Романтики.Ру

18 декабря 1953 года

Вот уже 15 дней, как я в одиночной камере...
Через мои руки за эти дни прошло множество книг. Некоторое предпочтение я отдаю романам Достоевского. Он, без сомнения, самый замечательный из русских писателей. Я специально о нем поговорю с тобой в другой раз. Его наиболее известные произведения— «Братья Карамазовы», «Униженные и оскорбленные », «Преступление и наказание», «Идиот». Все они у меня здесь есть и, кроме того, его первый роман «Бедные люди». Мне остается прочитать только «Братья К.», а у Бальзака — «Шагреневую кожу». Прочитал биографию Стефана Цвейга. Это в значительной мере автопортрет. «На той же земле» — Ромула Гальегоса — довольно приятная вещь. Мне очень понравилось, как роман «Звезды смотрят вниз» показывает социальные проблемы Англии. Я не согласен с его скептическим концом, когда не нашлось ни одного слова ободрения для побежденного борца. Прочел до середины «На острие ножа» и едва сдерживаю себя, чтобы не докончить разом —так интересно. Какого Наполеона читаешь ты, Людвига или Гюго? Великого или Мелкого? Если последнего, то и я читаю его сейчас. Какое совпадение! Если бы здесь был показан фильм об этом, то нужно было бы выделить крупными буквами, как это принято:
«Любое сходство является чистой случайностью». Виктор Гюго неописуемо воодушевил меня своими «Отверженными». Однако по мере дальнейшего чтения я несколько устаю от его крайнего романтизма, напыщенности и эрудиции, временами многословной и излишней. На ту же самую тему о Наполеоне III написал великолепную работу Карл Маркс «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта». Именно сопоставив оба эти произведения, можно оценить огромную разницу между научным, реалистическим подходом к истории и ее чисто романтической интерпретацией. Там, где Гюго видит лишь не более чем удачливого авантюриста, Маркс различает неизбежный результат социальных противоречий и борьбы господствовавших в тот момент интересов. Для одного история —это случайность, для другого — процесс, управляемый законами. Писания Гюго, по правде говоря, напоминают мне наши собственные речи, полные поэтической веры в свободу, святого негодования против ее попрания и доверчивых надежд на ее восстановление при помощи чуда.
Я должен сказать тебе также о Фрейде. Прочитал четыре имеющихся у меня тома. Жду остальные. Всего же их 18. У него куча интересных теорий, и я хочу самостоятельно убедиться в их ценности. Я думаю увязать их с некоторыми героями Ф. Достоевского, который, проникнув в тайны подсознания в области художественной литературы, предвосхитил большую научную работу Фрейда. Однако главное внимание я уделяю другому. Засучив рукава я взялся за освоение всемирной истории и политических учений.