Однажды на Вишнёвой...

[Nita]

Хочу показать вам фанфик. То есть текст, созданный по мотивам книги. В данном случае, правда, и фильма (даже двух) и книги.
Я про "Мэри Поппинс". Так уж вышло, что я очень люблю наш фильм о ней, и очень не люблю саму книгу...
А вот "их" фильм я посмотрела не так давно. И долго смеялась, потому что тот момент, где Мэри достает из саквояжа фикус ну ооочень напоминает другой фильм.
"Леона", конечно же. Дальше я представила уже нашу Мэри, и винтовку с оптическим прицелом в ее волшебно-безразмерном саквояже. Сюжет прямо просил, что б его написали! Я и попробовала.
Вышла правда, совершенно не то, что представлялось, и не так, как задумывалось.

А что и как - о том слово Робертсону Эйсону (Дядюшке Эй), так как он и есть главный герой этого фанфика:



Предисловие

История, о которой я хочу рассказать, началась в прекрасный весенний вечер. Солнышко припекало уже совсем по-летнему, а ветер приносил запах близкого моря. Все вместе это было так здорово, что я вылез из дома, и устроился немного поработать. Прямо тут, в саду. Сидеть на подстриженном английском газоне, в тени вишнёвого дерева - это, я вам доложу, просто здорово. К тому же именно сюда, в сад, выходило окно спальни миссис Бэнкс, моей дражайшей сестрицы. И я ну просто никак не мог упустить случая её подразнить. О, если бы я работал в солидной фирме, как все уважающие себя люди! Или хотя бы дома, в кабинете. За красивым массивным столом, на котором лежит куча бумаг, и все важные-преважные! Вот тогда бы она меня уважала. А так я нарушал все её представления о мире, устраиваясь работать то на крыше, то на травке, под деревом. Да ещё и в рваных джинсах и растянутом полосатом свитере. А что? Ноут прекрасно можно пристроить себе на колени где угодно, а мои важные сведения все равно бумаге не доверишь. Их и компьютеру доверять не стоит, лучше держать в голове. Потому что работал я на Контору.

Ох, если бы сестра только узнала об этом! Она лопнула бы от гордости. Или от любопытства. Не знаю, от чего раньше. Впрочем, это я преувеличиваю, конечно. Ничего бы она не лопнула. Она знать не знает о том, что такое Контора. И хорошо. Потому что если и есть тут, от чего лопаться, то только от страха. А такого я даже нелюбимой сестре не пожелаю.

Как, вы тоже не слышали про Контору и не знаете, чем она занимается? Ничем не могу помочь. Во-первых, я тоже не знаю, чем. А, во-вторых, ещё и подписал очень строгую бумагу, сулящую всякие кары на мою лохматую голову, если я хоть кому-то расскажу вот это самое. То, чего я не знаю.

Я про себя называю их «Люди в сером». Тех, кто работает в Конторе. Или верней будет сказать «на Контору»? Ну, вы меня поняли, да? Это как «Люди в чёрном», только ещё секретней. И без дурацких чёрных очков и чёрных костюмов. Все они тут невзрачные такие, неприметные. Серенькие. Взгляду прямо задержаться не на чем. И не поговоришь ни с кем. В ответ на любой вопрос эти «серые» люди недоуменно смотрят на тебя, скептически изогнув бровь. Словно даже то, что они едят на обед, это секретные сведения, которые такой раздолбай, как я, может продать врагам. И потом как минимум год жить себе припеваючи, ничего не делая.

Вы хотите знать, как меня-то, с моими потёртыми джинсами и растянутыми свитерами немыслимых расцветок угораздило попасть в такое место, как Контора? Да все очень просто. Компьютеры нужны всем. А серым людям они, может, и еще нужнее, чем этим самым всем. У них компьютеров много, и все они должны хорошо работать. И каждый по отдельности, и все вместе. В системе, то есть. А я вот и есть - программист и системный администратор. Айтишник, короче. И, не боюсь похвастаться, практически гениальный. Я месяц с их системой возился, очень уж она вся запущенная и «криворукая». В смысле - прошлый сисадмин криворукий явно был, не знаю уж, где они его взяли. А куда дели и вовсе знать не хочу.

В общем, через месяц все у меня заработало, как хороший часовой механизм. Любо-дорого посмотреть. Подобрал я тогда себе двух помощников, уже из самих «серых». Всю работу на них свалил, а сам сел программку одну делать. Потому как ясно было: в Конторе я точно ненадолго, не их я. А кое в чем уже разобрался, и понимал: о том, как я от сюда валить буду, стоит позаботится заранее. Ну, что бы все прошло тип-топ. Без сучка, значит, и задоринки. Да и вообще, чего время зря терять? Время - оно же деньги.

Но, чтобы программка моя драгоценная в нужный момент заработала без осечек, мне ее требовалось не только в основную сеть внедрить, но и на некоторые компьютеры так называемой «малой сети». Вероятно, с самыми секретными из всех секретных сведений. А к таким компьютерам меня подпускали только под охраной. Не знаю, как вы, а я лично не могу спокойно работать, когда мне в затылок дышит этакий шкаф под два метра. А вдруг он что-то ещё и понимает, хоть и не разговаривает (ну лично я не слышал пока от них не слова)? И дело моё тогда полный швах, выходит.

Вот и получилось так, что компьютер шефа я чинил в самый разгар ихнего «серого» совета. Маленького такого, почти не официального – на серьёзный бы меня и не пустили, конечно. А тут все получилось как нельзя лучше, надо было только, чтобы этот самый компьютер вовремя сломался. То есть, когда мне надо – не раньше и не позже. Но об этом-то я сразу позаботился, это быстро. И мой Шкаф-охранник ничего заметить просто не успел.

С программой возиться было дольше. И я то лежал на полу, головой под столом, делая вид, что какие-то проводки в компьютерном нутре перебираю, то стучал по клавишам, бормоча себе под нос: «А теперь небольшой тестии-и-ик».

Шеф, надо сказать, тоже стучал. Пальцами. По столу. И, видимо, как-то не хорошо он стучал. Не тот какой-то марш выбрал. А, может, если уж он пальцами забарабанил, так это завсегда не хорошо – мне-то откуда знать? Только замы его сидели, втянув головы в плечи. Буквально ни живы, ни мертвы. Иногда они почти шёпотом перебрасывались какими-то непонятными мне фразами, я не вникал. Шёпотом – это не потому, что я у них там с железом возился. Ничего особо секретного, как я понимаю, и не звучало. Просто сказать им было совершенно нечего. Не складывалось у них там что-то. Не собирался какой-то очередной «серый» секретный пазл. И, когда я был готов уже уйти, шеф вдруг спросил:

- Робертсон, а вы бывали на Вишневой улице?

Я уже было к двери шагнул, но тут обернулся. На миг мне даже показалось, что очень это я вовремя свою программку установил, потому что что-то они обо мне разнюхали. И что-то нехорошее, чего я и сам пока не знаю. Но язык у меня подвешен хорошо, и, пока я соображал, что ж мне дальше делать, этот самый язык уже во всю болтал, никак не обращаясь при этом к моему разуму… тот бы его быстро укоротил:

- Конечно, шеф! Сто раз! Или даже больше.

Бровь шефа поползла вверх, но привычно скептически изогнуться не успела, потому что я закончил фразу:

- Сестрица у меня там живёт с племяшками. Бедным детям даже воздушный змей запустить не с кем, я уж молчу про кораблики в лужах, ибо откуда там лужи, на Вишневой-то? Вот я и захожу иногда к ним, погулять беру. Ну, чтобы ребятишки себе нормальную жизнь представляли. Коленки там могли разбить на роликах, или подраться с кем-нибудь. А то эта их няня Кэтти настоящий цербер. Никакого понятия о том, что детям на самом деле надо.

Шеф издал неопределенный звук, очень похожий на уханье совы. Я очень не сразу понял, что это был смешок. Бровь его опустилась, и я мысленно облегчённо выдохнул. Нагнулся, очищая колени. И заодно изображая вопросительную паузу: типа, я вам тут нужен ещё, или пойду? Увы, я был нужен...

Тут стоит объяснить, что таким, как я, на Вишнёвой улице делать в общем-то нечего. Не смотря на то, что она вовсе не из центральных. Можно даже сказать – окраинная. С одной стороны тут тянется большущий парк, а с другой в ряд стоят аккуратнейшие домики-коттеджи, за ажурными заборами. Именно ажурными – прозрачнейшими. Хотя мне лично уютней жилось бы за глухим и высоким. Но в таком случае как бы соседи могли оценить, насколько безупречно подстрижен мой газон, как идеально воспитаны дети и насколько ценной породы моя собака? А на Вишневой улице все это чрезвычайно важно. Потому что простые люди там не живут.

Раньше Вишневая вообще лично у меня ассоциировалась с элитарным домом престарелых. Потому что жили на ней сплошь бабушки и дедушки. Но бабушки и дедушки не простые: бывшие генералы и адмиралы, бывшие крупные банкиры и видные политики, а так же известные в прошлом актёры и телеведущие. С прислугой и домочадцами. В смысле – с престарелыми или молодыми супругами. Детей и внуков тут было можно увидеть только по праздникам, в официальное для визитов время. В общем, это была улица, на которой каждый мечтал провести свою старость.

Но богатенькие бабушки и дедушки постепенно переселялись на граничащее с парком кладбище, дома доставались их не менее богатым, но более молоды детям, а те привозили с собой своих детей – и улица потихоньку оживала.

Оставшимся бабушкам и дедушкам жилось теперь куда веселей, я уверен. Впрочем, их было не много. Лично я знал только наших соседей: адмирала Бума и миссис Ларкс (вдову какого-то не то банкира, не то мафиози… а, может, и «два в одном»). Люди это были милейшие, но со своими странностями. Именно по этому, кстати, оба всегда радовались моим визитам к племянникам. Ведь со мной можно было поговорить: чужие странности я привык уважать, так как у меня своих куча.

И вот тут-то пора предысторию прекратить, и заняться, собственно, самой историей. Потому как все нужное и обо мне, и о Вишневой улице вы уже знаете.

И так, история наша началась в воскресенье. Правда, под самый вечер...

(Продолжение следует)

[Алиса Элгакова]

Я тоже очень люблю этот фильм. А где продолжение-то?

[Nita]

Я тоже очень люблю этот фильм.

А где продолжение-то?

Скоро выложу.
Их, этих продолжений, если не ошибаюсь, будет еще 19 штук. )

[Nita]

Воскресенье

– Мистер Эй! – это, прерывая мои воспоминания, высунулась из окна гостиной горничная Элин. И тут же состроила на своём очаровательном личике жалобную гримасу. Это чтобы я не ругался на прозвище. Да, мистер Эй – это я. Собственной персоной. Нет, на самом деле меня зовут Робертсон Эйсон. А «мистер Эй» прозвали племянники. И из-за фамилии, и потому что была у меня такая привычка: завидев их, махать руками и кричать: «Эйййй!».
Привычка эта осталась с тех дней, когда оба они, и Майк, и Джейн, были слишком малы, чтобы вот так прямо сразу углядеть родного дядюшку в толпе незнакомых людей. А в парке или в зоопарке – куда там мы с ними ходили гулять – терял я их регулярно, но всегда находил. И кричал это своё «Эй!».
Потом дети немного выросли, а привычка осталась. Вот и заработал я таким образом своё прозвище. Зря, кстати, Элин боится: я на него не обижаюсь. А на неё не способен сердится и тем более, потому что она вся, как котёнок. И глазки такие же круглые, удивлённые, как бывают у котят. Вот вы бы стали сердится при виде котёнка?
Впрочем, быстро выяснилось, что мордочка у нашей горничной жалобная не из-за моего прозвища:
– Сон, посиди с детьми, а? – и она умоляюще сжала руки перед грудью. – Мне надо отнести в газету объявление о том, что нам требуется самая лучшая няня. А они там разносят детскую, и от нее скоро совсем уже ничего не останется, кроме стен! Оставить их одних я не могу и тащить с собой тоже не могу – редакция-то ни в чем не виновата, и еще пригодится нам в целом виде. А тебя они любят. Ну, пожааалуйста... А?
Сон – это тоже я. Сокращённо от «Роберт-сон» и «Эй-сон», как вы уже поняли. А еще потому, что я когда-то ходил во снах. Мне в это время снились самые невероятные вещи, кстати. Жаль, что мама все же нашла доктора, который эти мои хождения вылечил. Ну и сны тоже прошли.
Из слов Элин я понял, что няня Кэтти все же исполнила, наконец, свою угрозу и «отряхнула пыль этого дома со своих ног». То есть, взяла расчёт. Это стоило отпраздновать с Майклом и Джейн в ближайшей пиццерии, ведь мы с ними столько усилий приложили для того, чтобы это всё-таки произошло: и перец ей в чай подсыпали, и червяков клали в домашние тапки, и очки у неё воровали. Да всего не вспомнить уже. Очень крепкая оказалась няня. Другая бы и половины таких «шуток» не пережила. Но капля и камень точит, и вот – ура! В общем, ничего против вечера с племянниками я не имел. О чем и крикнул в ответ:
– Да не вопрос! Скажи этим пиратам, пусть поднимаются ко мне, я мигом. Пять минут буквально – работу закончу.
Как вы думаете, зачем я попросил эти пять минут, хотя заболтался с вами и работать еще даже не начинал? Я все же забыл закончить свою историю. А сделать это просто-таки необходимо! Особенно теперь, когда мы уже знакомы.
В общем, Контора устроила так, что я стал жить в доме сестры, на Вишневой улице. Хотите знать, каким образом? Да очень просто. Дела у мистера Бэнкс шли не очень хорошо – его банк разорился. И дом они собирались продавать. Дети очень грустили по этому поводу, и я был рад им помочь, откупив на деньги Конторы половину дома (меньшую половину, конечно, а если серьёзно – мансарду, из неё был отдельный выход, что очень удобно). Кроме того, я взял на себя обязанности садовника, а также слуги, который чистил ножи и ботинки. А это определённая экономия! Так что польза от меня была, это мистер Бэнкс сразу понял. И дражайшей сестрице пришлось стиснуть зубы и терпеть мои чудачества, хотя она нас (меня и чудачества) на дух никогда не выносила. Но тут деваться было некуда.
Кстати, надо же помочь ей. Чуть не забыл. Кто ж в наш век повального интернета даёт объявления в газетах? И кто эти газеты вообще читает? Нееет, я не хочу, чтобы дети получили очередную вредную старушенцию. Пусть уж у них будет молодая и веселая няня, ищущая работу современным способом! Я скоренько открыл несколько подходящих сайтов и на все залил одно и тоже объявление:
«Джейн и Майкл Бэнкс (не говоря уже об их маме и папе) срочно нуждаются в самой лучшей няне на свете с самым маленьким жалованьем!»
Кстати, набрав всего одно предложение, я как раз и отработал своё месячное (и весьма немаленькое) жалованье. Поскольку Контора платила мне именно за это. Если в доме требовался стекольщик (что случалось нередко – дети есть дети, и стекла они бьют с дивной регулярностью), трубочист, настройщик пианино или кто угодно ещё – я сразу давал объявление на определённый сайт, и нужный человек появлялся в течение часа, если не меньше. Как по волшебству. Лина ещё и не успевала отнести состряпанное сестрицей объявление в эту их дурацкую газету.
Сначала я каждый раз напрягался и старался увести детей из дома. Контора, знаете, такое место – с ней лучше не шутить. Но время шло, и я жил тут уже год, а ничего страшного (ну или хотя бы странного) так и не происходило. И я расслабился. Жизнь, в конце концов, была прекрасна и удивительна! И это главное. А если Конторе надо зачем-то незаметно наблюдать за жизнью на Вишневой – то пусть, мне не жалко. Лишь бы деньги вовремя платили.
Так я думал в то утро, взбегая по скрипучей деревянной лестнице в свою мансарду. И ещё не знал, что все странное уже началось…

Лестница привела меня на широкий балкон, который я особенно любил. И я не удержался от того, чтобы обернуться и сделать пару снимков на телефон. Вишневая улица не зря носит своё имя – и парк, и все сады, и узкие полоски газонов тут засажены вишней. Сейчас, в мае, это очень красиво: все в белой пене цветов, и ветер носит нежные лепестки, словно снежинки. Очень люблю я нашу улицу – самую лучшую улицу на свете.
Телефон в моей руке послушно клацнул два раза, делая вид, что он зеркалка. Но быстро прекратил притворяться и затрясся в приступе служебного рвения: мне кто-то звонил.
– Да? – вскинул я телефон к уху. И замер, словно вырвавшийся из зажатого в кулаке аппарата звук пронзил меня в висок, как пуля.
– Эйсон?
Заслышав голос шефа, мне всегда хотелось встать по стойке смирно, словно он мог меня видеть, а не только слышать. Но я, наоборот, опустился на ступеньку лестницы.
– Слушаю вас…
– Будь с детьми дома. Скоро начнётся гроза – между вторым и третьим ударом грома они должны быть у окна в твоей мансарде и смотреть на небо. Все ясно?
Мне не было ничего ясно. Мне было только очень страшно. Настолько, что ладонь, сжимающая телефон, взмокла, и он все норовил выскользнуть, как живой. Я придержал верткий аппарат другой рукой и ощутил, как щекочет висок капелька пота, ползущая со лба.
– Н.… нет.
– Что «нет»? – Судя по тону, шеф уже начал терять терпение.
– Дети… зачем?
Мой голос охрип, и я только в последний момент успел удержать рвущееся с губ «за что?!» и заменить нейтральным «зачем»? Дети у окна, вскинутые к небу лица, определённый момент времени…. Лично я подумал о снайпере. Считаете, что я параноик? А о чем бы подумали вы?
Шеф неразборчиво выругался и заговорил со мной, как с идиотом. Чуть ли не по слогам.
– Роб. По-дой-ди с деть-ми к ок-ну. Понял? Они про-сто кое-что у-ви-дят. Понимаешь? У-ви-дят. И все. Ни-че-го стра-шно-го не-бу-дет. Ты понял меня?
Я закивал телефону, как китайский болванчик, даже не думая о том, что шеф меня не видит. Но он отозвался, как ни в чем не бывало:
– Вот и хорошо. И, Роб… больше доверия, да?
– Да, шеф.
Мой палец потянулся к кнопке отбоя, коснулся ее, но не нажал. А шеф… он словно и правда меня видел. В трубке зашуршало – он положил на стол свой телефон, уверенный в том, что я уже отбился!
– Подготовьте к внедрению нашего агента. Позывной – Кобра. Срочно!
И тут мне словно скомандовали: «Отомри!». Палец закончил нажатие, раздались гудки. Я побыстрей опустил руку с телефоном и вытер лоб. Посмотрел прямо перед собой. Что там могут увидеть дети? Моё окно выходило сюда же, на балкон. И ничего, кроме неба и усыпанных белыми цветами веток я лично не видел. И какая, нафиг, гроза?! Вечер был совершенно ясным.
Не успел я подумать об этом, как хлесткий порыв ветра ударил меня по уху, неожиданно холодный. Я завертел головой. И понял, что не прав. Впереди было еще ясно, но с трех сторон наползали тучи, словно голодные кошки, которых кто-то позвал. Да и ветер усилился, он рвал ветви деревьев туда и сюда, явно поставив своей целью стрясти с них лепестки. Через некоторое время ветер все же определился с направлением. Теперь это был ровный и плотный восточный ветер, очень холодный и злой.
Не думайте, что я так уж хорошо знаю стороны света, просто мне с балкона всегда был виден флюгер в виде подзорной трубы, венчавший дом-корабль адмирала Бума. Вот я и выучил, где какая сторона, а ветер сейчас бил мне прямо в лицо.
В общем, я поспешил спрятаться в своей мансарде. Майкл и Джейн были уже там, и от их диких прыжков скрипел и подвывал мой старенький диван. Но я не стал останавливать детей – я бы сам и ещё не так прыгал, будь няня Кэтти моей няней. Как же хорошо, что она все же ушла.
– Эй, кто хочет пиццы? – вопросил я, и потряс телефоном, как шаман бубном. Пиццу, в конце концов, можно было заказать на дом. Никакая Контора меня не остановит, когда я хочу пиццу, да. Дружное: «Мыыы! Урааааа!» совпало с первым ударом грома.

Собственно, мне даже не пришлось ничего делать – лично я просто заказывал пиццу. Любимые племянники сами кинулись к окну, да ещё и распахнули его, едва комната озарилась всполохом второй молнии. Как и я, они очень любили грозы. Так что сразу после второго удара их любопытные мордашки осыпало частыми каплями дождя. Будь он из кофе – получились бы славные конопушки. И вдруг Джейн вскрикнула. Я едва поймал телефон, который выпустил от нового, мгновенного укола страха. Но в ее голосе не было боли, только изумление:
– Ох, Майкл! Смотри…
– Вот это даааа!
Я кинулся к окну. И обнял ребят за худенькие плечи, спинами прижимая к себе. Словно это могло их хоть от чего-то защитить… нагнулся, подбородком касаясь пушистых волос – колючего ежика Майкла и мягких локонов Джейн. Всмотрелся в небо. Мне хотелось видеть все так же, как видят сейчас они. И я увидел…
…Фигурка в развевающемся плаще, под огромным чёрным зонтом. Она словно была нарисована тушью на фоне ставшего серым неба, и ветер гнал её в нашу сторону, как огромный опавший лист гигантского дерева. Вот она пропала на миг в белой пена вишен… вот появилась вновь – на дорожке к дому, и зонт тащил её вперёд, как норовистая лошадка, а она, вспарывая подошвами туфель мелкие лужи, скользила за ним, как на лыжах. И все никак не могла его закрыть. Справилась она с ним, едва не врезавшись в дверь.
А через несколько секунд мелодично запел дверной звонок, и нам с ребятней пришлось срочно покинуть комнату, чтобы увидеть: а что же будет дальше? И, я вам доложу, мы не прогадали. Там было, на что поглядеть...

Впрочем, основной спектакль мы пропустили. Все дело в том, что хотя у лестницы на моей мансарде и оборудован отличный наблюдательный пункт, из которого видно холл, а, стало быть, и всех входящих, никто не стремился устраивать собеседование с новой няней (а кто бы сомневался, что это была именно она – агент Кобра!) прямо у нас на глазах. Эх, как всегда. Галерку везде не ценят! В общем, мы лишь успели увидеть, как фигура в длинном плаще сняла шляпку и тряхнула длинными промокшими волосами. И шляпу, и зонт у нее тут же приняла Элин, а миссис Брилл указала на дверь гостиной и величественно произнесла: «Проследуйте сюда, пожалуйста!».
Вообще-то миссис Брилл у нас отвечает за готовку, а не за приём гостей. Но у неё так хорошо выходит это самое «проследуйте», словно она дворецкий в черт знает каком поколении, да ещё и из фильма, а не из жизни. Так что Элин часто соглашается помочь миссис Брилл помыть посуду, лишь бы та помогла сопроводить куда надо какого-нибудь гостя. И я её понимаю.
Обычно гости так робеют от величия миссис Брилл, что с ними нет никаких хлопот – идут, куда сказано, как миленькие и ни о чем не спрашивают. Но в данном случае вышла заминка. Во-первых, пришедшая, никак не реагируя на миссис Брилл, быстро собрала свои блестящие чёрные волосы и уложила их в гладкую причёску с пучком.
– Совсем как бывает у деревянных кукол! – шёпотом восхитилась Джейн. Я, сказать по правде, ее восторга не разделял: распущенные волосы смотрелись лучше. Но тут случилось «во-вторых» – девушка небрежно скинула плащ на руки Элин. И я начисто забыл про причёску. Потому что это было «Вау!» – во сяком случае, именно так отреагировал Майкл. Я промолчал, но был склонен с ним согласиться.
Если вы, как и я, любите аниме – то вы легко можете себе представить, что так восхитило нас с Майклом. На незнакомке было длинное чёрное шуршащее платье – практически в пол (хотя, на мой взгляд, оно бы лишь выиграло, будь немного короче… чуть-чуть... раза в два примерно). При каждом её движении из-под платья мелькал подол белейшей нижней юбки, что, несомненно, было мило. Белый воротничок-стойка, манжеты белее снега и белоснежный фартук довершали образ идеальной горничной. Или идеальной няни, в данном случае.
Только после этого леди Совершенство проследовала в гостиную – прямая и важная. Словно у неё поднос на голове стоял, и она боялась его уронить. Негромко хлопнула дверь, и мы потеряли её из виду, о чем немедленно загрустили. Впрочем, вскоре я оставил племянников грустить одних – новый дверной звонок возвестил о том, что наша пицца прибыла, и мне надо было спуститься вниз, чтобы расплатиться.
Это было кстати. Моя сестрица вряд ли провозится с собеседованием меньше получаса, а двух непосед на это время надо чем-то отвлечь от мыслей о летающих на зонтах няньках в форме горничных. Да и самому стоит отвлечься. Что уж греха таить – я впечатлён ничуть не меньше ребятишек. Так что пицца сейчас – наш самый лучший союзник. На пиццу кто угодно отвлечётся, неоднократно проверено.
Проходя мимо гостиной, я услышал недовольный голос сестры:
– Хотелось бы взглянуть на ваши рекомендации.
– У меня правило – никаких рекомендаций.
Голос нашей новой няни (в собеседовании, по сути, вообще не было смысла, поскольку на «самое низкое жалование» охотников не много) мне понравился. Она говорила чётко, негромко и так, словно после каждой её фразы можно было вбить гвоздь, чтобы повесить плакат: «Моё мнение обсуждению не подлежит». Что ж, так держать, агент Кобра!

(Продолжение следует)

[Nita]

С пиццей мы справились быстро. Но так как я заказал ещё и картофель фри, и соус, то минут двадцать спокойного времени у меня все же было. Ну, вру, ладно. Всего пятнадцать. После чего два маленьких светловолосых стремительных вихря закружились по моей комнате, сметая все на своём пути. Дети просто не могли найти себе места: им было любопытно. Тогда я снабдил их биноклем и отправил обратно на лестницу – бдить. Бинокль у меня только один, и они с упоением за него ссорились, и, кажется, даже дрались. Пока снизу не донеслось:
– Значит, все улажено, мисс Поппинс?
– Почти… если, конечно, мне это подойдёт.
– Вы здесь, дети? – моя сестра, наконец, обнаружила, что за ними наблюдают. – Что вы тут делаете? Это ваша новая няня, Мэри Поппинс. Джейн, Майкл, поздоровайтесь.
Тут я не выдержал и тоже вышел из комнаты, оставив наведение порядка, которым уже было занялся, на потом. Моя сестра поднималась по лестнице, няня следовала за ней, а дети висели животами на перилах площадки, свешиваясь в низ. Так что я их немного придержал за футболки, чтобы не упали.
– Мы вам подходим?! – ещё успел крикнуть Майкл, а потом мои племянники вновь издали удивленный «оххххх…». А я совершенно не понимал, что их так поразило? Мисс Мэри шла по лестнице, вскинув голову, и смотрела на детей как-то нехорошо. Как снайпер через прицел. Мне лично это не нравилось, но уж точно не удивляло. Так в чем вопрос? Втянув на твёрдую лестницу детей, которые от изумления совсем было собрались потерять равновесие и начать учится летать, я, как и недавно у окна, наклонился к их головам, чтобы смотреть так же, как и они. И на миг встретился взглядом с Мэри Поппинс. Мир дернулся перед моими глазами. И я понял…

Теперь наше Совершенство не шло по лестнице, о, нет! Она невозмутимо сидела на перилах за спиной моей сестры и ехала вверх, презрев все законы физики. Это было красиво, странно и даже сказочно. Я бы проникся. Если б не работал в Конторе. А так… «Они прислали гипно-мастера, плохо дело…» – вот и все, что я подумал.
И дело, действительно, было плохо. Очень. Потому что гипнотизеров даже среди наших агентов крайне мало. И «бросают» их на самые сложные и опасные дела. У меня нехорошо заныло в животе. Но я решил оставить разговоры на потом. На ночь, например. А что? День незаметно перевалил далеко за середину, и, по сути, уже превратился в вечер. Детей отправят спать часа через три, а я уж это время я как-нибудь подожду.
– Майкл, веди себя прилично! – это, наконец, опомнилась сестрица.
– Я принимаю ваше предложение, – а это царственно обронила агент Кобра.
С таким видом, словно делает нам всем огромное одолжение. А, по сути, выбора-то у нее и не было. Приказ есть приказ, она должна была стать няней Джейн и Майкла – хочется ей того или нет.
– Ну… тогда – детская здесь. Знакомьтесь, а я вас оставлю – мне пора на заседание клуба женщин Вишневой улицы!
С чем моя сестрица и смоталась. Вечно она бегала по этим заседаниям. То зоозащитников, то борцов за чьи-нибудь права, то вот просто женщин. В чем она там находит хоть какой-нибудь интерес – я так никогда и не смог понять. Но на вкус и цвет все фломастеры разные, так что может быть сестра и приносила кому-то какую-никакую пользу. Хотя, как по мне, лучше бы она детьми с таким же рвением занималась. Тогда нам и вообще не нужна была бы никакая няня.
С некоторой ревностью я смотрел на то, как Джейн и Майкл только что хоровод не водят вокруг особы в форме горничной, запрокинув к ней свои лица, словно цветы к солнцу.
– Как вы пришли? – спросила Джейн. – Нам показалось, что вас принесло ветром.
– Так и есть, – ответила Мэри Поппинс. Она сунула мне большущую и тяжёлую, надо признать, старомодную ковровую сумку и обняла племянников за плечи, направляя их к детской. – Восточный ветер способен ещё и не на такие чудеса.
Мы вошли в детскую, и, повинуясь жесту, я поставил сумку на стул. Она моментально оказалась открытой, и в неё заглянули две любопытные мордашки:
– Тюююю! Да она пустая! – разочарованно воскликнул Майкл.
– Совершенно пустая! – грустно подтвердила Джейн.
– Разве? – рассеянно удивилась Мэри Поппинс и достала из сумки симпатичный фикус. Небольшой такой, всего с четырьмя листочками на стволе. Поставила его на подоконник, ласково проведя пальцами по одному из листов – словно поздоровалась с деревцем за «лапу». У детей округлились глаза. Вообще-то такой фикус без проблем поместился б в ковровой сумке, но она же была пустая!
– Знакомьтесь: это мой питомец. Фикус Микки.
– Как питомец?! Это же просто цветок!
– Почему вы не завели котёнка, хомячка или черепашку в коробочке?
– Это мой лучший друг: всегда доволен, не задаёт вопросов, и, как я – без корней.
– Как это – без корней?! – возмутился Майкл и потянулся, чтобы, вытряхнув фикус из горшка, продемонстрировать его корни. Но рука мальчика была молниеносно перехвачена, и он вскрикнул – скорей от удивления, чем от боли. Няня Кэтти никогда так с ним не обращалась!
– Он – мой друг, – сдержанно повторила Мэри Поппинс, и это прозвучало внятным предупреждением: «Не обижай его». – Корни у него, конечно, есть. Но они в горшке и не связаны с определенным местом. Посмотрите в окно. У вас есть любимое дерево в саду?
– Есть! Вон там, старая липа!
Дети уже забыли обиду, и окно было распахнуто в мгновение ока. Липу эту они очень любили за то, что она не вишня. Когда все деревья одинаковые на всей-превсей улице – это повод. А ещё за то, что в ней было дупло, и не простое. Если добраться до него и что-то кинуть, то это что-то скоро выскочит из другого дупла (или, скорей, просто дырки в коре) – у самых корней. Племянники могли бесконечно играть в эту игру, отправляя друг другу «волшебные» письма. Дерево было их почтой.
– Вы вырастете, уедете отсюда, да? И не сможете взять липу с собой – её корни глубоко в этой земле, и нигде больше она жить не сможет. Ведь если её выкопать – корни повредятся, и дерево погибнет. А я смогу перевозить это фикус куда угодно, всегда. Потому и говорю, что у него нет корней.
Джейн и Майкл задумались, глядя то на фикус, то в окно – на старую липу.
– Зато, если мы сюда приедем даже через сто лет, наша липа встретит нас! – выпалил Майкл. – Мы всегда будем знать, где она. А если вы свой фикус где-то забудете, то через сто лет не найдёте!
– Верно, не найду, – Мэри Поппинс закрыла окно, так как подоконник уже стал мокрым от дождя. – Но тут нет ничего грустного, ведь мы с ним оба свободны. И будем вместе, только пока хотим. Пока друзья. Ну, а вы? – и она испытующе посмотрела на детей.
– Что – мы? – говорить хором у них прекрасно получалось. Иногда.
– Вы будете моими друзьями? – девушка в платье горничной присела перед детьми, беря их за руки. Джейн за правую, а Майкла – за левую. И заглянула им в глаза. Киношная вышла сцена: в жизни так не говорят и не делают. Но дети в немом восхищении закивали головами, выражая полное согласие – кто бы сомневался! Может, именно потому, что никто так не делает? А ведь иногда – хочется. Ну, чтобы как в кино. Я встряхнулся, отгоняя ненужные мысли, и не удержался от «шпильки»:
– Эй! И вы забудете их, едва ваши корни вырвет ветер, чтобы перенести вас на новое место?
Не знаю, кто тянул меня за язык. Не стоит ехидничать с человеком, в чьей «пустой» сумке лежит разобранная снайперская винтовка. Да, ее не видно, но пока они там рассуждали о корнях, я успел сунуть в сумку руку и нашел там кое-что интересное. И не надо спрашивать меня, где я научился на ощупь узнавать отдельные части снайперской винтовки. Должны же у человека быть какие-то свои секреты?
Мэри Поппинс обернулась ко мне:
– Предлагаете мне забрать детей с собой, мистер Эй? – невозмутимо поинтересовалась она.
– Да боже упаси! – совершенно искренне ответил я, и по её губам скользнула тень улыбки.
– А откуда вы знаете, что он мистер Эй?! – возликовал Майкл, словно мое прозвище было великой и только что угаданной тайной.
– Не сложно было догадаться. Но вообще я про вас все знаю. И как кого зовут, и кто что любит.
– И вы от нас никогда, никогда не уедете? Правда же, Мэри Поппинс?! – Джейн схватила новую няню за руку.
Та помедлила с ответом, взглянула в окно:
– А чей это там дом напротив? В окне ещё торчит собака и смотрит на нас?
– А, это миссис Ларкс! А пса зовут Эдди. Ему скучно, потому что она не даёт ему играть с другими собаками, только с нами иногда!
Ловко же она меняла тему беседы, тут ничего не скажешь. Но для Джейн заданный вопрос был очень важен, и она не забыла о нем. Тряхнув мисс Мэри за руку, девочка спросила еще раз, со всей настойчивостью:
– Мэри Поппинс! Вы ведь от нас никогда, никогда не уедете?
– Хорошенькая была бы у меня жизнь, если б я всю её истратила только на вас, – хмыкнула та, рассматривая девочку. А потом перевела взгляд за окно. И сказала как о решенном: – Останусь. Пока ветер не переменится.
Думаю, в этот момент дети как никогда искренне пожелали, чтобы у нас все лето дули только холодные восточные ветра, несущие с собой дождь.
А я смотрел на окно мисс Ларкс. На этом окне никогда не задёргивали шторы – чтобы Эддичке не было скучно. И вся комната была как на ладони. Да и зачем это настоящей леди прятать от чужих глаз свою прекрасную, изящную, как комнатка крошечного кукольного домика, гостиную?
Только вот кукол не убивают снайперы. А миссис Ларкс это вполне грозило, насколько я мог понять. Причём – в ближайшую неделю. Обычно восточный ветер держится у нас именно столько.
И чем больше я обо всем этом думал – тем меньше мне нравилось происходящее. Сказка получалась какой-то уж очень недоброй. А раз так – стоит попробовать её изменить.
– А сейчас мы поиграем в увлекательную игру. Называется она «Кто быстрее соберёт свои игрушки?». Если я хлопну в ладони 2 раза – можно собирать. А если только один – вы должны замереть, что бы ни делали, и не двигаться. Штрафные баллы будем начислять значками, прикалывая их на вашу одежду. Победитель получит вкусное шоколадное яйцо с игрушкой! Начали!
Прозвучало два хлопка, и дети с упоением кинулись убирать комнату. Ну да, превратить докучливую обязанность в игру – мысль прекрасная. Хотя новой её никак не назвать. Я немного понаблюдал за племянниками и тихонько вышел. Мне было надо подумать. Очень-очень крепко подумать. А еще – подготовить к активации свою программу. Чтобы в нужный момент противным голосом пропеть шефу прямо в ухо (то есть, конечно же, в телефон): «Вот теперь я объявляю вам войну!». Ой, как же мне не хотелось этого делать...

Впрочем, довольно быстро выяснилось, что просто так провести за работой несчастные три часа мне не дадут. Буквально через час в мою дверь решительно постучали, и завертелось: искупать Майкла, высушить волосы Джейн, сварить детям какао… Вообще-то я и так иногда все это делаю, по своей, так сказать, инициативе. Но вот когда меня «припахивают» – быстро зверею. Ну, как и любой человек, наверное. Хотя, конечно, мисс Мэри имела все права мной распоряжаться – она же человек Конторы. И явно выше меня рангом. И все же поднос с горячими кружками исходящего паром какао я внёс в детскую уже на взводе. Готовый зарычать. Племянники это моё состояние хорошо знают и обычно молча и на цыпочках ретируются. Но что так же поступит и агент Кобра – этого ждать было глупо.
– Поставьте поднос на столик, мистер Эй, – прозвучал её невозмутимый голос.
Поднос брякнул о столик несколько громче, чем следовало бы. Какао расплескалось. Джейн и Майкл пискнули, как мышата, и прижались друг к дружке. Они сидели сейчас на нижней кровати – кровати Майкла. Джейн, как старшая, отвоевала себе право спать на верхней, едва я установил в их комнате это двухъярусное чудовище. Сидели в пижамках, чистенькие, пушистоволосые, ясноглазые. И у меня чуть отлегло от сердца. Пожалуй, рассмотри я их раньше, и брякать бы подносом не стал. Но – что сделано, то сделано.
Мисс Мэри обернулась на звук…, и я пропал. Она как раз зажгла свечу в меленьком фонарике с разноцветными стёклами. Разноцветные блики упали на ее волосы и щеки, в голубых глазах, спрятанных за длинными ресницами, зажглись искры. Как по волшебству загорелись и другие фонарики, развешанные по комнате. И мне уже не хотелось разгадывать, каким фокусом она воспользовалась, чтобы это сделать. И рычать тоже не хотелось.
– Вы прекрасны.
Честное слово, это не я сказал! Это опять мой бестолковый язык. Сам, без моего участия. Провалиться бы в гостиную, что ли… Но Мэри Поппинс лишь улыбнулась, принимая мои слова, как должное:
– Конечно. Ведь я – леди Совершенство.
Ну а потом все было хорошо. И даже просто здорово. Без шуток – редко в моей жизни выпадают такие тёплые моменты. Мы с детьми пили какао, сидя на кроватке Майкла, а Мэри Поппинс что-то наигрывала на клавесине. Честное слово, это был именно клавесин! Откуда он тут взялся? Я шёпотом спросил это у Джейн, и она глазами показала мне на ковровую сумку. Я сделал вид, что верю. Или и правда – поверил?
В тот момент я и сам не знал. И, в общем-то, не хотел знать. Пусть всего лишь часик абсолютной сказки и волшебства, правда? Потом разберемся и с винтовкой, и со всем остальным. Целая ночь впереди. А пока звучала музыка, и нам всем очень здорово молчалось. У детишек закрывались глаза, и Майкл уже сладко сопел у меня на коленях, а Джейн привалилась к моему плечу и сонно моргала.
Я заметил, что в детской прибавилось вещей. Например, появилась деревянная раскладная кровать, застеленная белоснежным хрустящим бельём, поверх которого лежал самый уютный в мире клетчатый плед. И вот эти самые фонарики. И торшер под желтым абажуром с бахромой. Из сумки все это появилось или нет, но нам с детьми все эти изменения нравились. Как-то уютней стало.
А музыка все звучала и звучала – тихая и красивая. «Как будто стеклянные шарики падают на хрустальное блюдо, и рассыпаются искрами» – сказала потом Джейн. А мне мерещились какие-то то ли давно забытые, то ли только что придуманные слова:

Всё, что было
Много лет назад,
Сны цветные
Бережно хранят.
И порой тех снов
Волшебный хоровод
Взрослых в детство
За руку ведёт…


(Продолжение следует)

[Nita]

Понедельник

Вы уже поняли, что ночью никакого серьёзного разговора между мной и мисс Мэри не состоялось? И несерьёзного тоже. Потому что всю ночь я дрых, как младенец, прямо на ковре в детской, у кровати Майкла. Хоть убей – не помню, как я уснул. Но факт остаётся фактом. И, в общем, хорошо, что на свете есть мобильные телефоны и шибанутые на всю голову друзья. Один такой друг и написал мне смс в самое подходящее время: в 5 утра. И сработала она ничуть не хуже будильника, хотя телефон у меня стоял только на вибрации. Но я вообще просыпаюсь очень легко. Непонятно, как я проспал всю ночь в детской… Наваждение какое-то.
Я сел на ковре и потряс головой, пытаясь хоть что-то понять. Дети дрыхли – я знал это, даже не оборачиваясь. Потому что отлично слышал ровное дыхание Джейн и сопение Майкла (у мальчишки увеличены аденоиды, потому он всегда посапывает). Вообще, за этот год я узнал о племянниках все. И сам вполне мог бы быть им няней (да, в общем, по факту – и так был). Но есть такое слово: «комильфо». Редкое, почти вымершее везде, кроме Вишневой улицы, слово. У нас тут для него создан заповедник. Мы его разводим, холим и лелеем. В общем, все должно быть комильфо. А это значит, что няней у детей должна быть особа женского пола, серьёзная, ответственная и строгая. А никак не раздолбай, подозрительно напоминающий хиппаря (ещё одно вымирающее слово, хотя для него тоже есть свои заповедники).
А вот, кстати, и эта самая особа. Сидит на корточках у приоткрытого окна, собираясь сделать «пиф-паф!». В смысле – целясь в окно дома напротив из той самой, нащупанной мной в сумке и уже собранной винтовки. Ага… это я удачно проснулся.
Первым моим желанием было тихонько позаимствовать у Майкла подушку и отправить её в полет по направлению к голове вышеозначенной особы. Но я поступил умно и по-взрослому: не стал этого делать. А лишь тихонько кашлянул. Мисс Мэри вздрогнула и замерла на миг. Затем… я только глазами хлопал. Её движения и правда были змеиными – текучими какими-то, мягкими, быстрыми и абсолютно бесшумными. Несколько секунд – и никакой винтовки нет и в помине, а наша совершенная няня чинно сидит на своей раскладушке, натянув подол ночной рубашки так, что открытыми остаются только маленькие пальчики на розовых ступнях. И укоризненно смотрит на меня своими синими глазами.
– Ваши глаза похожи на любимые стеклянные шарики Майкла. Вы знали это?
Миг замешательства. Опустились и поднялись чёрные роскошные ресницы.
– Нет, я этого не знала. Но теперь буду знать.
Совершенно спокойный ответ. Информация принята к сведению. И только. Мы говорим вполголоса, не пытаясь шептать. Дети все равно не проснутся: чтобы их поднять в такую рань, нужна пушка.
– И чем же помешала Конторе миссис Ларкс?
Пора брать быка за рога. В смысле – переходить к делу. Я сажусь прямее, обхватывая одно колено руками. Вторая нога вытянута, и её по-обезьяньи длинные пальцы почти касаются нежных пальчиков Мэри. Я не нарочно – как вы могли так подумать? Просто места тут мало, вот и все.
– Ничем.
Роскошные ресницы снова хлопнули, словно крылья бабочек. Интересно, бывают в этом лучшем из миров чёрные бабочки?
Я выразительно смотрю на ковровую сумку, гостью из прошлого, а то и позапрошлого века. А потом – на все ещё приоткрытое окно. Ветерок ласково треплет тюль, и, кстати, приносит нам запах росы и мокрой травы. Прекрасный запах раннего утра. Я не произношу ни слова. А зачем? Вопрос задан, и я готов подождать ответа.
Мисс Мэри морщится – это короткое, словно судорога, движение лицевых мышц на какую-то секунду делает ее почти некрасивой. Как бывает некрасив оскалившийся хорек, который в обычном состоянии очень даже милое животное. А потом коротко фыркает. Совершенно кошачий звук!
– Дело не в ней.
– А в ком?
– В её муже.
Я позволяю своей правой брови взлететь и скептически изломиться (каюсь – тренировался перед зеркалом, чтобы повторить это за шефом). Муж миссис Ларкс умер чуть больше года назад, и она едва успела снять траур по нему.
– Давно вас интересуют фамильные привидения?
И снова короткая лицевая судорога. Говорить ей очень не хочется. Но и не сказать – она это понимает – нельзя. Иначе я ведь могу что-то предпринять. Интересно, Контора задумывалась о моем физическом устранении? Вполне может быть. Тогда почему эта мысль скользит в моем сознании так лениво, и я не замечаю в себе ни малейшего желания как-то действовать, чтобы обезопасить себя? «И, Роб… больше доверия. Да?» Фразе шефа всплывает в голове, как блестящий пузырек воздуха в воде. Но я не успеваю о ней подумать, потому что мисс Мэри все же разжимает губы и уточняет:
– Точнее – в его внуке.
Мдя. Хорошо, что я сейчас не пил утренний чай – быть бы чаю на коленях и ковре. Да и поперхнулся бы. Интересные повороты делает этот сюжет. Поднимаю и вторую бровь (верней, перестаю её сдерживать – взлетает она уже сама). Изображаю предельное немое изумление. А что я ещё могу сделать сейчас? Даже что спросить – и то не знаю. Иногда пауза – наш лучший союзник. Собеседник сам додумает себе вопросы и сам же на них ответит. А что ещё нужно?
– Мальчишка – сирота.
Третьей брови у меня нет, и поднимать мне уже нечего. Остаётся округлить глаза. Ощущаю себя вытащенным на берег лупоглазым карасем. И так же, как карась, ни черта не понимаю. Слава всем существующим и выдуманным богам – моя собеседница догадывается об этом.
– Ланксы – крупный мафиозный клан. Как и мы, они долго не могли пробраться на Вишневую, не вызывая подозрений. Это получилось, только когда умер первый муж миссис Ларкс – банкир. Фамилию второго она так и не взяла, как видите – он сам настаивал на этом, так сказать, оберегая память о своём предшественнике. Очень скоро его тут стали называть мистер Ларкс, по привычке. Всего одна буква… ошибиться так легко. Особенно, когда тебя и не поправляют в ошибке.
Я, наконец, опускаю брови и потираю лоб. Дела… И уточняю:
– Так он умер, или просто сбежал, закончив дела?
Мисс Поппинс коротко усмехается, машет рукой:
– Умер, конечно. Тут можно не сомневаться. Но это вышло случайно – инфаркт, он, знаете ли, не спрашивает человека о его планах. А собирался-то он как раз тихо исчезнуть через год-другой. Вернуться в Семью, прихватив кое-какие документы вашего чудесного Адмирала. Сами понимаете, у человека в таком звании, даже и в отставке, могут заваляться в сейфе всякие интересные бумажки. А, может, и не только бумажки.
Мери вздыхает, опуская глаза:
– По нашим данным мистер Ланкс и правда полюбил свою случайную жену. И считал дни, проведённые здесь, на Вишневой, самыми лучшими в своей жизни.
– Но, при этом, все равно собирался бросить её и вернуться в Семью, выполнив задание?
– Да, собирался. Его внук ровесник Джейн. Самая крепкая гарантия возвращения, своеобразный невольный заложник. Он очень ждал деда. Ждал-ждал, да и сбежал искать. О смерти старика ему так и не сказали, как я понимаю.
Я складываю губы трубочкой, делая вид, что присвистнул. Мальчишка силен. Сбежать от таких профессионалов? Мери вздыхает, верно меня поняв:
– Мальчик – оборотень. Кстати, нет гарантии, что он весь прошлый год сюда не шастал, волчонка заметить в сумерках не смог бы никто. После смерти деда контроль усилили, конечно. Не удивлюсь, если пацана просто заперли, вот он и сбежал по итогу.
– Заперли? Но зачем?
– По сути, парень и сам смертник – кому нужны оборотни? Одни проблемы от них. Не знаю уж, почему его до сих пор не убрали? Чужая Семья – потёмки. Но теперь-то уберут точно. Потому что этот ребёнок вот-вот появится здесь. И наверняка наговорит миссис Ларкс много лишнего о деде и Семье. А за ним придут и те, кто захочет его устранить.
– Его... и миссис Ларкс?
– Вы быстро схватываете суть.
Я встал, скрипя всеми суставами, как старый рассохшийся стул. Подошёл к окну и всмотрелся в окно напротив. Там уже маячил Эдди – ему очень хотелось погулять. Может быть, у агента Кобры и нет корней. И ей просто вживаться то в одну, то в другую жизнь. То в один, то в другой дом. Но у меня корни точно были. Появились недавно. Здесь, на Вишневой.
Мои пальцы сжали подоконник. Бестолковая старушка ведь! Вечно сюсюкает над своей собакой и ссорится со своей экономкой – тоже бабушкой божий одуванчик. Что мне до них? Кто они мне?
– Вы со мной, мистер Эй?
Мэри Поппинс возникла рядом. Коснулась моего плеча своим – этакий дружеский толчок. Словно она моя младшая сестра. И я, конечно же, кивнул. Потому что добрые и бестолковые старушки, любящие кошек или собак, тоже нужны в этом мире. Без них он станет хуже. А ещё... Ещё я очень не люблю, когда обижают детей. Оборотни они там или ещё кто – неважно.

(Продолжение следует.)