значения. Все уже сложилось так, а не иначе. И работать придется с тем, что есть. Может быть, я попробую рассказать это так же, как писал о Руфе. Как сказку. Или повесть? Повесть о новом для тебе человеке — об Ирландце. Ты его знаешь, потому что он — это я. И ты его не знаешь совсем, потому что он — это то во мне, чего ты никогда не видела. Он остался там, в тех боях и той реальности. Но я привез с собой память о нем. Так слушай же...

…Твердо памятуя о том, что минометные батареи при всем желании не найдешь, Ирландец склонился над картой. Даже занятый своим делом, он слышал, как Стаханский проводит инструктаж командиров, которым вот-вот предстояло начать штурм высоты:
- Мы знаем, для чего мы здесь... И я не буду вас уговаривать. Нужно просто пройти и взять. И вы, и я, все мы понимаем, что потери будут, и не малые. Но, братья, приказ не обсуждается. С богом!
Время пошло. Он устроился в узле связи, впрочем, это было слишком громкое название для двух радиостанций, работавших под присмотром одного из дежуривших связистов, напряженно вслушиваясь в голоса:
- Выходим на рубеж, тихо.
- Справа «Октябрь» начал работать, одну его коробочку зацепили - отходит...
- Позиции пустые, мы их занимаем...
- Батя! Удар минометами и Градами! Два двухсотых, три трехсотых!
- Закапывайся, Фантом!
Карандаш скользнул над вощеной бумагой топокарты. Читаемый влет рельеф, благодаря опыту и знаниям, давал понимание обстановки. Вот отсюда точно работает ствольная артиллерия... А здесь, возле МТФ, должны быть позиции Града... Ну что ж, почему бы нет? Карандаш остановился над точкой.
- Батя, Казахстану - координаты... Цель - позиции реактивной батареи, подавить...
Карандаш скользнул дальше.
- Скажешь ему: «Артналет стволкой, потом работаем по площадям Градами - они разбегаться будут»...
Карандаш завис над точкой. Так... от МТФ, где должна бы прятаться артиллерия (по нынешней дождливой погоде точно надо было ей укрытие) до неприметного на карте домика, было почти полтора километра. «Где может быть тот, кто командует артиллерией? Как истина – где-то рядом...»
- Казахстан, это Ирландец. Координаты... Огонь в накладку, добавочно кинь ствольной пару налетов!
Вот теперь можно расслабиться. И запросить у Фантома, который занял ту высоту, что по нему сейчас работает... Прошел час - минометы, два - минометы, пять - минометы!
Приехавший с совещания Стаханский рассказал, что был уничтожен командный пункт батальона, защищавшего дебальцево-троицкую линию. И только тогда Ирландец смог расслабиться на миг. Он — угадал.
- Ответка пошла, командир! - коротко доложил Павлу дежурный по связи, Слесарь.
По Стаханову раздались гулкие и сильные звуки взрывов снарядов «Пионов».
Карандаш вновь лег на бумагу... При выходе на засаду около Дебальцево могли быть только две точки, опасные для казаков...
- Казахстан, методический огонь по трем целям... Родной, брат, держи их, держи, пока наши не выйдут!
Потери, как и ожидалось, были... Но своих двухсотых и трехсотых казаки не бросили на поле боя... Вышли, вынося всех, этим дополняя крупным мазком для Ирландца картину под названием «Война».

Вот такая не сказочная сказка выходит, доча. Знаешь, я сейчас подумал... словно мостик перекинулся от тех страшных дней в прошлогоднее, мирное лето. Чем догхантеры отличались от ПСов? Да ничем, за исключением того, что быдло, заявляющее о себе, как о творце природы, могущем карать по своему разумению котов и собак, стало быдлом, заявляющем об общей исключительности своей национальности, и праве карать на этом основании «недолюдей». Когда я влез в шкуру Ирландца, у меня появилась возможность пусть не отомстить тем ублюдкам, что зацепили тебя в парке около щенят, но попытаться остановить тех, кто пошел дальше. И с собак перешел на людей. Понимаешь?
А если у тебе будут вопросы к Ирландцу или ко мне — не бойся их задавать. Как говориться, «за спрос не бьют». Особенно журналиста. А ты будешь журналистом, я уверен. Не новостийщиком – те, как падальщики. Им бы новость, да потвратней. Чтобы с души от нее воротило, чтобы было о чем, брызгная слюной, сплетничать перед телевизором тем, кто так любит разглагольствовать о том, что «ничего хорошего в этой стране не может быть».
Нет, ты будешь другой. Ты будешь думать о той информации, о тех фактах, что собираешься «переплавить» в материал. И научишься отличать ложь от правды. Вникать в суть, видеть ее. А такие журналисты всегда нужны. И дело это важное. Потому что война, доча, сейчас идет не только там, где грохочут выстрелы и рвутся снаряды. Она, война эта, и в газетах, и по телевизору, и в интернете. А так же в школах и даже детских садах. Война за умы. За мысли. За достоверные факты. За те самые правильные книги, что нужно обязательно прочесть еще в детстве. Очень, очень за многое нам нужно сейчас воевать. И ты на правильном пути, доча.
Твой папа.»

Вместо послесловия
…С горного хребта, который окаймлял долину, скатилась вниз лавина холодного воздуха. Ветер закружил по поляне, стараясь вырвать из-под автомата, лежавшего на крупном камне, прижатую им карту. Дядя Миша еще раз окинул взглядом мелкие разноцветные значки, складывавшиеся в обстановку боя. Стоявший рядом бригадный генерал показал пальцем на едва различимый на карте перекресток дорог:
- Раид Бахрам? – Усталый взгляд генерала встретился с напряженным прищуром дяди Миши. Тот кивнул в ответ. И басовито добавил, привычно подражая Руфу:
- Фае!

[Nita]

Вот, собственно, и все... не хочется писать слово "конец" ))) Может, будет потом и что-то еще. Может - нет. Но на пока вещь дописана. Остается, конечно, "полировка" текста еще, редакторская правка. Может, прибавится пару абзацев. Но в основном повесть о Воеводе дописана, и я даже не верю себе ) что это наконец-то случилось.
Спасибо всем, кто читал.

[максим]

Спасибо!
Долгожданная повесть.

[Nita]

Максим, спасибо!
Текст-то читаемым вышел?

[максим]

Опечатки все же есть. Как буду у компьютера - уточню. С планшета толком не работает цитирование.
А повесть очень понравилась. Тем более о Донбассе, моей Родине.
Спасибо еще раз. Весьма впечатлили иллюстрации. Вот это удивительно красивый почерк! У меня писать перьевой ручкой умела мама. Работала чертежницей в топографической экспедиции. Знаю, как это непросто, пробовал.

[Nita]

максим, почерк прототипа дяди Миши, моего соавтора ) мне он тоже очень нравится