Воевода

[Mich]

Художник я никакой

Наговариваете на себя, Нита. Скромность, конечно, украшает, но не до такой степени. Рисунки замечательные. И куклы тоже.

[Nita]

Наговариваете на себя, Нита. Скромность, конечно, украшает, но не до такой степени.

Да какая тут скромность... видеть "неправильность" линий и пропорций я могу, как могу и слышать фальшь в мелодии... а вот ни правильно рисовать, ни правильно петь не выходит. В силу того, что рисую я редко и только то, что лично меня цепляет, в рисунках, как говориться, "что-то есть". Но при этом они оооочень далеки от не то что профессионализма, но и просто от какой-то завершенности. Как и моя писанина, в общем-то. Бледная тень от того, что хотелось изобразить. Но рисовать люблю, и потому иногда все ж это делаю... Но, в основном, "отрываюсь" на занятиях с малышней ) вот там вполне мой "уровень" )))

[Lorenz]

видеть "неправильность" линий и пропорций я могу, как могу и слышать фальшь в мелодии... а вот ни правильно рисовать, ни правильно петь не выходит

"...И вот этот талант к анализу роковым образом оборачивается его неспособностью к синтезу". (С) АБС

[Nita]

Право на ошибку
Фестивальные дни слились в бесконечную карусель. Яркую, разноцветную, радостную. В своем, особом, и очень четком ритме жил пресс-центр. Спектакли, пресс-конференции, обсуждения жюри. Интервью со зрителями и актерами. И каждое утро, все 5 фестивальных дней – стопка свежих, пахнущих озоном, и теплых от принтера номеров. Перед первым спектаклем они стремительно расходились по залу. И каждый раз у Юльки замирало сердце – страшно! Они пишут о спектаклях, хотя и не театральные критики, не режиссеры, не специалисты. Просто зрители – ровесники актеров. Они высказывают свое мнение. Они открывают сердца, показывая, как именно отразился в тех спектакль. И потому им, каждому, не менее страшно, чем актерам. Они ведь тоже показывают свою работу. И эту работу оценивают.
«Кулиску» обсуждали. Каждый номер. И жюри, и режиссеры, и актеры, и обычные зрители. После спектаклей в фойе не раз возникали стихийные диспуты, вызванные материалами. Как-то так получалось, что мнение ребят из «Стрелы» частенько очень и очень сильно расходилось с мнением жюри. Авторам не раз приходилось объяснять cвою позицию. Но... почти всегда эти разговоры были добрыми. Как был добрым и сам фестиваль. Спросят – ответишь. Поспоришь, азартно доказывая. И, как правило, тебя если и не поймут, то хотя бы задумаются. И только однажды произошел неприятный разговор.
Ни Володька, ни ребята бывшего театра «Предел» на фестивале так и не появились. А вот Геннадьич приходил регулярно. Смотрел спектакли, активно критиковал их на обсуждении жюри. На правах начальства попробовал зайти и в пресс-центр, но Змей вежливо его выпер. Режиссер не успокоился. Юлька не раз видела, как он что-то втолковывает группе взрослых, тыча пальцем в «Кулиску». Но не очень вникала – что. А один раз он поймал ее за плечо:
– Кажется, ты сегодня дежурный редактор? Вот, это вам в номер.
Он или не узнал ее, или сделала вид, что не узнал – взгляд оставался острым, но равнодушным. Юлька пробежала глазами исписанный листок. И изумленно посмотрела режиссеру в лицо:
– Мы не станем это печать.
Она сказала это спокойно, ни чуть не удивляясь тому, что спорит сейчас «на равных» со взрослым человеком. Почему нет? Она ведь не на уроке сейчас, она работает. И именно это – работа, живое, серьезное дело – уравняло ее сейчас с собеседником.
– Почему? – кажется, он ожидал именно такой реакции. Спросил без удивления, но резко. С нажимом. И весь материал был такой же. Резкий. Злой. Давящий. С первого взгляда справедливый… Только у Юльки была своя справедливость. И она молча ткнула пальцем в строчку, что шла под названием «Кулиски»: «газета для друзей». И подобралась, ожидая боя. Словесной дуэли. Не нужной и выматывающей, но неизбежной.
– Прежде всего, вы газета фестиваля. Этот театр нарушил традицию, которой уже пятнадцать лет! Ни один коллектив, ни разу за все эти годы, не отказался от пресс-конференции. А они отказались! Не вышли к зрителям. И это «по-дружески»?
– Но они плакали…
– Не смеши меня! Плакали! От чего? Да, воспоминания девочки из послевоенного детского дома. Да, вставки из плохо отснятого видео – интервью с теми стариками, кто в нем был. И что? Этот спектакль и тяжелым назвать нельзя, так, водичка ни о чем.
– А они плакали.
– От чего?
Юлька постояла, подбирая слова. Она не хотела ему ничего объяснять. Но, как дежурный редактор, не могла не ответить:
– Наверное, от того, что это очень тяжело – хотя бы на полтора часа стать ребенком без мамы. Ребенком, который смог дожить до победы, до мирного и счастливого времени. Но остался без самого-самого нужного, что есть на свете. Без мамы. Без папы. Без их любви и защиты. У всех праздник, а у тебя горе. Такое большое, что из-за него не видно этого, самого долгожданнейшего, праздника. А надо жить. И все трудности, которые были бы ерундой рядом с любимыми людьми – они становятся размером с гору: не обойти и не преодолеть. А все радости, которые могли бы быть – их просто нет. Но надо жить.
Он помолчал. Отвернулся. И бросил:
– Ваша газета – это сплошной розовый сироп. «Ути-пути, сказочный мир театра». Кому это нужно? Почему вы не пишите то, что думаете? Вам запрещают?
– Но… мы пишем именно то, что думаем. Кто нам может запретить?
– Не знаю! Ваше начальство, наверное!
– То есть я? – мягко встрял в разговор неслышно подошедший Змей. И стоял, положив Юльке руку на плечо. Благожелательно улыбался, ожидая ответа.
– Может и вы!
– А давайте спросим у ребят? Юленька, ты не можешь написать то, что думаешь? – ехидные нотки в голосе Змея сорвали Юльку на мгновенную импровизацию. Она вздохнула. Покаянно опустила голову. Заскребла по полу носком кроссовки:
– Не могу…
– Почему?! – это они изумились в голос. Такого ответа не ожидал никто.
– Так не думается же… – очень натуральное шмыганье носом. – Я пыталась, но никак! Честно-честно, никак!
Змей опомнился первым. Задавил в себе смех, и поддержал игру, грозно сдвинув брови:
– Таааак… то есть ты сегодня еще ничего не написала?! И почему, позволь спросить? – а потом, уже нормальным голосом, добавил: – Юльк, что не так? Я понимаю, ты сегодня и дежурный редактор, и пресс-конференции ведешь. Может, устала? А?
Геннадьич смотрел на них, как на безнадежных больных. Но слушал. И Юлька постаралась объяснить. Задумалась, подбирая слова:
– Как раз из-за пресс-конференций. Они меня сбивают. Не успеваю переключаться. Слишком резко происходит перемена. В душе еще живут герои спектакля, я еще слышу их голоса, думаю над их проблемами, а передо мной уже сидят актеры. Они еще в костюмах своих персонажей. Но уже – другие. Каждый из них интересен как человек. Я так и не смогла привыкнуть к такому «превращению». Мысли путаются. Ты еще не осознал спектакль, а уже получаешь новую информацию – о театральном коллективе, о людях, которые занимаются в нем… И очень часто получается так, что просто не приходят на ум те самые вопросы, которые нужны. Точнее, приходят, но уже потом. Когда пресс-конференция давно закончилась. Каждый раз бывает очень жалко, что время уже ушло, и ответов не получить.
Змей задумался. Геннадьич, как ни странно, тоже. Он и высказался первым:
– Значит, именно тебе важней уйти сразу и написать о спектакле, пока он жив в душе. Помнишь тот танец? С огнем? Пока ты настроен на событие – все получается. Но нельзя быть настроенным на два события разом. И на спектакль. И на коллектив и его особенности. Просто выбирай, и все выйдет. Не пытайся «объять необъятное» и написать обо всем. Ведь и художник рисует человека не во всех ракурсах, а поймав какое-то одно выражение лица или движение. Одну грань. И через нее раскрывая остальное, а?
Он потер переносицу, словно смутился. И уже мирно сказал Змею:
– И все же газета у вас слишком добрая. Критики не хватает. Введите как «мнения», что ли. Можно ж давать «встык» два материала с разными точками зрения.
Смутился и Змей:
– Я просто боюсь…
– Чего?
– Ошибки. Когда выходит свежий номер, я всегда боюсь того, что что-то понял не так, как это задумал режиссер, и как хотели показать актеры. На занятиях я учу, что одна из функций журналистики – это влияние на массы. Значит, мое заблуждение может принять за истину кто-то еще. И не смотря на то, что говорят: «Сколько людей, столько мнений», я не имею права ошибаться. Одна неосторожная фраза может навредить целому коллективу. С другой стороны, сами того не осознавая, мы часто показываем режиссерам на их ошибки. И они остаются благодарны нам. Спасибо за совет. Мы с ребятами подумаем над ним.
Он коротко кивнул и слегка надавил Юльке на плечо, разворачивая девочку в сторону двери, за которой развернула свой временный «штаб» их редакция. Было нужно работать дальше. Но она вывернулась, обернулась. И повторила, глядя на все еще стоящего на том же месте Геннадича, тот же вопрос, что задавала недавно режиссеру «Синего краба»:
- Скажите… а вы бы напечатали в газете про то, кто был прототипам Карлсона?
Она не сомневалась в ответе. Совсем нет. Ей даже хотелось сейчас злого напора этого человека, его слов о том, почему напечатать такое просто необходимо. Его, именно его личной правды. Но он сказал совсем другое. Удивленно, и даже как-то растерянно:
- Ты про Геринга, что ли? Мдааа…
Потер худой подбородок, и обратился уже к явно смущенному чем-то Змею, переходя вдруг с вызывающе-вежливого «Вы» на деловое «ты»:
- Михаил, ты своих детишек вообще не учишь отличать правду от газетных «уток»? Это как понимать? Учти, я сейчас как твое начальство спрашиваю. Не хватало еще, что бы вы перепечатывали всякую чушь из инета, даже не проверив ее! А чуши там, сам знаешь, много.
- Как раз учу, - буркнул недовольный Змей. – А ты мешаешь данному процессу. Юлька сама должна была догадаться проверить инфу.
- Ааааа… ну я пошел тогда, что б не ломать твои «педагогические» эксперименты. - Геннадич шутливо раскланялся, снимая воображаемую шляпу. Но Юлька снова спросила, на этот раз – в спину.
- А… почему вы бросили «Предел»?
Худая спина, обтянутая тонким свитером, на миг закаменела. Потом недовольно шевельнулись плечи:
- Кто тебе сказал, что я их бросил? – он говорил о ребятах, а не о театре, как таковом. И это Юльку неожиданно и тепло обрадовало. – Просто замотался, дел было много с переходом на новую должность. Сейчас вот помещение в подвале отремонтируем, и пусть вселяются. Там и зальчик свой организовать можно. Да и просто – заняты ж все другие. Не выселять же какой-то кружок?
Он обернулся и подмигнул Юльке, уходя. Она потянулась в след, собираясь спросить: а что ж он ребятам-то все это не объяснил? Почему они ничего не знают? Но Змей снова придержал ее за плечо, словно прочел этот вопрос, витающий в воздухе. Сказал негромко:
- Старый директор был его другом. И не только другом – учителем. Тоже ведь режиссер бывший. Ты не знаешь, наверное, он умер на днях. Онкология. Игорь до последнего был с ним в больнице, почти месяц. И за этот месяц от него самого хорошо, если половина осталась. Не только о ребятах не помнил, но и есть забывал. Может, и в запой бы ушел, да не мог работу бросить. Очень во-время его сюда перевели. Ведь знали: никто лучше не продолжит дело старого директора, чем его любимый ученик. Только ему сейчас… тяжело. Болит. Но, конечно, он поговорит с ребятами. И, я думаю, скоро.
«А они давно знакомы» - растерянно поняла Юлька. А Змей продолжил:
- Идем? Работы-то море разливанное… и как все успеем, не представляю. А факты, кстати, всегда надо проверять. Любые. И особенно те, что из интернета. Лучше всего искать тр и независимых источника, и совсем хорошо, если хотя бы один из них "из другого лагеря". Но это я вам еще буду подррробнейше объяснять... Фестиваль кончится, и ты покопайся в этой истории, расскажешь ребятам, что узнала. Множить скандальные слухи да сплетни – это совсем не задача журналиста.
Девочка молча кивнула. А что тут скажешь? И они, конечно, пошли. Работы и впрямь было много. Но еще долго думала она про «право на ошибку». И вообще про все, что услышала сегодня. Думала, и непроизвольно куталась в широкий свой шарф, словно откуда-то тянуло ветерком. Вспоминая слова мамы о смерти подруги: "Жизнь продолжается. Только вот - словно форточку в сердце открыли. Сквозит..." Тогда, услышав, она удивилась такому сравнению. А сейчас и сама ощущала: сквозит. Хотя это было всего лишь отголоском чужой боли, чужого горя. Не своего. И все же... зябко.

Казалось бы, целый день спектакли да материалы. Прийти домой – и упасть. Но нет… сказка все равно звала ее. К компьютеру. К воеводе и менестрелю:
«Если привык к дороге – вещи умещаются в небольшую скатку за спиной. Это порой проще, чем собирать сумку. Одеяло, в него – самое необходимое, и компактный валик перетягивается ремнями. Одеяла у менестреля было два. Из сумки и мохнатой жилетки вышла «голова», скомканные как попало излишки вещей превратились во что-то, что издали было похоже на свернувшееся под одеялом тело. Девушка поежилась, заранее предвкушая ночной мороз, и притянула к себе за шею Лая... зашептала что-то в мягкое, пушистое ухо. Она ничего не боялась и ни в чем не сомневалась. Только внутри, под ребрами, было пусто. И бултыхалось в этой пустоте сердце, в отчаянных попытках найти опору.
Лай, очень вероятно, был заколдованным принцем. Или воином, что скорей. Чем не тема для баллады? Она споет ее. Когда-нибудь потом. А пока оставалось радоваться, что понимает он все-все. И раз хозяйка не хочет никого видеть – то и не надо. Мягко ступая по влажному от подкравшейся оттепели снегу, пес то замирал, то ускорял шаги. Его нос постоянно ловил запахи, быстро-быстро двигались ноздри. А может, сработал еще и ее дар влиять на вероятности, так понравившийся тому магу. Но людей они не встретили, пройдя между постов и между секретов, как по пустому полю. Даже особо и не таясь. А может еще и самоуверенность стала защитой. Идет человек спокойно, не спешит, но и не прячется. Значит – по делу. Ведь так?
Обнаруживший с утра пропажу непоседливого менестреля Руф лишь отчетливо скрипнул зубами. Разом на душе стало как-то пусто и холодно – как за пологом шатра. Одно утешало – менестрель будет вдалеке от боя. И он надеялся, что очень далеко. А втайне, где-то в глубине ворочавшихся, как медведь в берлоге, мыслей, он все же надеялся на следующую встречу. Выйдя из шатра и задернув рывком полог, воевода коротко рявкнул:
– Потешные мечи сбросить! Снарягу вычистить, оружие наточить, коням дать овса и питья в меру! Пополудни проверяю все!

А она к этому моменту была уже далеко. Далеко от лагеря. Но не от него. В той самой таверне, где встретились этой зимой. Почему-то казалось – так все-таки она рядом. Не ушла. И... может быть, он ее найдет. Потом. Когда минуют эти их «потешные» два дня. Только почему так тоскливо на сердце? Тоскливо и страшно. Растет у самого горла комок, давит, сбивая дыхание. И вот уже бегут по щекам слезы. Одна… вторая… третья. Лишь бы никто не увидел. Не понял. Да вроде и некому. Пуст зал. И все равно! Встать, и отойти к окошку. Тому самому, из-за которого когда-то следила за грозой. Упереться лбом в стекло, дыша раскрытым, как у рыбы, ртом. Чтобы не всхлипывать. И не удивиться, даже не вздрогнуть, услышав совсем не нужный сейчас голос сытого кота. Голос мага. Настолько не нужный, что поначалу она и не поняла, что он сказал. Только досадливо плечом дернула: «Отстань!» А потом слова повторились в голове. Еще и еще раз. И вдруг – поняла. Вцепилась пальцами в подоконник, сжимая тот изо всех сил. Качнулся мир. И то, что казалось правдой, вдруг осыпалось мелкими квадратиками. Потому что правда была совсем иной:
– А ведь ты бы могла его спасти… если б согласилась стать моим учеником. У каждого боя, даже самого безнадежного, есть крошечная вероятность хорошего исхода. Если только суметь ее вытянуть. Для того и нужны маги.
«Боя». «Безнадежного». «Боя». «Боя». «Боя»… Правда была так проста, что не понять могла только такая дурочка, как она! Бой! Его ждал безнадежный бой на смерть. Охрана границы. Удар вражеской армии, нарушение перемирия. Ожидаемое князем и им, воеводой, но не объявленное официально. Конечно, он не мог ей сказать, да просто права не имел! И «потешные бои» стали прикрытием. И – подготовкой. Он ее с собой-то потащил, потому что попрощаться хотел. Хоть чуть-чуть успеть побыть рядом. А еще – потому что боялся оставлять. Знал, что маг все равно найдет. Почему же она прежде всего подумала, что больше не нужна? Стыд обжег уши и щеки. Страх опалил сердце. Бой… когда? Завтра уже? Боги милосердные, что же делать?!
Прошло всего несколько секунд, а в ее голове успели родиться, вспыхнуть и погаснуть десятки планов. Кажется, оставалось только одно – кинуться в ноги этому самому магу и просить о помощи. Только вот что-то внутри твердело, словно стальной стержень и не пускало. Получилось лишь губы разжать, выдавливая:
– Раз я могу менять реальности, значит, могу и так спасти?
– Деточка! – он, кажется, даже обрадовался вопросу. Покровительственно похлопал по плечу. – Может, и можешь. Истратив весь свой дар, до капли. Так, что больше никогда не сможешь позвать грозу. Так, что твои песни перестанут трогать сердца людей. Ну, нет, может и тронут. Да только не изменят. А вот удача изменять начнет – раз за разом. Пока дело не кончится обычным для вашего брата исходом.
И он пропел, безбожно фальшивя, то, что она и сама пела не раз… пела и удивлялась, почему ее саму неизменно минует все самое страшное: «Золото – богатым, бархат – для вельмож… Бродяге-менестрелю под ребра ржавый нож…» Теперь она знала причину своей удачливости. Дар... магический дар. Наследие прабабки, видимо. Та слыла ведьмой.
– То есть, все же могу. – Бесстрастное движение мгновенно пересохших губ.
– Да, я знаю – тебе и дара не жалко. Маленькая дурочка. Только вот я же сказал «может». Чтобы позвать вероятность, надо о ней знать. А ты знаешь? Что именно может отменить их бой? Или изменить его исход? Ты сведуща в ратном деле?
– Нет…
Нет. Но это было уже не важно. Она даже не хотела думать сейчас над тем, что станет делать. Под окнами заржал конь – кто-то прискакал. И уж, конечно, оставит животное у дверей, а сам зайдет сюда, в таверну. Чтобы найти того, кто отопрет конюшню. Случай. Удача. Вероятность. Судьба. Потому что ей до зарезу нужен конь. Иначе – не успеть. А о том, что она станет звать и что вообще делать – хватит времени подумать и полпути».

[Nita]

Снежный вальс
Фестивальные дни имеют одну неприятную особенность – они быстро заканчиваются. Вышел последний номер, съеден традиционный торт и… Все. Вдруг оказывается, что ничего больше не надо делать. И это почему-то совсем не радовало Юльку. Да, она устала. Да, хочется спать. Но… как же так? Вот только что всё мчалось и неслось, вертелось и кружилось, вокруг было много интереснейшего народу, были спектакли и обсуждения, была работа над газетой. Только что рядом каждую минуту были друзья, и была заполнена делом и общением даже самая маленькая частичка времени и вдруг… Вдруг все кончилось. Оборвалось. Юльке было грустно. Настолько, что она потихоньку сбежала с вечернего чая, на котором Змей подробнейше разбирал каждую газету. Ей вдруг захотелось побыть одной. Побродить просто. Подумать. Как-то осмыслить все то новое, что успело случиться.
Был конец марта, но зима в этом году решила задержаться. Снова шел снег, но Юлька не замечала его. Шла, засунув руки в карманы. Смотрела себе под ноги. Вспоминала яркие, словно разноцветные детские рисунки, дни. И думала. На душе почему-то было неспокойно. Словно она замоталась и забыла о чем-то важном. Но… о чем?
Может, это оттого, что чуть не впервые за последние годы произошло с ней важное событие, а рядом не было ни Юрки, ни Володьки? Но Юрке она умудрялась писать свои впечатления по аське с телефона даже во время спектаклей. И уж конечно отправляла все смешные фразочки с обсуждений жюри. И все забавные выражение самых маленьких зрителей – тех, кто еще и в школу не ходил. В общем, было полное ощущение, что он прожил фестиваль вместе с ней, не смотря на то, что находился сейчас в другом городе.
Володька… вот он не появлялся в эти дни ни в аське, ни просто так. Не пришел ни на один спектакль. Или все же приходил? Порой она оборачивалась в зале, уверенная, что он смотрит ей в спину. Но взгляд не находил знакомой фигуры. А позвонить ей было просто некогда за эти дни! Или не так уж и некогда? И она просто забыла о нем, увлеченная новыми друзьями и новыми делами? А почему он он не пришел? Тоже забыл о ней, занятый проблемами театра "Предел"? Или просто не хочет больше быть рядом? Перестал ее понимать, ощущать?
Юлька усмехнулась, слепила снежок из сочащегося влагой снега и запустила его с размаху в ствол огромного дуба. Промазала, конечно. Надо бы придумать менестрелю имя. А еще перестать думать, как этот самый менестрель. Володька – ее друг. И это не может измениться. Иначе не было бы дружбой. Просто он был занят. Или ему плохо от того, что распался «Предел». А если человеку плохо – может же он побыть один? Вот. И нечего выдумывать глупости.
Она нырнула в маленькую калитку ограды, входя в городской парк. И вдруг замерла, запрокинув лицо. Снег падал мягкими пушистыми хлопьями. Он падал и раньше, но Юльке вдруг показалось, что она сменила мир, пройдя сквозь калитку. Потому что раньше она его, этот снег, не замечала. А тут – все было белым. Все было искристым. Все было воздушным. Совсем-совсем чистый, новенький, только что выпавший и закрывший всю грязь, никем не затоптанный снег. Белые-белые лучи фонарей. Крупные игольчатые хлопья – словно звездное небо падает! Особенно, если запрокинуть голову и стоять под фонарем, как стояла сейчас Юлька. И не могла понять – ты летишь навстречу этим сказочным звездам или они – тебе? Были включены динамики. И звучал вальс. Тот, кто его поставил, явно находился под таким же впечатлением от снегопада, что и сама Юлька. Вальс был мягким, воздушным, летучим и невесомым – как и все вокруг. Шаги по мягкой, лишь чуть скрипящей белизне были едва слышны. И совершенно невозможно было идти быстро. Она и не спешила. Фонари светились волшебными звездочками сквозь деревья. Вальс наполнял парк волнами… И последний уже, мартовский снег кружился в этих волнах, подхваченный музыкой, как ветром. И среди этого кружения она вдруг опять ощутила взгляд. Обернулась – так, что колоколом встало весеннее ее, легкое пальто. Уже зная, кого увидит. Угадав. Теплом запульсировало запястье, с которого она так и не сняла ту ленточку, подаренную «Синим крабом». Володька подошел, больше не прячась. Проворчал, глядя в сторону:
– Так и знал, что нельзя тебя одну пускать на эти дурацкие занятия и чаи. Ходишь потом одна по темноте! А если обидит кто?
И он прочно взял ее за руку. Как раньше брал, у темной аллеи на выходе со школьного двора. А Юлька молчала и улыбалась, стискивая его пальцы своими - холодными и мокрыми. Вот теперь ее мир опять был целым – встала на место очень нужная его часть. И больше не потеряется.
– Ты где пропадал-то? Совсем меня забросил! – она хотела сказать это ворчливо, а получилась – как у обиженного дошколенка, и он снисходительно объяснил:
– В апреле, на день космонавтики, бывает большой фестиваль фаерщиков. Ну и мы заявку подали. «Предел». А там, чтобы попасть, надо отбор пройти. Вот и замотался – пока подготовили танец, пока показали. Ну, а у тебя что нового?
По его тону, по взгляду, в котором не было и толики грусти, Юлька поняла: Генадич нашел время поговорить со своими учениками. Кончилось для театра "Предел" и лично для Володьки изматывающее душу ожидание и беспокойство. И не надо сейчас об этом спрашивать. Зачем, если и так все ясно? Успеют еще поговорить, потом. А сейчас... сечас лучше о другом. И она только улыбнулась в ответ на его слова. Радостно, замеяя этой улыбкой банальное: "Какие вы молодцы!" И Ладька заулыбался в ответ. Тогда она шмыгнула носом, совсем по-детски. И позвала его почти жалобно, заглянула в глаза:
– Лааадь... Ладька? Знаешь, а я дописала «Воеводу». Ну… не дописала. Пока только додумала, – помолчала, раскачивая их сцепленые, переплетенные пальцами руки. И выдохнула: – Хочешь, расскажу?
Сейчас ей казалось, что, рассказав, она завершит эту историю. Эту сказку. Поставит точку. И этот летучий от снега сказочный вечер был самым правильным временем, что бы сделать это. Было немного грустно: окончание придумалость так же неожиданно, как и закончился фестиваль. Вот сядет она сегодня за комп, аберет эту страничку текста... и что же, больше ничего не будет? Воевода и Менестрель перестанут жить в ее мыслях, не станет обсуждения новых фрагментов сказки в пресс-центре? Как такое вообще возможно? Но сквозь грусть она ощущала: пора. Так надо.
И Ладька понял, угада ее мысли. Очень серьезно кивнул, потянув ее за руку дальше - чтобы неторопливо брести сквозь снег, покачивая руками. И шепнул:
– Рассказывай...

«Место для битвы было выбрано. И сейчас Руф из-под ладони обозревал окрестности кургана, который обтекала закованная нынче в лед речушка. Где-то вдалеке темнела дубравница, в которой расположилась засадная сотня всадников. Прямо перед воеводой на склоне кургана из всего полка были видны лишь два десятка мечников да десяток лучников – остальные же были рассажены по схронам и должны были ударить в самый подходящий момент. Руф надеялся, что самый лютый враг противника, неизвестность, сможет хоть как-то уменьшить их потери. Даст шанс его людям выжить. Не всем. Но все же. Разум холодили отрешенные мысли, словно легкий ветерок с поземкою проникал и туда, прямо в голову. И воевода пнул напоследок отлетевшую от костра веточку. Та, кувыркаясь, угодила прямо в пламя, мелкое и не чадящее, дабы своей искоркой внести вклад в Перуновый дар. Вдалеке уж изогнулась линия горизонта – то над движущимися ордами поднимался теплый воздух их дыхания, предвещая близкую сечу. И Руф встал, обхватив рукоять нагайки и положив ладонь на навершие эфеса сабли:
– Так тому и быть...
Стук копыт о мягкий, осевший снег был почти и не слышен. Он отдавался в висках, как стук собственного сердца. Но через какое-то время заржал конь – звонко, призывно. Заставляя обернуться всех. Что такое? Посыльный от князя? С какими вестями? Дурными или... добрыми?! Но конек был один. Запаренный до влажности слипшейся шерсти. До того, что от седла шел парок. Но – один. Только убегали в сторону, обходя курган и воеводину охрану, две пары следов – собаки и человека. Гадать, кого принесло, не пришлось. Все было слишком понятно. Понятно еще до того, как раздался срывающийся крик:
– О чем ты подумал? Скажи! Сейчас – о чем подумал?!
Ей, вывалившейся на вершину кургана в обход его постов тяжело дышащим, взъерошенным комком, было очень важно знать – какие вести мог привезти несуществующий посыльный. Очень-очень важно. Но вот нужные, четкие слова куда-то вывалились из головы. И, растирая снегом красное, обстеганное ветром лицо, садясь в этот самый снег рядом с серой, вывалившей язык собакой, девушка спросила снова:
– Скажи! О чем подумал?
– Уже не важно... Ворог на подступе... – рассеянно пробормотал воевода, удивленно смотря на менестреля. И тут страх, как молния, пронзил его с головы до пяток. До того, что не выдержал. Сорвался на крик:
– Уходиии!!! Сейчас же!!! Уходиии!!!
– Важно... – выдохом. Почти ложась на огромную псину, обняв ту за морду. Чуть не плача от напряжения последних часов и облегчения, которое настигло сейчас. Вот. Вот он, тот крик. Которого ждала и боясь. А в нем и нет ничего страшного. Ничего, о чем ей думалось. Только забота о ней же.
– Важно. Если б не я, а посыльный князя? Что он мог привезти? Ну? Быстро... ответь!
– Ничего он не мог привезти! Только напутствие держаться подольше, но сие и без него понятно! – рык воеводы спугнул стаю ворон в дубравнице. – Уходи сейчас же!!! Ну как ты не понимаешь... Уходи! – и жест рукою в сторону града князева подтвердил слова Руфа.
– Никак не понимаю.
Она пожала плечами. А что еще могла сказать? «Я не хочу без тебя»? По-детски как-то. Вот и промолчала. Вывернула голову, вглядываясь туда, куда до того смотрел и воевода. Как? Неужели нет ни одной лазейки? Никаких вероятностей, кроме этой – боя?
– Черрррт... – почти рыкнула, закусив губу. И глядя на вражескую армию. Ну... неужели вот прямо ничего? Может же быть, что им могли дать приказ отступать? Вот сейчас остановятся... а потом... Ей представился отлив. Как уходит вода, обнажая камни. Сидела, вцепившись в собачью шерсть. И представляла – изо всех сил. До боли в висках. До темноты перед глазами.
Он без слов понял, что она имеет в виду. И притопнул сапогом о хрустящий наст, в бессилии. Не было ему иной судьбы, как погибнуть. Потому что:
– Здесь, – он указал вниз, – наша земля. Понимаешь, наша! Мы, ты, я, они – здесь живем. Там, – он показал в сторону тоненькой чернеющей полоски на горизонте, – враг! Он придет, и не будет нас, тебя и меня. Не будет жить никто. Ясно? Отступать – это смерть. Не токмо нам смерть, мы воины! Смерть всем! Многим. Очень многим! Нельзя, понимаешь? Не смогу быть с тобой.
– Но могут же отступить и они... ведь могут? Если будет приказ? Это же… есть же такой шанс? Хоть маленький? Самый крошечный?
Жалобно это прозвучало. Не смотря даже на то, что она ощущала, что это возможно. Потому что по капле уходили ее силы. Если верить магу – вместе с даром. И ладно, не нужен ей этот дар! Пусть весь изойдет на эту, одну-единственную вероятность. Пусть только одни раз случится так, как она хочет! Будут другие бои? Пусть будут. Она к тому времени сумеет убедить воеводу в том, что должна быть рядом. И научится быть рядом так, чтобы это помогало, а не мешало. Ей нужно только время. Только чуть-чуть времени... отсрочка. Хотя бы до лета. Пусть не будет дома, пусть песни будут получаться не всегда, пусть не станет магом – неважно. Только бы не заставили уйти сейчас. Только бы именно в этот раз смерть отступилась без боя, сама. Случайность, задержка, отсрочка... отчаянное желание, до горячих капель из глаз. До пустоты внутри. Словно сжигал там, у сердца, невидимый костер. Все, все силы переплавляя в одно: «Пусть станет, как я прошу!» И от полной безнадежности – выдох:
– Так ведь может быть! Посмотри! Они УЖЕ уходят! – надеясь, что если не хватает только ее дара, ее веры и удачливости – то хватит их. Общей. Что вместе, хоть на секунду поверив в одно и тоже, они изменят судьбу. Изменят реальность.
И вышло! Вышло ведь... Поверив если не словам ее, то тону, Руф напряженно всмотрелся во вражьи ряды. Сначала ничего не менялось. А потом… те и правда стали разворачиваться. Звонко пропел рожок, давая сигнал к отходу. Словно сама судьба отступилась: «Не в этот раз».
– Белояр! Коня – и к князю! Весть дашь, что вражина пока рубежи не переходит! – рыкнул Руф и в сердцах скинул на снег рукавицы. Разом перегоревшая ярость ратников могла быть хуже тягостного ожидания боя.
Правда, теперь с ним опять была Менестрель. Хоть это хорошо. И Руф вымученно улыбнулся:
– Садись к костерку, а то ж с дороги и простыть недолга... – он протянул ей руку, помогая подняться. Притянул к себе. А дальше... Дальше опять рявкнул стражникам, что б хворосту поднесли до костровища. А не стояли, пялясь.
– Не быть мне магом... Может, все же выучиться шить? – она вернула ему улыбку, хотя день все еще был серым. С уходящим даром сгорели силы. Но это ничего. Это как-нибудь пройдет. Потом. Главное, что на это «потом» теперь есть время. – Или тебе ехидные песенки больше по нраву, чем вышивание? – уточнила со всей серьезностью. Грея нос о его ладонь.
Руф, смеясь, обхватил менестреля. Прижал к себе. И, быстро ероша волосы на макушке той, проворчал, как медведь: – Все будет хорошо... и скажи, наконец, как тебя звать-то?
– Санди… Санька... – словно колокольчик звякнул.
– Ну, добре.
Мир постепенно обретал краски и звуки. Хрустел снегом и пахнул весной. И был он, несомненно, не лучшим в их жизни. Но главное, что он так и не стал последним. А значит, будут и совсем иные дни».

[Nita]

Так закончилась вторая часть "Воеводы"... и опять мы думали, что это все. Что мы дописали.
А потом... потом было лето 2014 года, и долгая тишина. Человек, писавший за Руфа и дядю Мишу, вдруг пропал. Не отвечал на смс, не появлялся в аське. Живем мы далеко друг от друга. И большую часть времени друг для друга и сами - вымысел и сказка. Буквы на экране, которые почему-то складываются в слова. И не узнать, что там, "по ту сторону экрана", если случилась беда. Или не беда, а просто так... сменились интересы. Говорят, никакая дружба не живет долго на большом расстоянии.
Чтобы заглушить беспокойство я взялась за "Воеводу" вновь. Вводя в него новых героев, так как ни за что бы не стала сама писать ни за Руфа, ни за дядю Мишу. Но в августе стали приходить короткие смс с незнакомого номера: "Все в порядке. Занят. Много работы".
А потом пришло и письмо: "Знаешь, мы словно напророчили, когда писали о Руфе, о том, что он был вынужден скрывать от Менестреля подготовку к боям. Так что можешь вспомнить о дяде Мише: мне есть, что тебе о нем рассказать..."
Так начала складываться третья часть "Воеводы". И вот, вроде бы, и она подходит к концу. Последняя? Наверное, так. Для Юльки в этих истоиях пройдет около трех лет. Она очень изменится. Изменились и мы, пока писали и жили - для нас-то прошло около 5 лет в общей сложности. Наверное, иным, не таким, как вначале, будет и стиль. Очень надеюсь завершить "Воеводу" до НГ ) Но - как выйдет. Хотя почти все уже написано, некоторых фрагментов и "склеек" все еще не хватает... Наверное, ни одну вещь я не писала так долго. ) И вряд ли когда-то буду )

[Nita]

ВОЕВОДА. ГАМБИТ БРОДЯЧИХ СОБАК

Случайный случай
Говорят, случайностей не бывает. Вообще. Ни что не происходит просто так, «ни зачем». Вопрос лишь в том, как вы сможете воспользоваться тем, что с вами произошло. Любой случай – узелок. Сплетает его прях Судьба. Но на сколько и как затянуть «ниточки» решаем мы сами. Порой даже и не подозревая о том…
Именно такой вот «не случайный случай» и свел меня с Князем. Мы столкнулись руками, потянувшись к одному и тому же зеленому, коленкоровому корешку книжки со стертыми белыми буквами. До того и я, и этот светлоголовый, весь какой-то выгоревший на солнышке мальчишка, топтались рядышком, смущенно осматриваясь. Библиотека. Да еще такая вот... допотопная вся какая-то. Никаких каталогов, только десяток полок разгороженных узкими, не разминуться, проходами. Делились книги как-то совершенно бестолково: «Для малышей», «Детективы», «Стихи», «Любовь» и, почему-то, «Иностранное».
Вот у полок с последним разделом, где в кучу были собраны Хэмингуэй, Хайнлайн и Гарсиа Лорка я и замерла в растерянности. Взгляд метался по сбитым на бок, потрепанным корешкам, и не мог ни на чем остановится. Из-за поворота этого книжного мини-лабиринта шагнул мальчишка. Я мельком провела по нему взглядом, от прозрачно-голубых, холодных каких-то, глаз до песочного-серого костюмчика. Остановится глазам и тут было решительно не на чем. Тем более что он и сам отвернулся от меня. Хмыкнул. В этом звуке мне послышалась насмешка, и я вернулась к разглядыванию книг, чтобы побыстрей уйти. Было надо что-то выбрать. Что-то такое, чтобы можно было читать в шуме пятиместной палаты санатория, не особо сосредотачиваясь. Что-то знакомое, но не ставшее не интересным от этого. И вдруг я увидела белые буквы на зеленом фоне. Рей Брэдбери. То, что нужно! Рука потянулась к книге... и пальцы столкнулись с чужими ледяными пальцами.
Мы разом отдернули руки, отшатнулись. Опять встретились глазами. И... улыбнулись. Мальчик отошел в сторону на шаг. Отшагнул, я бы даже сказала. Светски наклонил голову, чуть развел руками:
– Бери, я себе что-нибудь еще найду.
– Спасибо... – я прижала к себе выдернутую с полки книгу. Странный он был. Двигался слишком мягко, легко. Слишком изящно. Словно в танце. Слишком прямой была спина, слишком развернутыми назад – плечи. Слишком-слишком-слишком… Мне по-прежнему хотелось от него поскорей уйти. Сбежать даже. Но закончить вот так сразу разговор было как-то неловко. Я переступила с ноги на ногу, и одернула саму себя: как в детском садике. Глупо смотрелось, особенно рядом с ним. Встала прямо, но и так вышло плохо – словно солдат на вытяжку. Сердито завела руки с книгой за спину. Да ну, что еще такое? Я – это я. И какая разница, какая я там и как стою? Глупости какие! Опять взглянула на мальчишку, сердито. Мы встретились глазами. Секунда. Другая... и мой взгляд вильнул вниз от этих родниковых, чистых и холодных глаз. Уперся в пол, скользнул вновь к книгам:
– А вот, смотри... – сказала я торопливо, присаживаясь на корточки. И потянула с самой нижней полки точно такой же зеленый томик, только еще более затертый. – Здорово, да? Тебе, и мне.
Две книги лежали на моих протянутых ладонях, словно на весах. Я покачала их туда-сюда: «Бери?» И он взял ту, потрепанную. Провел пальцем по лопнувшему у корешка шву, словно пожалел, погладил. И я больше не смущалась. Я просто рассматривала его. Или даже не так. Мгновенным уколом, вибрирующей иглой, входило в меня понимание – я хочу продолжить сказку о Воеводе. Я знаю, чувствую, чую, я прямо вижу, что именно написать дальше. Пусть это одна единственная сценка. Пусть я не понимаю еще, чем она станет, как отразится на сюжет. Но она пришла, сама. Как я того и хотела. Я ведь почти на пол года забросила начатую когда-то писанину. И, как мне казалось – навсегда.
А теперь вот перед глазами была вовсе не библиотека, а ночное поле. Колыхалась трава на ветру, черными силуэтами вырисовывались на фоне светлого, прозрачного какого-то неба, четверо всадников. Трое взрослых, и мальчишка. В свете взметнувшегося костра сверкнули нашитые на одёжу самоцветы. Не простого рода юнец. Княжич.
Мальчишка спрыгнул с коня. Опустился шагов за пять от костра на одно колено, замер, вглядываясь в пламя. Молился? На миг в памяти мелькнул Володька. Он так же теперь сидел у огня перед каждым выступлением на своих фаер-шоу. И я любила смотреть, как меняется его лицо. Поэтому уже знала, как, какими словами написать и о лице юного князя. Пальцы аж запросились к клавиатуре. Но тут не было компа. Да и запретили мне за ним работать. На долгий-предолгий срок. То есть, минимум на пол года. Впрочем, когда я слушалась запретов?Попробовать, что ли, на телефоне набрать?
Я встряхнулась, вставая. Еще раз провела глазами по незнакомцу. Неприметный. Или просто хочет быть таким? Странный... очень, очень странный. Мальчик, живущий в моем воображении, принял кубок от седовласого старика, чье лицо было обезображено рубцами от старых ожогов. Кивнул ему с долей почтения, что-то выслушивая. Я ощутила запах трав и горьковатый, сумеречный какой-то вкус отвара, когда он сделала глоток. Услышала, как покатился по траве отброшенный кубок. И вздрогнула, когда мальчик, коротко разбежавшись, прыгнул через костер, превращаясь в апофеозе прыжка в волка...
Именно в этот момент мальчик, стоявший передо мной, усмехнулся, глядя мне прямо в глаза. Так, словно мысли мои прочел. Или нет. Так, словно в увидел в моих зрачках и тот костер, и беззвучный отчаянный прыжок тонкой, словно углем нарисованной на фоне пламени фигурки. Я вздрогнула, готовая отшатнуться. Ощутившая себя – мгновенно – перенесенной в фильм ужасов из обычной жизни. Но мой визави уже отвел глаза. Молча, словно меня и не было рядом, прошел к библиотекарше, записать книгу. И исчез в ярком проеме распахнутой двери – выпрыгнув из сумрака библиотеки в лето. Через все ступеньки. Мягкий удар звериных лап в моей голое и звонкое «щелк» сандалий за дверью слились воедино. И не хотелось мне уже читать, даже и Бредбери. Зато дико, до стона, хотелось понабирать. Текст рвался наружу... только вот я еще не знала, зачем он в «Воеводе».

…Трое ехали через ночь. Нет, четверо. Но четвертый, гибкий и тонкий подросток, почти ребенок, был едва различим. Терялся на фоне рослого воина, перед которым сидел, развернув плечи и вскинув голову – упрямо и гордо. Иногда только вспыхивали под лунной искорки каменьев на рукавах, да в тонком обруче, что легко лежал на густых, упругих волосах. Остальную фигурку скрывал плащ, окутывал темнотой. И не видно было, что мальчишкины заведенные за спину руки скручены веревкой в запястьях. Да и глаз, прищуренных и ощетиненных колючими ресницами, было невидно за упавшими поверх обруча прядями.
Юного всадника звали Юрг. Иногда он шевелил руками, напрягал запястья. Веревки мешали. Нет, не так даже. Они раздражали! Злили… Жгли. И, главное, он совершенно не понимал, зачем его связали? Там, на дворе, когда только седлали лошадей, он так и спросил, глядя на веревку, двумя кольцами сложенную в пальцах крепкого воина, словно на живую змею – и со страхом, и брезгливо:
- Но… зачем? Я еду с вами по своей воле!
- Так надо, княжич. Потерпите.
И… он не посмел спорить. Смутился, что ли? Ведь до этого дня его никто не кликал так: княжич. И не было у него такой красивой, прочной одежды. Да и волосы поддерживал не золотистый обруч с камушком, а обычный кожаный ремешок, а то и обрывок тесьмы. И сейчас пареньку казалось, что он самозванец, и это вот-вот станет понятно всем. И все закончится! Все вот это, так похожее на сон!
До этого дня почти все обращенные к нему слова были бранью. До этого дня он не знал, кто его отец. И, самое главное, до этого дня он постоянно боялся. Нет, не других. Что ему другие? Себя… Своей злости, что накатывала и затмевала разум. Своих превращений по ночам. Своей связи с луной. Жестокости к другим. Всего того, что просыпалось в нем неумолимо, не спрашивая, а хочет ли он сам-то быть ТАКИМ?
И вот все изменилось. Недуг его оказался не постыдной тайной, да и не недугом вовсе, а отличительной особенностью. Меткой, если хотите. Знаком княжеской крови… И не несчастья сулил этот знак, не жаркий костер и мучительную смерть, как всегда казалось Юргу. Нет! Вовсе нет! Он, обычный помощник лекаря, станет воином и защитником. Он научится контролировать и злость, и оборотничество. Он, Юрг, до сих пор возившийся с бинтами и склянками, станет героем. Голова кружилась от таких перспектив, и мир плыл перед глазами.
Вот потому-то он и дал связать себе руки – ровно во сне был. И не замечал по началу ни жгущей веревки, ни самого пути. Но время шло… и радостное изумление отступало. Накатывала знакомая злость. И паренек держался из последних сил, чтобы не выказать ее. Не хотел показаться смешным молчаливым и суровым своим спутникам.
Нужно было терпеть… нужно было терпеть и ждать. Всего одна ночь. От него только и требовалось, что продержаться до рассвета – их путь был далек, а время встречи предоределено древним ритуалом. Как и та веревка, вымоченная в настое 7 трав, что сейчас стягивала его руки.
Всадники ехали через ночь. И путь их лежал до рассвета. Встреча была назначена именно тогда. Перед самым восходом солнца, в час, когда холод сильнее всего сжимает спящую землю, и вырастают на траве колючие иглы инея. А сейчас было почти тепло. Время едва перевалило за полночь. Еще почти не болели связанные руки Юрга, и еще не ощутил он в полной мере как сложно, почти не выносимо это вот, первое из его испытаний.
Иногда позвякивали о камень подковы коней, идущих почти шагом. Редко-редко вскрикивала где-то ночная птица. Тишина окутывала троих людей, что ехали через ночь. Четвертый, Юрг, не былчеловеком. Он был Э'вейем. Оборотнем-волком. Пасынком Князя, чей род сумел даже из проклятия извлечь выгоду. Непобедимо было княжье войско. Но мало кто знал, что в самых отчаянных боях первым шел в атаку воевода с совсем небольшой группкой воинов. И каждый из них стоил десятерых… потому что умел обращаться в неистового, жадного до крови зверя. Зверя, что не ведает ни страха, ни жалости…

Терпеливо ожидая, пока библиотекарша запишет и мою книжку, я невольно и бездумно скользнула взглядом по ее списку. «Юрий Князев, Брэдбери, «Избранное» – сообщили мне круглые буковки ее кудрявого, четкого подчерка. «Князь…» – моментально толкнулось в голове. «Княжич…» Потом я узнала, что его так и звали. Князь. Причем куда чаще, чем по имени. Или окликали коротко: «Юрг!». Хоть логичней уж «Юрк», вроде как. Но вот… теряла мягкость буква «к» в его случае. Ему вообще не шло ни что мягкое. Даже взрослые обращались не иначе как «Юрий». Странная штука, имя. Мой Юрка были именно Юркой. Веселым и надежным другом. Маленький его тезка в «Стреле», улыбчивый и круглолицый мечтатель, был – Юрчик. Ни одного из них я бы не смогла назвать «Юрг». Просто не вышло бы, не сказалось. А этот, Княжич, был, несомненно, Юргом.
Все это я узнала уже потом. Даже не на следующий день. Но когда я уже дома вспоминала лагерные деньки, мне казалось, что я знала о нем все и сразу. С первого взгляда.

Надо сказать, мне тогда было чуточку обидно, что встреча была такой короткой. Хотелось понаблюдать за мальчишкой. Может быть, «спыхнут» перед глазами и другие сценки? И я лучше пойму, как вплести в сюжет «Воеводы» ту, первую? Так что, спускаясь по скрипучим деревянным ступеням библиотеки, я собиралась пойти побродить по территории, найти его. Но Юрг никуда и не уходил. Обернулся на звук моих шагов. Сказал, глядя куда-то мимо моего уха:
– Интересно, а это и верно вот так?
Протянул книжку, отчертил пальцем строчки. И мне пришлось подойти, останавливаясь почти вплотную. Всмотреться в текст:
– Разве когда любят, то ненавидят?
– Вот осел. Еще как!
– Наверное, это потому, что любовь делает тебя беззащитным. Вот и ненавидишь людей, потому что ты перед ними весь, как на ладони, такой как есть. Ведь только так и можно. Ведь если любишь, то не просто любишь, а ЛЮБИШЬ!!! – с массой восклицательных знаков...
«Электронная бабушка». Я любила эту вещь, и помнила эти строчки. Но никогда не задумывалась, насколько они верны. Так что сейчас лишь неопределенно повела плечом: «Не знаааююю». И тут же ощутила – нет, знаю. Верны и не верны разом. Я люблю папку, но я еще и верю ему. Ему. В него. Это важно. И даже если он сменит мирную работу программиста, и снова станет военным, опять попадет в «горячие точки» – я пойму его. Так надо его душе, даже если моя при это и сожмется от страха. И уж, конечно, я не боюсь быть при нем собой. Еще чего! Это ж папка! Я не боюсь быть собой и с Юркой. Он понимает меня раньше, чем я успеваю перевести мысль в слова. А вот… с Ладькой? Сердце толкнулось в ребра при этой мысли. Мне не захотелось додумывать ответ…
И я сбежала от этого, не удобного мне, ответа в привычные мысли о своей Сказке. А вот Менестрель? Она не злилась на Воеводу за то, что была открыта перед ним? Ой, что-то мне подсказывало: порой так злилась, что была готова не то придушить, не то убежать. И ведь убегала же… чтобы возвращаться – вновь и вновь. И опять толкнулось в пальцы желание понабирать. Я была уверена, что слова придут едва под руками окажется клавиатура. Но родившийся образ пока не стал даже сценкой, не то, что словами. Я ощутила, что молчание затягивается. И бормотнула:
– Может, и так. Мне кажется, это зависит от веры человеку и в человека.
Я подняла на моего нового знакомца глаза, и тут же ощутила, что слова не те. В его взгляде не было отклика. Он не ощутил мою мысль. Не так надо было сказать… и я поправилась:
– Нет, даже не так. Не от веры. От до-верия. Того, что рождается перед верой, и не требует доказательств. Пока его нет, может, и будешь злиться.
Юрг помолчал, отведя взгляд, покачивая книжкой. И резко захлопнул ее.
– Может быть. Идем?
Легкий разворот – и вот он уже шагает по плиткам дорожки, предоставив мне самой решать, что делать дальше. Но совершенно не сомневаясь, что пойду за ним. Как пришитая. Вот это меня и разозлило.
– Мне к отряду надо. – Бросила я в его спину, и развернулась в другую сторону. И вздрогнула, услышав:
– Жалко. Спасибо за Костика.
Только услышав это имя, я поняла, что Юрг мне кого-то напоминает. Даже не кого-то. Костика. Маленького моего соседа по даче, из-за которого… ну, скажем так: из-за которого со мной и Ладькой случился другой «не случайный случай».
– Он твой брат?
Я все же обернулась. А Юрг – нет. Он уходил, двигаясь по-звериному. Легко и бесшумно. И слова прозвучали ровно-ровно. Спокойные такие:
– Он сын моего отца. Или уж, верней, я сын его отца. «Гардемаринов» смотрела? Я байстрюк.
Несовременное слово резануло по ушам. А его смысл – по сердцу. Байстрюк. Незаконнорожденный. Княжич, что стал волком там, у придуманного мной костра (или, если верней, только должен был стать, потому что еще не доехал до того костра… его дорога к костру лишь рождалась в моих мыслях), обернулся: «А ты как думала?» – спросили его звериные, янтарные глаза. А я никак не думала. Я сейчас вообще не думала. И не знала, что сказать. А если б и знала, не смогла. Совсем как тогда... после сотрясения. Из-за которого я и оказалась здесь, в маленьком загородном санатории. Минимум на месяц оторванная от пресс-ценра, от своих друзей. И от Ладьки.

[Nita]

Время тишины
Говорят, перед грозой или боем наступает затишье. Не внешнее даже, может быть. А такое – внутри человека. Внутренняя тишина. Когда я сейчас вспоминаю тот день (или уж, верней, те сутки), он весь кажется мне паузой перед боем. Хотя в него вместилось много всего: и смеха, и разговоров, и боли, и слез. И все равно. Он стал той самой тишиной. Замершим временем. Пограничной чертой. Рубежом, после которого многое изменилось и во мне, и в жизни.
Впрочем, была в этом дне и полная тишина. Почти два часа, за которые мы с Володькой не сказали ни слова.

– Ммммм... – этот звук получался вновь и вновь. И только он. В голове, словно вольное море, гуляла боль. Иногда она стекалась к левому виску, и тогда становилась не выносимой. Хотелось поморщится, всхлипнуть, а лучше просто зареветь. Но не получалось – никак. И вот тогда, тихо и жалобно, звучало:
– Ммммм…
«Володька, тебе страшно? Наверное. Мне бы точно было очень-очень страшно. И я бы, наверно, бестолково суетилась. А может быть, даже и плакала. А ты просто сидишь, просто молчишь, просто ждешь. Если б ты знал, как я рада этому. Даже не смотря на то, что больнооооо….»
– Мммммм…
«Мы застряли на дедушкиной даче. И плотно так застряли. Ты понимаешь это, да? Приближался вечер, а встать я не могу. Впрочем, может уже давно ночь. Не знаю. Мне сложно сообразить, сколько прошло времени. Но мы застряли. Ладька? Ты думаешь, что делать дальше? Ты думай, а? Таблеток тут никогда не водилось, и ждать, пока боль слегка разнимет свои когти, можно долго. Может, папка догадается начать нас искать? А, Володь? Может. Только вот как он поймет – где? Мой телефон разбит, а свой ты вечно забываешь дома. Что же нам делать?»
– Мммммм….
«Тело, кажется, решило побыть не моим. Любое движение требует усилий, как экзамен по математике. Даже просто рукой шевельнуть иначе не получается. Или открыть глаза. Очень громко тикают часы, дико хочется кинуть в них подушкой, чтобы заткнулись. И спросить у тебя, сколько времени, тоже хочется. Но не выходит ни то, ни другое. И больно, больно, боооольно.. ну почему? Это же не честно… Хоть бы папка сообразил, да, Володь?»
Под головой были твердые Володькины колени, на лбу неподвижно застыла его рука. От нее было тепло, она успокаивала. Только вот... сколько времени уже он так сидит? Долго – это все, что я знала. Час? Два? Сколько? Рука уж наверняка затекла. Мне очень хотелось сказать, чтобы он сменил позу на более удобную, чтобы убрал ладонь. Без нее станет сразу больней, но ничего... я потерплю. Мне не так уж и плохо. Только вот говорить не выходит. Так странно. Мысли – вот они, внутри головы. Много... а сказать их не выходит никак. Я уже много раз собиралась. Даже приоткрывала губы:
– Мммммм... – и все. И больше не получалось ничего.

Володька шевельнулся, и снова застыл. Его пальцы тихонько сжались на моем лбу. На дачу мы рванули, никому ничего не сказав. Еще вчера. Выдался неожиданно пустой вечер – папка с мамой укатили на шашлыки с друзьями, а я почему-то завредничала и осталась. Почему? Потом и сама не могла понять. Просто вот вдруг показалось обидным, что они срываются куда-то, к какому-то дяде Сереже, и даже не спросили, хочу ли я. Обида прошла быстро. А одной дома было как-то совсем не уютно. И вот тогда я и вызвонила Володьку. Он-то вольная птичка, когда угодно мог сорваться куда угодно. Но сказать «Приходи, мне страшно ночью одной» – это совсем позор. И я, пританцовывая от нетерпения, прижимая к уху трубку, ляпнула другое – неожиданно даже для себя:
– Айда на дачу! С ночевкой...
Трубка помолчала, а потом ненаглядный Володечка усомнился:
– Тебя отпустят?
Он даже не спросил: «Зачем?» Именно это в Володьке и здорово. Любую мою идею примет, и будет думать лишь как реализовать. А о причинах не спросит. Раз человеку для чего-то надо, то и ладно. Захочет – так сам расскажет и объяснит, а нет – так и не надо.
Но причина у меня была. Честно-честно была. Костер. До ужаса захотелось вдруг посидеть около самого пламени – оранжевого и летучего. Услышать, как трещат дрова. Увидеть, как высоко в небо улетают легкие и яркие бабочки-искорки. Пропахнуть дымом. Наговориться – ни о чем и обо всем. У костра очень здорово говорить. Даже не говорить, а шептать. Или нет... не шепот получается. Просто тихим-тихим голос становится. Таким голосом никак нельзя ругаться, или вспоминать плохое. Таким голосом почему-то выбалтывается только самое-самое. Заповедное. То, что обычно спит глубоко внутри, и порой ты и сам не знаешь, что оно в тебе есть. Пока не скажешь вслух. Пока не услышишь — сам себя.
Иногда так же пишутся у меня письма Юрке. Пишу, пишу... одно слово цепляется за другое. Мысли рождаются сами собой. А потом перечитываю: мамочки мои, что ж я такое написала? Это ж никак нельзя отправлять! Не письмо, а исповедь какая-то. И все же зажмуриваюсь – и жму на «ввод». Раз писалось для Юрки, то и оживет лишь когда он прочтет. Всплеском бьет страх, перешибает дыхание на миг. Ведь открывать себя страшно даже перед друзьями. А потом сразу накатывает спокойствие. И облегчение. Словно после долгого плача почему-то.
Это ж Юрка. Он – поймет. Любое... поймет и запомнит. Но не ответит. Его письма всегда такие, словно я ничего кроме текущих новостей и не написала. И я... благодарна ему за это. Честно вот, иногда ответ не нужен. Иногда важней, чтобы услышали.
А с Володькой мы как-то слишком рядом. Он-то никуда не уезжал. И вот странно – именно поэтому поговорить у нас и не выходит. О делах лишь если только. Иногда кажется, что он дальше от меня, чем Юрка. И знает обо мне меньше. И вдруг такая возможность: посидеть вдвоем у костра. Всю длинную ночь. Неужели и тогда будем говорить о делах? Ну уж нет...

Володька опять шевельнулся. И я вдруг поняла, что могу говорить. Слабость была дикой, и тошнить все еще продолжало. Но что-то вдруг отпустило меня. Я шевельнулась, только сейчас осознав, насколько затекло тело. Приоткрыла глаза. Чуть улыбнулась Володьке:
– В следующей жизни ты будешь моим папой, точно. Вон как возишься...Только... никогда не носи меня на руках, если мне плохо. Если честно – от этого дико кружится голова. Лучше как сейчас. Просто – рядом.
У меня вышел неловкий шепот. Глупые слова. Но я не знала, как еще отблагодарить Ладьку за то, что он просто сидел рядом – тихо и неподвижно. Много-много времени.
– Я запомню. Но, думаю, он будет не папой. Ибо это место занято во всех твоих жизнях.
Папкин голос показался мне таким громким, что я пискнула, закрывая руками голову: в ней снова рванулась боль.
Володькины ладони легли поверх моих. Закрывая и защищая. Несколько секунд они с папкой вели разговор молча, глазами – я лишь ощущала напряженность обоих. Затем Володька расслабился, разжал руки. И мир крутанулся вокруг меня. Резко затошнило. Не смотря на обещание больше так не делать, папка все же снова подхватил меня на руки. Словно я опять была маленькой. Всегда он так поступал, если я заболела всерьез. И всегда больше пугал меня этим, чем радовал. И все-таки... в его руках я ощущала себя защищенной от всех бед. И готова была даже терпеть головокружение и тошноту.
Впрочем, носить, покачивая, как бывало во время болезней, он меня не стал. Лишь донес до машины, бросив Володьке короткое:
– Идем.
Я знала, что дома он скажет и второе, столь же короткое слово. Едва лишь убедится, что со мной все хорошо... Этим словом будет «рассказывайте». И, в общем, не смотря на все еще прыгающую в такт ухабам головную боль, мне стоило хорошо подумать, а что именно я расскажу. И Володьке тоже. Я оглянулась на сидящего рядом Ладьку. Мы встретились глазами, он притянул меня к себе, пристроив мою голову на своем на плече. В зеркальце я успела уловить папкин взгляд – очень короткий. И непонятный. Почти сразу же прикрыла глаза. Голову трясти стало меньше, Володька ведь опять держал руку на лбу. От его пальцев шло легкое покалывающее тепло. Раньше так не было. Или я просто не замечала? И все же... что я расскажу папке? Перед глазами замелькали картинки – словно яркие бусинки, упавшие с порвавшейся нитки. Вразнобой...

...Пламя костра было оранжевым и летучим. Словно прозрачное знамя, которое скомкал ветер. Знамя, что проступало, врастало в наш мир из какого-то другого, нездешнего. Может быть, мира Руфа? Последнее время я редко вспоминала о нем. Точней, не так. Я больше не писала сказку. Знала, что еще вернусь к ней, но сейчас вот не хотелось ничего придумывать. Хотелось, чтобы жизнь вдруг сама дала толчек-подсказку. Что-то, чтобы помогло понять – а что же было дальше? Не придумать, но угадать. Не хотела я придумывать. Я хотела другого. Чтобы сказка вдруг – ожила. И сейчас хотела особенно остро. Может потому, что Менестрель тоже часто сидела вот так – на земле, у костра. Наигрывая что-то тихое. Не на гитаре, на лютне. Но велика ли разница. И рядом сидел… кто? Скупой на слова и ласку, но теплый, надежный Руф? Или случайный попутчик, будоражащий воображение именно тем, что пока – как закрытая книга? Не знаком… Или… кто?
Я оглянулась на Ладьку. Он улыбнулся мне. Но это была улыбка губ. Глаза в ней не участвовали. Они стали странно темными и серьезными, плясали в самых зрачках отблески пламени. Метались оранжевыми язычками. Ладькины пальцы тоже жили своей, особой жизнью. Нервно и бездумно комкали травинку. И вдруг он отбросит ее – сухая метелка на миг ярко вспыхнула, задев огненное знамя, что билось на ночном ветру.
– Надоело…
Это было сказано почти без выражения. Ровно. Но я вздрогнула – столько было в этом слове скрученных эмоций. Словно сжатая пружина, а не слово. Надо было б что-нибудь ответить. А что?
– Надоело. – Упрямо повторил Володька. – Я тупею. Уроки, уроки, уроки. А потом возится в огороде и с дровами. А потом что-нибудь чинить. А потом готовить и бегать в магазин. Мать все не успевает. Я понимаю. Но зачем это все? Есть, чтобы жить.. а жить – чтобы есть? Времени не хватает даже чтобы подумать. Нет его, времени! А я хочу не так. Я хочу, чтобы был Путь. К важной цели. Трудный, опасный, но Путь! Но к цели! Раньше открывали новые земли. Блевали через борт корабля, болели цингой, питались дрянью, но знали – зачем это все. Понимаешь? «Я путь ищу как воин и мужчина…»
– «…но буду честен: есть еще причина?…» – Я откликнулась мгновенным вопросительным эхом. Заканчивая фразу. Уж что-что, а текст «Юноны и Авось» я знала наизусть. Но дело было не только в этом. Просто я чуяла – есть. Именно что есть еще причина. Знать бы – какая. Но Володька хмыкнул. И решительно прижал мою ладонь к струнам.
– Лучше спой «Сагу»…
Конечно же, я спела. Неохотно начиная. Но ощущая, как голос постепенно становится чище, а мотив – вернее. Володька пил песню, как пьют родниковую вожу в жажду. И мне это не нравилось… очень не нравилось. Потому что:
Заслонивши тебя от простуды,
Я подумаю: «Боже всевышний!
Я тебя никогда не забуду.
Я тебя никогда не увижу»…

[Nita]

…День был ликующим. Солнечным, ярким, ясным! Звенело, пело в руках ведро, когда мы шли к колодцу. Шли, и ликовали – как этот день. Каждой клеточкой тела. Махали руками, сцепив ладони – туда-сюда. Сильно, как можно сильней! Смеялись – просто так, от избытка хорошего настроения. Кричали потом по очереди в прохладную глубину колодца. И эхо возвращало нам наши слова. И скрипел ворот, натягивая, наматывая цепь. И приятным было напряжение мышц – мы крутили его вместе…

…Черт дернул меня пойти «на дубки». Так называлось место на краю дубравы. Где вместо нескольких старых деревьев теперь были старые, широкие пни. Место, где собиралась дачная мелкота, привезенная родителями на отдых. Ну, как мелкота? От шести лет, и до нашего с Володькой возраста. Рядом были заросли вереска. Собственно, моей целью были именно они. Захотелось набрать букетик. Почему-то в голове повторялось и повторялось, словно заевшая пластинка: «Из вереска напиток забыт давным-давно… а был он слаще меда, пьянее, чем вино…» Это Володька виноват, пол ночи «угощавший» меня балладами.
В общем, мы пошли. А потом и побежали. Слитно, вместе рванувшись – словно один человек. Потому что один из сидящих на пеньках парней вдруг приставил нож к шее другого. Младше его года на два, и легче по весу раза в три. Я слышала – на дачах его окликали Костиком. Не знаю, о чем думал Володька и что хотел делать. Я не думала вообще. Только ощущала холод внутри – дикий. Настолько, что, кажется, меня разом из июльского, солнцем нагретого дня, перенесли в январь. Я бежала, бежала, бежала. Только воздух вдруг стал густым, как во сне. И очень медленно текло время.
Костик не шевелился. И испуганным не выглядел. Он что-то тихо говорил, но я не слышала – что. Лишь видела, как растерянно усмехается тот, второй. С ножом. Растерянно и нервно. И явно не знает, что делать с рукой. И я боялась, до ужаса боялась, что у него просто нечаянно дрогнет ладонь. Распарывая кожу и мышцы. Нож-то был хороший, такой и носить без разрешения не полагалось (уж папка-то научил меня разбираться в ножах, в его небольшой коллекции их было около десятка). И от страха я не сразу поняла, что наше вмешательство вовсе не нужно. Володька понял это раньше. Придержал меня за локоть, останавливая.
– Что ты станешь делать, когда я расскажу про все вот это твоей матери?
В голосе щуплого мальчишки звучало холодное, отстраненное любопытство. До ужаса чуждое всему происходившему. Как и это взрослое слово: «матери». Произнесенное вместо: «маме».
– Димон, не надо. На людей нельзя… - робко подал голос кто-то.
– Так то на людей. А он – предатель. В блоге своем вшивом про моего папашку накатал. Думал, эти собаки интересны кому! Ничего, папаша их уж скоро по радуге гулять отправит! Да вот прям сейчас! И ничего ты не сделаешь, придурок. Сиди, не дергайся.
Тот, кого звали Димоном, очевидно вновь ощутил себя правым. Зло усмехнулся. Костик вздохнул.
– Что ж, придется рассказать не только матери. Но и доброму дяде-полицейскому. Димочка, у твоего отца разрешение есть на ТАКОЙ нож? А право давать его не совершенно летнему?
Димон аж задохнулся:
– Да ты… да я тебя, гнида… да…
Пока он искал слова, мы как раз и подошли. И Володькины пальцы жестко сомкнулись на запястье парня. Раздался звук, которого я не слышала уже давно. Злое, холодное и вкрадчивое:
- Нуууууу?
Володьку тут знали. Димон пискнул, выпуская нож. И я подобрала его, сунула в сумку.
- Подарю доброму дядя-полицейскому… - заверила парня без тени улыбки. – Костик.. что за собаки?
И Костик рассказал. Каюсь, я тогда впервые услышала это недоброе слово: догхантеры. Хотя, вроде бы, как «начинающий журналист», могла бы и раньше. Но вот проходила информация о них как-то мимо меня. И от того услышанное особенно жестко ударило по нервам…

– Рассказывайте... – это прозвучало звонко и сухо, как щелчок тетивы, с которой сорвалась стрела. Обрывая цепочку воспоминаний. Папка осторожно сгрузил меня на кровать, коснулся пальцами лба. И вышел из комнаты, чтобы почти сразу вернуться, протянув влажное полотенце со льдом внутри и маленький кругляшок таблетки. Повторил, обращаясь уже явно ко мне, так как Володька упрямо смотрел в окно:
– Рассказывай.
А я… я не знала, с чего начать. Что сказать первым? Что – самое важно? То, что мы проиграли бой?
– Мы опоздали, па...
Эта горькая фраза была единственной, что мне удалось из себя выжать. Говорить все еще было сложно. Так сложно, словно язык превратился в камень. И каждое слово вызывало изумление: как так? Его почему-то удалось произнести?
Повисла тишина, и я повторила еще раз. Вытолкнула из себя безвкусные, мертвые слова:
– Мы опоздали, папка. Они их всех...
Мой голос прервался, словно чужая рука безжалостно сдавила горло. От нахлынувшей беспомощной злости потемнело перед глазами. Серые пушистые щенки среди травы, листьев и мусора. Словно игрушечные медвежата - милые такие. И у всех одинаково поджаты передние лапки. И у каждого мокрый хвостик прилип к голому еще пузечку. А кровь... ее было почти не видно на густой шерсти. Нож находил крошечное сердечко быстро. И я невольно решила, что бил профессионал.
Когда мы с Володькой и Костиком выскочили на полянку у небольшого родника, мама-собака уже лежала, уронив на лапы тяжелую голову. Будто спала. Только глаза, подкатившиеся, словно бельмами затянутые, были совсем не живыми. Да еще пена на морде. Отравили они ее, что ли? Рядом валялись на траве трупики троих щенят. Словно кто-то раскидал мягкие игрушки.
Четвертого щенка держал за шкирку мужик. Собачонок скулил, но висел, поджав хвостик, словно парализованный. Нож неуверенно застыл напротив его сердца. Словно мужик еще и сам не решил, что делать дальше. И я на бегу захлебнулась криком:
– Не трогать!
Не было в моем голосе ни власти, ни силы. Слезы - были. Ужас - был. И злость тоже была:
– Не трогай, не смей! Ты...
Я не добежала. Второй мужчина легко откинул меня назад, и плечо все еще ныло от того, бросившего меня на траву, удара. Но я все еще на что-то надеялась. Поднялась, смахнув со щек слезы:
– Люди вы, или нет?! Не смейте!
– Мы – люди. А они – нет. Кончай его, Игорь.
Бросивший меня на траву мужик сказал это лениво. Верней, он старался говорить так – небрежно цедя слова. Но в голосе дрогнуло беспокойство. Володька стоял сейчас между им и мной. И я видела, как он напружинен. Готов кинуться на того, держащего нож. Но он не успел. Может быть, потому, что боялся за меня, меня загораживал от возможного повторного удара. И не бросился сразу. Щенок всхлипнул тоненьким лаем. Забился. С опустившегося ножа капало темным.
Время снова превратилось в вязкий кисель. Мы опоздали. Все было кончено. Щенок все бился, видимо державший его в первый раз отнял чью-то, пусть маленькую, но жизнь. Он тяжело дышал, переводя пьяные, шальные какие-то глаза с ножа на умирающего малыша. И я, не думая, через силу, потянулась за мобилой. Позвонить отцу. Зачем? Я не знала. Просто мне было необходимо услышать его голос. И вновь вмешался случай. Мой палец сорвался с кнопки, переводя телефон в режим фотоаппарата. Все еще ни о чем не думая, я медленно его подняла. Поймала в кадр мужчину со щенком. Нож в его руке был виден хорошо.
Звук, имитирующий клацанье зеркалки при кадре, прозвучал очень-очень громко. И словно сорвали пружину. Мир ожил. Наполнился звуками и движением.
Мимо меня проскочил что-то кричащий Костик. За ним кинулся Володька – перехватить. И тут же мой телефон свечкой взвился куда-то вверх из онемевшей вдруг руки, а в голове у меня словно взорвалась граната. А потом я, видимо, сразу отключилась. Ничего не помню. Только что была поляна, кровь на ноже и мертвые собаки. И вот я уже лежу головой на Володькиных коленях, не в силах что-либо произнести, кроме:
- Ммммм….

[Nita]

«А теперь я объявляю вам войну…»
Я качнула головой, отгоняя воспоминания. Вновь толкнулась у виска боль:
– Они всех их, па...
Сквозь подкатившую дурноту и звон в ушах добрался до моего сознания Ладькин голос. И я с трудом поверила в то, что он сказал! Два простых, очень коротких слова не укладывались в уме... Потому что он сказал:
– Не всех.
Тихо так сказал. Блекло даже как-то. И полез куда-то себе под футболку. И на лице его возникло то, особое, нежное выражение. Оно появлялось, только когда он возился со своими зверятами. Чуть улыбнулись губы, ставшие совсем мягкими, не сжатые сейчас упрямо и вредно, как это бывало. И я поняла, что люблю его. Вот такого именно – люблю. И испугалась своего этого понимания.
Начав говорить, Володька не замолкал, как я. Он смог рассказать все быстро, в простых и понятных словах. Поглаживая серо-полосатого котенка, вынутого из-под футбоки. Тот, больше похожий на мягкую игрушку, неподвижно лежал на его колене, только ходили от дыхания бока. Медленно и слабо приподнимались, словно нехотя.
– Оклемается. – Ладька перехватил мой взгляд, улыбнулся в ответ одними глазами. – Он не ранен, собака придавила. Он ее сосать пытался, вот и прижала его собой. Она его нашла, видать. И кормила. Животина-то чужого ребятенка пожалела. А люди...
Он скрипнул зубами. И замолчал. Молчал и папка. Покряхтывал, пил чай. И я тоже молчала. Больше всего боялась я сейчас услышать от папки такой итог: «Они правы. А вы – нет». Тоскливая пустота жила где-то у сердца. Растворяла в себе последние силы. Я слышала о том зле, что несут стаи бродячих собак. Слышала, да. И помнила того малыша с порванной щекой и разодранной рукой, что лежал как-то со мной в больнице. Но видела совсем иное сейчас.
Я видела серую, не смотря на лето, поляну. И серые комочки на ней. У всех лапки прижаты к груди. У всех мокрые хвостики прижаты к голым круглым пузичкам. И каждый, в последний миг перед болью, надеялся: большая ладонь погладит. Не обидит.
Словно прозрачный слайд наложили поверх моего привычного мира. И он прирос. Делая краски чуть тусклее обычного. Не давая забыть о случившемся.
По папке никогда нельзя было точно узнать - рассержен он или как всегда, спокоен.
– Володь, завтра с тебя леска на щуку и штук двадцать крючков. Юла, отлеживайся и отсыпайся, а утром дашь мне точные координаты места и скинешь на сайты догхантеров приманку, что на той поляне осталось еще три щенка.
Столовый нож, которым он только что резал бутерброды себе и Ладьке (меня-то все еще тошнило даже от запаха еды) крутанулся хитрым образом между пальцев и застыл, в отцовской ладони, как влитой.
– Мы идем на охоту.
В папкиных словах не было оценки произошедшего. Но они звучали, как точка. Точка тому бою, что мы проиграли. Потому что уже, с этих самых слов, начат был новый бой. Знакомая дрожь азарта толкнулась где-то в груди. И вдруг очень быстро, в один миг, намокли ресницы. Глаза защипало от горячей благодарности папке за его немногословность. За умение быстро решать. За готовность к действию.
Я откинулась на подушку, прикрывая глаза, скрывая не нужные сейчас слезинки. И улыбнулась. И, наконец, каждым нервом, каждой клеточкой кожи ощутила – я дооомааа. Рядом папка. И, значит, все плохое позади. Даже боль в разбитой голове отступала. И горечь отступала тоже. Да, мы не успели. Да, поверх моего привычного мира словно наложили слайд, сделанный с черно-белой фотки: поляна, щенки. Да. Но папка умный. И он знает, как сделать, чтобы те двое ни-ког-да больше не убили ни одной собаки. Не только отомстить хотелось мне. Но и остановить.
– Па, нет смысла писать про ту же поляну. Они ж отпишуться сегодня на форе своем, что там уже все сделано. что там больше нет никого. Надо искать другую.
– Не надо.
Это опять не громко обронил Володька. Он все еще гладил сонного, помятого котенка. Машинально жевал бутерброд. Смотрел в сторону. Упрямо и задумчиво. Папкины наставления он встретил сухим кивком головы, без удивления. И думал сейчас явно о другом.
– Не хотел я тебе говорить, но тот щенок, последний... жив он. Костик его утащил – у него мама врач, сказал. Выходить могут. Ударивший его не убивал раньше. И вот – не смог. Только шкурку вспорол.
– Почему ты не сказал?!
Мне захотелось сесть на кровати - рывком. Куда-то бежать, что-то делать! Спасать. И я поднялась было, но опять качнулся, поплыл куда-то мир. Завертелся над головой потолок. Володько тяжело уронил руку на мое плечо:
– Вот потому и не сказал. Лежи, не дергайся. Не очень верю я, что он выживет. Но если и да – все там без тебя будет сделано.
Он помолчал. И обернулся к папке:
– Дядя Миша, может быть, пусть Костик напишет у себя на страничке, что щенок выжил, и он его ходит его перевязывать да кормить туда, на поляну? Это лучше, чем писать на _их_ сайт. Наверняка Димон, сынок того... – Ладька поморщился – ...Опытного, заглянет к Костику в блог, узнать подробности о нас. Вот и узнает. Неужто не вернуться? Вернуться! Они нам мстить будут. Нет разве?
– Не обязательно. Поэтому для них нужно предложение, от которого они не смогут отказаться. Один полудохлый щенок — ерунда. Но в помете щенят-то может быть и шесть, и семь. Кто-то мог спрятаться. Поляна для них – не цель, лишь отправная точка поисков. Чем меньше времени они проведут в поисках – тем меньше потеряют свою слепую озлобленность. Потому и место нужно знакомое.
Нож воткнулся, едва не пробив стол, в разделывательную доску:
- Dixi.
«Я сказал все, что хотел, и я уверен в всоих аргументах» - привычно перевела я мысленно.
И опять Ладька кивнул. Невозмутимо и спокойно. Словно для него было достаточно этого жесткого «я сказал», этих лаконичных доводов. Мне-то достаточно не было, и я уже открыла было рот - заспорить. Ведь Володька дело говорил! Но опять его рука сжала мое плечо. Останавливая.
– Хорошо. И Костика подставлять не придется. Может, оно и лучше выйдет – малек он. Кстати же, им все равно на ту поляну идти. Мобилу Юлы искать. Компромат там.
И я вдруг ощутила, что спорить не хочу. Они умные, они мужчины. Пусть будет так, как они решили. И я тихо-тихо сказала:
– Я завтра все сделаю, па...
Как-то сразу навалилась усталость. Словно мой организм только и ждал, пока мы все решим, пока договоримся. А теперь силы стремительно убывали. Мягко накатилась сонливость. На минутку закрыть глаза. На чуть-чуть… сейчас… я только передохну. И скажу папке и Володьке что-то очень важное. Сейчас…

…Когда я открыла глаза, в комнате было темно. Часы на стене показывали три часа ночи. Папка. конечно, давно спал, а Ладька – давно ушел. Мне даже стало как-то тоскливо от этого. Но опять сами собой смежились веки. Сон не хотел отпускать меня. Видимо, был он сейчас самым лучшим лекарством. Я осторожно повернулась на бок. Комната, вроде, больше не кружилась. Вот и хорошо Ладошки под щеку, и – спаааать.
Под закрытыми веками плавали разноцветные пятна. Превращались то в узоры, то в картинки. Вот одно из них стало брошкой – золотой черепашкой с изумрудным панцирем. Нет, не брошкой. Застежкой. Фибулой, что скрепляла плащ, накинуты поверх брони одинокого всадника. Руфа? Да. Руфа. Он скакал по степи, залитой лунным светом. Да так отчаянно, словно хотел убежать от кого-то. Но от кого? Ведь степь была пуста. Разве что, от себя самого? Но это же бесполезно?

…От скачки не становилось легче. И Руф натянул поводья верного коника. Зов луны… и зов мести. Вот что жило сейчас в его крови, будоража ее. Наполняя тело нетерпеливой злостью. Ну, что же… Готовый ко всем полнощным бдениям, он поднял прощальный взгляд на луну и ощутил, как екнуло под сердцем, когда на ее лике отчетливо проступил волчий профиль. На открытой коже меж рукавом и латными рукавицами взлетала черная волчья шерсть. Еще два шага коника, и с его спины взмыл под ликом луны черный волчий силуэт. Что бы опуститься на все четыре лапы. Высокая трава стегнула по волчьей морде и больно щелкнула по носу, но ничто не могло перебить вкус и запах человечьей крови и страха. И пусть пока они были лишь в его воображении. Ничего. Тот, кто обидел Менестреля, пожалеет. Скоро, очень скоро сомкнуться зубы на его открытом горле, что б раскусить безудержно трясущийся в испуге кадык, и теплые брызги крови окропят морду волка, будоража нюх. Вот тогда все человеческое уснет в Э'вейме. Невидимой черной тенью скользнет он по спящей деревне. Оставляя за собой кровь и трупы. И сердце, едва не пробивая слабые дуги волчих ребер, будет требовать лишь одно: «Крови! Еще! Еще!! Еще крови!!!»

[Nita]

Подставить ножку
«Я сегодня утром встал в час, и понял, что на работу опоздал» - шутил иногда папкин приятель. Програмист, которому, за его гениальность, прощали все. Даже прогулы.
Вот и я на следующий день проснулась, когда стрелки часов давно перешли цифру 12. Немного полежала, ощущая ленивое нежелание ничего делать. Тронула пальцами висок. В голове отдалось болью. Это была уже не вчерашняя невыносимая боль. Она стала приглушенной и даже какой-то сонно. Такой же ленивой и слабой, как и я. Только вот вставать мне категорически не хотелось. Поспать еще, что ли?
Но с кухни долетал манящий запах жареного мяса, и я встала. Натянула футболку и заношенные до мягкой невесомости домашние джинсы, и босиком прошлепала в кухню. Села на согретый солнечным пятном табурет, подвернула под себя ногу. И ощутила, как боль толкнулась в голове, словно птенец в яйце. Начала крепнуть. Я поморщилась было, но тут папка обернулся от плиты, подмигнул мне. Налил чаю.
Он молчал, лишь уютно и тихо "турумбурумкал" себе в усы какую-то песенку. Это было хорошо, потому что я просто физически ощущала: громких звуков моя голова сейчас не выдержит. И боль, свернутая в ней, как тугая пружина, развернется в полную силу. Мне хотелось пожаловаться, уткнуться в папку и поканючить. Сказать, что я заболела. Но я понимала, что после этого будет мне только врач. И никаких серьезных разговоров. А разговор был нужен. Очень нужен. И я взяла себя в руки, сделала глоток чая.
- Пап? Мы проиграли?
Ответ был очевиден. Да, мы проиграли. Я была уверена почему-то, что папка с Володькой с утра или еще ночью ездили на ту поляну. Что они похоронили собак. Ну... Просто не могло быть иначе. И эта свежая могилка лучше всего доказывала – мы проиграли.
- Нет.
Папка обронил это спокойно, не оборачиваясь.
- Зря ты не стала учиться играть в шахматы, доча. Иначе знала бы – иногда проигрыш это всего лишь ступенька к победе. Слышала о том, что такое гамбит? В начале шахматной партии иногда приходится «проиграть» противнику фигуру, и… тем самым обеспечить себе победу.
- Щенки живые же, папка… Были живые. Они не какие-то там фигуры.
Я легла щекой на свой локоть, и теперь смотрела не на отца – в окно. Там было синее-синее небо. Блестящая точечка самолета дрожала и расплывалась перед моими глазами, пока я не моргнула. По щеке пробежала теплая капля, но самолетик стал виден четко.
Папка крякнул, шагнул ко мне. Шершавая большая ладонь легла на мою макушку, поглаживая. И снова, уже сильней, толкнулась у виска боль.
- Первый бой вы и не могли выиграть, доча. Потому что у вас не было времени, чтобы что-то изменить. Однако, давай-ка поговорим, прежде чем начнем нашу охоту. Мне кажется, ты многого не понимаешь.
- Чего, па? Чего не понимаю?
Я спросила это шепотом, боясь шевельнуться, спугнуть папкину ласку – такую редкую последнее время. Потому что… я уже выросла? Наверное, так. Но сегодня мне хотелось побыть маленькой.
- Кстати, слово «гамбит» знаешь, как переводится? «Подставить ножку».
Папка продолжал медленно и ритмично поглаживать меня. Боль притихла от этих прикосновений теплой руки, но к горлу подкатила тошнота, мир стал неприятно подвижным, какчающимся. Мне захотелось прикрыть глаза. Что я и сделала. Молча слушая отца. И не просто слушая – как-то впитывая его слова в себя, сразу и безоговорочно веря им. И тихонько удивляясь тому, что такой важный разговор проходит вот так: тихо, спокойно-спокойно, без нервов совсем. Словно мы разбираем прочитанную книгу или фильм, а не реальную ситуацию. Голос папки звучал ровно и уютно.
- Давай подумаем. Какова твоя цель? Если ты хотела только спасти тех конкретных щенков – то да. Ты проиграла. Но если ты считаешь, что такие ситуации недопустимы в принципе, то… сейчас ты ближе к выигрышу, чем могла бы быть.
- Почему, пап?
Я подняла голову (и тут же пожалела об этом, потому что мир поплыл сильней), выворачиваясь из-под отцовской руки. Заглянула ему в глаза. Пытаясь понять, что же хорошего нашел папка в сложившейся ситуации?
- Слышала такое выражение: «Кто владеет информацией, владеет ситуацией»? Ну и подумай теперь, у кого больше информации появилось после вчерашнего дня – у нас или у них? И кто, они или мы, может использовать эту информацию для активных действий? И, уж за одно, попытайся сообразить – а для каких именно действий? Журналист…
Последнее слово прозвучало с добродушной насмешкой. Папка снова коснулся на миг моей макушки – осторожно-осторожно. Словно уже все понял, почуял звериным каким-то нюхом. И теперь боялся разбудить спящую там боль. Он замолчал, только смотрел тревожно, испытующее. Я отвела глаза. Да, надо в больницу. Да. Но еще не сейчас. Еще хоть пять мнут. Дайте мне подумать!
Словно желая подтолкнуть мои мысли, папка выложил на стол мой мобильник. С виду так совершенно целый, только прилипли к нему травинки и комочки земли. Значит, и верно – ездили они с Володькой на ту поляну. Закопали собак. Я угадала.
Машинально взяв телефон в руки, я коснулась клавиш. Работает, надо же. А вот и фотография мужчины с ножом в одной руке, а щенком – в другой. Она оказалась неожиданно четкой. Только странно бледной, словно черно-белая, а не цветная. Как в нашей газете. Как в газете… В газете?! Мои мысли рванулись с неожиданной быстротой. Я изумленно подняла на отца глаза.
Как я могла забыть о МеТе, о ребятах? О Змее? О том, что я пусть начинающий, но журналист. и могу привлечь внимание к проблем вот так – через газету. Да, можно плевать на записи в блогах. Да и кто читает-то его, этот блог двенадцатилетнего мальчишки. Но городская газета – совсем иное. а что мой материал туда возьмут, я не сомневалась. И материал, и фотографию. Вам не стыдно за то, что вы делаете, да? Вы – правы? Убивая? Да, так? Значит, вам будет не стыдно и посмотреть в глаза знакомых, когда они прочтут о вас…
Но ведь мы знаем еще и другое. Ваше слабое место. Вашу уже закрепившуюся страсть – убивать. Знаем, что вы «клюнете» на объявление о щенках. И узнать, когда именно вы пойдете «на дело» - тоже не проблема. Мы – можем поставить вам подножку. А вы нам – нет. Вы не знаете ни-че-го, кроме того, что мы и так скрывать не собираемся. Кроме нас самих.
Неожиданно я поняла, что невольно выпрямилась на стуле, забыв о боли, о тошноте. И сижу подобравшись, словно кошка перед прыжком. И что папка отлично это заметил, и улыбается себе в усы, набивая трубку. Он не стал меня спрашивать, что я там поняла. Оставляя мне возможность самой вырастить в себе, словно зернышко, то решение, что только что возникло в душе. Самой реализовать. Заговорил о другом:
- Доча, я бы хотел, чтобы ты поняла свою ошибку, и больше ее никогда не повторяла. если тебе предстоит рискованное дело, если ты просто ощущаешь тревогу – сообщи об этом мне. Или Змею. Или хоть кому-то, кому веришь, как себе самой. Скажи, где ты. Скажи, с кем ты. Объясни, что не так в этом лучшем из миров. Чтобы помощь пришла во время… а не запоздала. Секунды на смс или звонок – они есть всегда.
Я кивнула, опуская голову. Мигом ощущая, как красными и горячими становятся щеки и уши. Надо было позвонить папке еще тогда, когда мы бежали на поляну. Или Змею. Или Игорю. Да любому из ребят! И нас с Володькой не ждал бы тот, полный боли и безнадежности вечер. А папка не метался бы по городу, в попытках меня найти, сходя с ума от страха. Он ведь только внешне такой – всегда спокойный. Но я-то знаю…
И тут мир вдруг кувыркнулся, становясь узкой, бешено вращающейся воронкой. Я успела лишь слабо пискнуть, падая на руки мгновенно подскочившего отца. Пружина боли развернулась во всю мочь, и мне стало не до чего.

Вновь соображать я начала уже в больнице. От подушки неуютно и тоскливо пахло чем-то таким, особым. Казенным. Она была белой. Как и потолок, и стены. А больше я ничего и не видела, потому что двигаться пока не получалось. Саднил сгиб локтя, и по капле втекало в меня через иглу в нем какое-то лекарство. Потолок вращался все медленней, но на меня навалилась какая-то слабость пополам с безразличием. Мне даже домой не хотелось. Только спать. И что б больше не тошнило. Но даже сквозь полудрему и дурноту я все время ощущала какую-то неправильность. Что-то было не так. И, наконец, я смогла понять — что. Рядом не было мамы. Мы разговаривали с ней куда реже, чем с папкой. И темы все были какими-то скучными, обычными. Об уроках, уборке и не помытой посуде. И все же, заболев, я стремилась именно к ней. И она всегда была рядом. А сейчас?
Почему она не вернулась вчера вместе с папкой? Почему не сидит сейчас рядом со мной. Тревога прошила сердце острой иглой. И я попыталась приподняться, оглядеть палату. Может, мама все же тут?
Но рядом снова оказался папка. Осторожно придавил меня к подушке:
- Лежи уж... чего ты вскинулась?
- Пап... мама?! Вы... разводитесь?!
Несколько секунд на меня смотрели изумленные, не понимающие глаза. А потом отец мягко засмеялся, стараясь сделать этот смех максимально тихим. Присел на стул, рядом.
- Выдумала же ты, доча... Нет. Конечно, нет. Не хотели мы тебе говорить просто раньше времени.
- О чем говорить? – тревога рвалась из меня, физически ощутимая.
- Не стал я маму волновать новостями о тебе, нельзя ей сейчас. Братик у тебя будет. Месяца через два уж. Или меньше. А ты и не замечала, да?
Голос у папки был улыбчивым и теплым. А я... я ничего не понимала, и могла только моргать. Как... через два месяца? Нет, я видела, что мама пополнела, что ей часто нехорошо. Но думала, что она болеет. Вот и в поликлинику часто ходит. А оказывается — вот оно что! Братик. Улыбка сама собой тронула уголки губ. У меня будет братик! Смешной малыш в памперсах и ползунках. Совсем скоро. Как здорово жить! Только вот...
- Пап? А как же теперь «охота»?
- Да уж как-нибудь без тебя, Аника-воин. Я думаю, мы с Володькой справимся. А ты, как сможешь, материал напишешь. Так я говорю?
- Так.
И, совершенно успокоенная, я как-то сразу уснула. И спала долго-долго. А когда проснулась, папаки рядом не было. Зато лежал на тумбочке листок из блокнота, исписанный его каллиграфическим (ох, мне б так уметь писать!) почерком:
– Велико ли дело, костерок разжечь! – проворчал воевода, разложив хворост и обставляя его шалашиком из щеп. – Но ведь огонь тоже живой! И просто так кушать не станет. Попробуй что-то на ходу поесть. Рупь за сто даю – будешь думать о сытной трапезе в теплой таверне. От так и он. Может и лучину отведать, но лучшее для него будет грамотно сложенное блюдо... – чиркнув кресалом, Руф выронил из него искру на трут. А тот - благодушно передал драгоценность сложенному костровищу. И спустя пару мгновений на полянке весело бесновался огонь, протягивая язычки пламени вверх - благодарностью за вкусное кушанье.
Он весело глянул на притихшую, чуть ли не с открытым ртом слушавшую его девушку Привычно подмигнул ей – хитровато да ласково. И продолжил, подводя мысль к тому, основному. О чем хотел поговорить:
– Вот и решение так же. Его кормить необходимо, чтобы выросло да вызрело. Да в Дело превратилось.
– Кашей?
Голос менестреля был тих, но даже в это короткое слово смогли вплестись ехидные, насмешливые нотки.
– А что ж? И кашей!
Воевода не принял юмора, засыпая в булькающий на огне котелок крупу – собираясь варить ту самую кашу. На ужин им пусть поздний, да заслуженный – вона сколько за день верст-то отмахали! Теперь и отдохнуть не грех…
– Пусть и кашей, – повторил он, помешивая варево. – Только особой. Из размышления да суждений, да из сведений точных. Попробуй-ка решение свое накормить слухами, сплетнями и домыслами! Оно не только Делом никогда не станет, а еще и тебя саму погубит! Так что с умом подходить-то надо. Ко всему…
– А если мое решение верное будет сперва, а потом я испугаюсь его да в сторону вильну? А после опять одумаюсь? Внутри себя буду знать, как делать, но от страха метаться стану, решение выбирая? Как тогда-то? Выйдет дело у меня иль нет?
– Ну как сказать... – Руф, сидя на полене, поднял прутик и потом провел им перед собой ровную, прямую и глубокую черту. Потом стремительным росчерком наложил на нее быструю, мечущуюся и извилистую линию. Задумчиво посмотрел на результат. Прямая черта так и осталась глубокой, и ровной, несмотря на упавший в ее канавку песок.

[Nita]

Недобрые сказочники
Недобрые сказочники
...Это стало уже традицией. Маленьким ритуалом. Сбежать от отрядов на полчаса, на самом закате. И встретится тут – у заброшенной эстрады. Ее щелястые бока скрывали, прятали нас с Князем от всех, ведь сидели-то мы земле. Верней, на той упругой подушке из желтой, совсем не колючей хвои, и упругой травы, что покрывала землю. Пахло растопленной солнцем сосновой смолой. И мир был оранжевым от солнечного, закатного света. И мне всегда казалось, что время застревало тут, как сонная муха в паутине. Текло медленно, не спеша. И так же медленно текли разговоры. Впрочем, самый первый разговор медленным не был. О, нет. Совсем нет. Мы едва не поссорились с Юргом тогда, не знаю уж, что нас удержало от этого. Может быть, уже родившаяся догадка: нам просто придется «притереться» друг другу, как притираются шестеренки в часах? Просто потому придется, что в крошечном мирке санатория нет для нас иных собеседников. Ни для него, ни для меня.
Только тут, в санатории, я вдруг поняла, как же изменил меня пресс-центр. Раньше я оставляла «главные» разговоры для Ладьки с Юркой, а в классе , да и во дворе с девчонками, могла «трепаться» о сем угодно. О всякой ерунде. Кто с кем куда пошел, кто кому нравиться, какую отпадную курточку купили моей собеседнице, или какой певец самый крутой. Нельзя сказать, что мне такие разговоры были интересны, но они и не тяготили. Бла-бла-бла... водичка, которую можно лить часами. И чувствовать себя если и не «своей», то уж во всяком случае не «чужой».
А потом у меня просто перестало хватать времени на дворовых подружек, на одноклассниц, на случайные разговоры. Дай бог уроки успеть сделать — и бегом в пресс-центр. Туда, где и в самом деле были свои. Те, кто понимал с полу фразы. Те, с кем было общее дело. А когда есть дело, то и говорить хочется о нем, а не о ерунде. И я... привыкла. Верней, не так. Я, наоборот, отвыкла. От пустой болтовни. И в санатории это выяснилось в первый же вечер. Мне было невыносимо скучно сначала обсуждать предстоящую дискотеку и то, в чем на нее стоит пойти, затем трястись под музыку в полутемном, освещаемом разноцветными вспышками зале, шептаться о том, кто на кого посмотрел, кто кого пригласил. Настолько невыносимо и так скучно, что я сбежала. Пошла бродить одна по пустой территории. Это не приветствовалось, но, вроде бы, совсем уж строго не запрещалось. И то хорошо.
Тогда я и обнаружила Князя, спрятавшегося за эстрадой с книжкой в руках. И обрадовалась ему, как родному. Точно так же, как радовалась Юрке и Ладьке.
Ну, о чем мы могли говорить в первый вечер? Конечно, о Костике. О том дне. О собаках. Я тогда рассказала Юргу все. Совсем все. Иногда слова шли сложно, и я надолго замолкала. Иногда, наоборот, рассказ превращался в торопливую и неудержимую скороговорку. Тогда я еще не понимала, что это зависит не только от моего отношения к тому, что я говорю, но и от отношения Князя. Если он слушал увлеченно — рассказывать было легко. А если отторгал сказанное — я начинала вязнуть в словах, и долго подбирала нужные.
Особенно сложно было рассказывать про «охоту». Про то, как попались в «на крючок» к папке и Ладьке двое здоровых, уверенных в своей безнаказанности мужиков. Я-то сама узнала об этом в больнице, из сбивчивого Володькиного рассказа, в котором было больше жестов, чем слов:
- Ты понимаешь, все вышло так просто! Мы поперек тропинки растяжки поставили, а на лесках закрепили крючки. Много крючков! А потом я их ждал там, на поляне. Сфотографировал — и деру. А они — за мной. Не знаю уж. Что они там подумали про меня, а может, просто инстинкт сработал. Раз убегаю, значит, есть причина. Значит, чем-то им эти фотографии опасны. И уж конечно, под ноги они не смотрели. Тропинка широкая, бежали эти двое рядом. Так вместе в наши растяжки и вляпались, как мухи в паутину. Я-то знал, где перескочить надо, а они — нет. Да и дядя Миша лески натянул сразу, как я проскочил.
Крику было — ужас! Они ведь тут же упали. Хотят встать — а леска держит. Ее ж трудно оборвать, да и крючки с мясом выдирать больно, они не решались сильно дергаться. Кровь и так шла не слабо.
А я за поворотом скрылся, да к дяде Мише — кустами. И вышло, что мы позади них. Ну и закидали их «бомбочками» с вареньем, а сверху пуха и перьев насыпали — я за этим добром к бабке ездил, на птицеферме она у меня работает. А варенье из слив, красное — ну чисто кровь! Ой и страшно они смотрелись...
Выходит, они нас не видят, только ругаться да орать и могут. А потом твой папка к ним вышел. В балаклаве, в камуфляже. Даже мне показалось, что я в какой-то фильм о войне попал, а эти двое вообще перетрусили. Они даже не пытались сопротивляться, когда он им руки связал.
А он еще нож на тропинку кинул. Ну тот, что ты у сынка этого догхантера забрала. Переломил и кинул. Звук был – глухой такой щелчок. Вроде и не громкий, но сразу ясно — сталь лопнула, не что-нибудь. По нервам хорошо бьет. Он, конечно, лезвие-то подпиливал, только того ж сразу не понять. Зато видно — вот он ножик, и сломан.
Ну и сказал он им... типа, что, мужики, вы хотели адреналинчику? Так в следующий раз обращайтесь без стеснения, и его вам обеспечу, будьте-нате! В любой момент. И отныне никогда вы точно знать не будете, решив пойти убивать, не то это вы охотитесь, не то я — на вас. Вот такой мужик у тебя отец!
Ну а потом мы просто ушли, а они ждать остались, кто их, таких красивых, найдет. Там грибников утром много ходит, думаю, не долго ждали.
Ладька, помниться, от эмоций тогда светился, как электрическая лампочка. И успокоиться долго не мог. А папка про «охоту» говорил иначе. Сдержанно и без подробностей:
- У нас, доча, три задачи было. Перво-наперво следовало их обездвижить, с чем прекрасно справилась леска с крючками. Не слишком милосердный способ, но так и они милосердием не страдали особо. Вторая задача была — напугать. И не просто напугать, а дать понять: мы и их самих знаем, и информацию об их действиях можем получить, и силы да навыки для противодействия имеем, и в методах церемониться не станем. А они при этом о нас не знают ни-че-го. Лица у нас обоих закрыты были. Да и оделся Володя иначе. Но если они и опознали его — кроме имени в нашем районе он ничем не знаменит. В следующем году он идет в другую школу, так как они с матерью переехали, наконец. А город у нас не маленький. Сама знаешь. Так что все чисто — концов нет. Но была еще и третья задача — сделать их поражение публичным. Чтобы те, кто их в перьях и варенье найдет, прочли на куртках написанное мелом: «Догхантеры». Чтобы врачу пришлось объяснять что да к чему. Шепнул я им там, что крючки собачьей слюной помазал. И если уж они считают ее бешеной, то пусть на уколы топают. Они, конечно, знали, что бешенства нет. Но что собака вообще здорова никто точно знать не может. И блефовал я или нет — тоже вопрос. Что от меня, психа, ждать? Да не смотри так, чистые крючки были. Совсем чистые, в кипятке вываренные. Я ж не живодер.
Понятно, что в моем пересказе звучало все это куда короче. И гораздо суше, чем у Ладьки. Но все же я не могла сдержать торжествующих ноток в голосе. Хотя, как и в случае с Генадичем, понимала: отец переступил какую-то черту. Сделал то, что делать нельзя.
Ощутил это и Князь. Он долго молчал, комкая в пальцах травинку. Смотрел, прищурившись, в сторону заката. А потом сказал:
- Значит, вы их победили. А сами стать такими, как они, не боитесь? Ты вон рассказываешь, и даже не думаешь, как из них эти крючки потом вырезали. А перья? Сколько инфекции там было? И на открытые раны?
- Юрг...
- Ну, что «Юрг»? Не прав я разве? У меня отец тоже собак стреляет, только он по работе, а не для удовольствия. И что? Ты и с ним могла бы вот так же?
- Наверное...
Я обронила это глухо, и ощутила, как сжимаются кулаки. Собак... стреляет? Зачем?! Есть же волонтеры! Можно же... как-то иначе. Где-то в стороне от нас громыхала дискотека. Где-то самой важной проблемой было, пригласят ли тебя на танец. Только вот мы сейчас были отделены от того мира прочной, хоть и невидимой, стеной. И тут, у нас, решалось, разойдемся мы сейчас навсегда, унося в душе неприязнь друг к другу, или станем друг для друга самыми интересными на этот месяц книгами. Книгами, которые хочется успеть прочитать как можно больше. Так я это ощутила. Впервые представив другого человека именно книжкой. Со своим сюжетом, в котором он главный герой. Со своим миром. Может, и похожим на мой мир — и все же не таким. Отдельным. И до колючих слезинок в уголках глаз мне было обидно, что вот мы сейчас поссоримся, и я никогда не прочту книжку под названием «Князь Юрг».
Но я понимала, что врать нельзя. Надо отвечать так, как думается. Иначе все потеряет смысл. И я вдохнула побольше воздуха. Посидела. Выдохнула длинно. И сказала:
- Юрг, ты хоть обижайся, хоть что. Я не знаю точно, что я бы сделала. Но мне кажется — да, могла бы. Потому что... ну, потому что а как еще остановить-то? Этих, убивающих? Чем напугать, кроме огласки, кроме того, что над ними будут смеяться?
Юрг поднял на меня глаза. Спокойные и отчаянные одновременно. Он был уверен в своей правоте сейчас. Так же, как была уверена и я.
- И потом вы бы пили чай, и вспоминали об этом, как о приключении. Как об удачной игре в «Зарницу». А я бы выдел, как мучается от боли отец, которого я люблю. И от унижения — еще больше, чем от боли. Как ты думаешь, о чем бы я думал, на отца глядя? О том, что убивать собак нельзя, и за это, как минимум, может «прилететь»? Или о том, что хочу отомстить вам? Пусть и сам убив собаку? Как ты думаешь? Добро или зло вы принесли этой своей «охотой»?
Голос Юрга оставался тихим. Но он яростно звенел от напряжения. И я отвела глаза. Не стала спорить, ведь он был прав:
- Зло... Да, мы сделали зло. Только вот... оно было необходимо. И иначе, я в том уверена, было никак. Они не скоро вновь пойдут убивать, если вообще пойдут. А, может, и не только они.
- Цель оправдывает средства? Так? Но ты же сказочница. А разве сказка бывает злой?
- Не-доброй... - поправила я Юрга, пытаясь вспомнить, где же слышала эти слова. О недоброй сказке. Или недобром волшебстве? Потерла лоб, так как вспомнить не получалось. И повторила, словно точку разговору ставя: - Недоброй. Да. Бывают недобрые сказки. И бывают недобрые сказочники.

Больше этому мы к тому разговору не возвращались. Словно молчаливо согласились избегать этой темы. Зато много говорили о «Воеводе». Вот уж что не вызвало у Юрга никакого отторжения, так это моя сказка. И очень скоро мне удалось все же вспомнить что такое «недоброе волшебство». Даже страшно стало. Словно судьба отомстила мне за то, что я согласилась, что оно имеет право на существования. И захотела отнять моего «Воеводу», мою сказку. Даже почти отняла. Потому что Юрг чуть было не погубил Менестреля, а без нее какая ж сказка?
Дело было в один из вечеров, и мы встретились все за той же эстрадой. Сидели, растворяясь в оранжевом свете закатного солнышка. Я жевала травинку. И вспомнила вдруг:
- Не понимаю, что могло случится с Менестрелем. Куда так мчался Воевода... Чьей крови хотел... А?
- Да все просто... - голос Юрга был скучен. Вот совсем без интонаций. - Все просто. Ты не хочешь видеть ответ. Вот и не видишь его. А все - просто...
- Что тебе там просто? – я не сдержала внезапной досады. Просто не сумела. Резко дернулась, кладя листы со сказкой на траву. Притянула к себе одно колено, легла на него щекой. По штанине ползла зеленая гусеница. Я скинула ее, и посмотрела на Юрга сердито:
- Что просто-то? Сказывай давай! – папкино, не современное слово это – «сказывай» вылетело у меня случайно. Или не очень случайно. Я вообще все чаще ловила себя на его словечках.
- Да то и просто, что ответ вот он. В листах у тебя. Убил он ее, и все. Потому и мчался, лап не чуял... – Юрг качнул своим листом. Тем самым, где описан был горький и неудержимый бег волка-оборотня. От вины своей. Чтобы не успеть понять. Чтобы кровью заглушить...
- Убииил?! - слово-выдох показалось мне самой не возмущением, а плачем. Словно толкнулась внутри память давних дней, не этой жизни. Времен, когда горькое: «Убил! Совсем убиииил!» звучало именно так – началом плача, началом горя. Стаи мурашек пробежали по спине и устремились к затылку. Тот онемел, защипало кожу. И я впервые ощутила, как это – когда волосы пытаются встать дыбом. Не от страха. От резкого ощущения опасности.
- Ты... о чем это?
- Да об отъезде его. Минуты не нашел знак какой оставить! Думаешь, спешил очень? Нет. Не спешил. Как хороший воин, как профессионал, время он рассчитал. Под все задачи времени того хватило. А на нее не осталось. Потому что стала она сперва не самой важной задачей... потом - просто не важной. А потом и вовсе не задачей. Всегда рядом, как домашняя кошка. Чего о ней думать-то? Кто решенные задачки помнит? Особенно, когда свежих навалом... Интересных, сложных. Он о них и думал – о новых. А она пришла. Тронула еще не остывший пепел кострища. Прислушалась... И поняла, что войско ушло.
Юрг говорил все так же. Ровно. Мертво. Роняя слова словно бы через силу. Так, будто он и вовсе не хотел их говорить. Но жила в его голосе странная убежденность: «Так было». Настолько уверен он был в своей правоте, что, пока он говорил, перед моими глазами ожила картинка…

Девушка опустилась на колени у кострища. Коснулась ладонью золы. Посидела так.. рассеянно пересыпая теплую серую пыль. Откинула челку со лба – и лицо, как знак беды, пересек грязный след. Встала… обошла лагерь. Не письма ища. Знака. Внятного лишь двоим значка. Не нашла. Мир стремительно выцветал, серел. Сам золе подобный. И все же она еще не верила себе. Не хотела поддаваться этой серости. Перебылась до рассвета в его шатре, уткнувшись носом его одеяло – вещи не собирали. Значит, вернутся?
Ночь показалась вечностью. Девушка то впадала в сонное забытье. То резко вскидывалась - если снился, мерещился стук копыт. Ожидание оказалось пыткой. И она ушла на поутру, спеша туда, где могли быть весточки о нем. В терем ушла. В его дом. Но вестей не было. Нет, вести были. Только не ее. Гонцы - она видела их. Его гонцы. Они исчезали в доме Князя. И ни один не свернул к терему. Не передал ей хоть пары слов.
«Это смешно» - убеждала она себя. «Это просто смешно, помнить о девке в такой момент... в бою. Ему не до того. Он просто очень занят…» Но убеждать выходило не очень. Почему-то ей казалось, что, в минуту опасности, она-то станет помнить именно о нем. Не о помощи даже… а о том, как известить, что там с ней. Что бы не волновался.
Медленно текли часы... Вязкие, как патока. Она ждала. То суетливая, то впадающая в странное оцепенение. Пришла ночь. Ночь принесла с собой победу. Кричали о том гонцы. Доносил ветер заздравные песни...
И вот, когда очередной гонец ускакал назад, даже не посмотрев на нее, напряженно замершую у ворот, она поняла - больше ждать нет сил. Разом вспомнились все случаи, когда забывал Воевода о ней. И предупредить, и вообще, просто забывал... когда вот так же - ждала. Холодной змейкой свернулась у сердца догадка: "Я не нужна?" Обида, внезапная и нелепая, дернула в путь. К нему. Прямо сейчас. В глаза заглянуть! В конюшне нашелся молодой конек. Да так и не долог был путь... Куда раньше полуночи вернулась она туда – в их лагерь.
Сейчас-то он был живым. Мелькали в свете костров люди, слышался смех и песни. Тут праздновали победу. Но что сталось с конем? Отчего он вздыбился на дыбы, забил копытами, заржал в смертельном ужасе? Словно волков увидел. Она едва смогла спрыгнуть с него – и он исчез в лесу, ломая кусты. Страх коснулся девушки… и тут же забылся. Потому что – вот он! кого искала. Как по заказу. Ее рука дотронулась до знакомого плеча. И, в обернувшемся лице, в серых глазах, в недоуменном и отстраненном их взгляде прочла она лишь одно: «Ты... зачем здесь?» Губы его приоткрылись. Но раньше, чем он произнес это «Зачем?» Она побежала. «Нет, нет, нет!!!!» - билось в голове. «Да, да, да!!!» настойчиво повторяли каблучки сапожек. И чужие шаги не догоняли. Воевода не мог кинуться в погоню за глупой девчонкой, словно влюбленный мальчишка. Не было на то времени... ведь его ждала его дружина. Бой был труден, и необходима была разрядка. Не стоило сейчас ей видеть его воинов. И его самого. Конь – он-то понял. Волчий запах не спутал ни с чем.
А на рассвете Руфа, задремавшего по-звериному тревожным сном, разбудил отчаянный, тонкий вскрик. «Где-то убили зайца...» мелькнуло в голове. Он хотел заснуть опять. Но ноздрей коснулся запах крови. Нюх его, совсем недавно бывшего волком, оставался острым. Он узнал этот запах. Понял, чья то была кровь. И лишь тогда сообразил, что крик этот слышали не уши. Сердце. Ее кровь... ее крик.
И вот тогда время нашлось. Его стало даже слишком много - времени. Хватило на то, чтобы не только найти тех парней, с которыми не справилась она, в своем стремлении к нему забывшая об оружии. Не только на то, чтобы заглянуть в глаза каждому из них, прежде, чем вырвать горло. Но и на то, чтобы вырезать всю деревню. Как лесные собратья вырезали стада.
Юрг замолчал. А меня била крупная дрожь.
- Нет! Не так! Он не мог...
«Так. Мог.» - ответил холодный взгляд глаз напротив. И... вдруг я поверила. Стремительно ломая сказку, этот вариант входил в меня, вживался. Становясь единственно возможным. «Па! Папка... Я не хочу...»
- Ее перестали держать его слова: «Не бойся, я с тобой». Она больше не верила в них. И встреча с обычными подвыпившими парнями в соседней, так же празднующей победу, деревеньке стала роковой…
- Нет!
- Да. Ты ведь чувствуешь. Так – могло быть.
Юрг усмехался. Смотрел в глаза. Где-то на дне его зрачков плескалась самая обычная обида и боль. Кто-то и его самого забыл вот так. Как мог (мог, чего уж там) забыть Воевода Менестреля. За делами ратными, за задачами военными, за победами славными… Но я сейчас не почуяла чужой боли. Лишь видела, как стремительно превращается _моя_ сказка в то, о чем Ленка когда-то сказала: «Не-доброе колдовство». Так могло быть! Но так не должно было быть! И все, что я могла сейчас – это не верить. Отчаянно, всей душой – не верить! Да, пусть внешне все было так. Сказанное обрело плоть, вросло в сказку. Но лишь внешне! Только внешне! Не забывал Воевода, нет! Не забывал.
Я ощущала это, как работу. Как странный, но сложный труд. Не-верить в плохое. Верить в хорошее. И мне казалось, что из меня сейчас, словно ветер, течет невидимая энергия. Туда… в сказку. В мир, которого никогда и не было по-правде. Только какое это имеет значение, если сейчас в этом мире происходит беда? Не умерла Менестрель, нет. Вот она шевельнулась, разметала вокруг себя осенние листья. Мотнула головой. Побежала по щеке, от разбитого виска, струйка крови… и ветер подхватил ее запах, понес к черному чуткому волчьему носу: «Жива… жива!» И белые зубы не сомкнулись на очередной шее.
Юрг отвел глаза. Нехотя шевельнул плечом, словно признавая свое поражение.
– Успокойся, Юль. Может, я и не прав…
А над миром догорал закат. Переплавлял в своем огненном горниле быль и небыль. И облака над горизонтом были похожи на узкие, вытянутые волчьи тени…

[Nita]

Последний кусок "Воеводы" частично переписала.

[Nita]

Дядя Леша, пес и кот
Я никогда не думала, что можно так ненавидеть незнакомого человека. Совсем-совсем незнакомого. Об отце Юрга я слышала ровно три фразы, но успела создать себе из них очень четкий, почти осязаемый образ. Создать... и невзлюбить. Мне казалось, что все в общем-то и так ясно. По этим фразам. Первой стала та, что резанула меня в библиотеке: «Я - байстрюк». Уже тогда я подумала, что папаша его человек, видимо, властный, под стать своей фамилии. И – неприятный. Из тех «неотразимых» типчиков, которых так любят показывать в кино.
Вторая прозвучала, когда я рассказала Юргу про нашу стычку с догхантерами: «У меня отец тоже собак стреляет, только он по работе, а не для удовольствия.» Что за работа такая – бивать собак? И отец Юрга был безоговорочно отнесен к ментам и догхантерам. Ну а кто еще мог отстреливать псов «по работе»? Наверняка ж еще и сам напрашивался на такие задания.
Третья фраза объединила этого неприятного мне человека с моим папкой. Оказалось, что отец Юрга тоже был Чечне. И это сходство неприятно резануло, словно он просто не имел права быть среди тех людей, которых я только недавно научилась уважать - среди военных. Словно он специально сделал шаг, вторгаясь в мое личное пространство.
В общем, я его очень хорошо себе его представляла – щеголеватого, властного, с усмешкой, кривящей губы, и с ледяным взглядом серых глаз. Настолько хорошо, что была уверена: я его уже видела с Юргом. А что тут такого? Князь ведь тоже не раз видел моего папку, тот часто приезжал. Ну вот и я могла видеть его отца.
Так что, когда у ворот санатория меня окликнул самый обычный русоволосый мужчина, я даже не насторожилась. А спросил:
- Девочка, ты случайно Юру Князева не знаешь? Не могла бы позвать?
Его карие глаза смотрели доброжелательна и спокойно, и жила в них, на сомом дне, легкая тень улыбки. Совсем как у папки.
Я улыбнулась в ответ и кивнула. Конечно, я могла позвать Юрга! И прямо сейчас. То есть, я просто сложила ладони рупором, и крикнула, насколько хватало силы легких: «Юрг! К тебе приееехааалииии!»
Мужчина охнул, и смешно прижал ладони к ушам, присел в шутливом ужасе. Показывая всеми доступными способами, что силу моих легких вполне оценил. Я тихо засмеялась, а Юрг выскочил из кустов на дорожку, как чертик из коробочки.
Честно сказать, я могла бы так уж громко и не орать. Потому как знала, что новый мой знакомец неподалеку, ведь за теми самыми кустами мальчишки часто играли в «ножички». Занес кто-то эту игру из советских еще времен в санаторий, как заразу. Я и сама не раз наведывалась туда – поиграть. Только у меня плохо получалось. А Юрг был профессионал высшего класса!
Только сейчас он проиграл, что ли? Сам на себя был похож. Стоял, смущенно переминался с ноги на ногу. Словно и рад гостю:
- Ой, ты приехал... ты жговорил, что не сможешь? А это... это... это Юлька. Я тебе о ней рассказывал.
Последние слова вышли совсем уж тихо и невнятно. Юрг стрельнул в меня взглядом, и этот взгляд мне не понравился. Смущенный и короткий, обычно Князь глядел сосем иначе. Я даже отступила на шаг. Но тут, сбросив это непонятное мне смущение, Юрг, наконец-то, поступил, как любой нормальный мальчишка: бросился к мужчине (дядя это его, что ли? Или брат?), облапил его загорелыми руками, уткнулся носом в футболку. И так застыл, блаженствуя. А потом, запрокинув счастливое лицо, протянул на выдохе всего одно, но все мне объяснившее слово:
- Папаааа...
Он сиял, а мне словно натерли уши и щеки капроновой мочалкой – так они горели от возмущения и стыда. Так это что, его отец? Но как же так? Он же не похож совсем! Впрочемм, на что не похож? На то, что я успела себе придумать? Вопросы теснились в моей голове, но сильнее всего было возмущение: он обо мне рассказывал этому догхантеру?! Зачем? И... как он мог мне понравится, этот нехороший мент гражданской наружности? Я было развернулась, что бы гордо удалиться, но большая и теплая ладонь плотно придавила мое плечо:
- Юля, постой. Я с тобой давно хотел поговорить.
Конечно, я могла бы и не останавливаться. В пресс-центре меня давно научили и спорить со взрослыми, и говорить им «нет». Но... мне стало интересно. В конце концов, «врага надо знать в лицо». Могу я хоть краем глаза посмотреть, что он за человек, этот мент, убивающий собак? И я остановилась. Оглянулась.
Мне тут же сунули в руки пачку ярких, очень летних и очень веселых фоток. На них мальчишка самого младшего школьного возраста возился в траве с мохнатым и лопоухим крупным щенком. Они и бегали, и боролись, и играли в «А ну-ка, отними!», и даже «бодались», упершись друг в друга лбами, как упрямые козлята. Я не сразу узнала в жизнерадостном и улыбчивом пацаненке всегда серьезного и какого-то даже напряженного Костика. А когда узнала, не поверила себе. Потому что щенок тогда должен был быть нашим Найденышем. Ух, вырос-то как! Я невольно расплылась в улыбке:
- Оооой, это...
- Вижу, признала, – довольно усмехнулся мужчина. - Да, это наш Сенька. Здоровенный растет. И лохматый, как медвежонок. Шрам под его мехом и не видно. А Костик его на поводке уже не удерживает, реет за ним, как Пяточок за Винни. Ну да ничего, начнется осень — оба в школу пойдут. Пора Сеньку учить, как себя вести.
Мужчина говорил быстро и весело, его голос казался мягким от сквозящей в нем улыбчивости. А я смотрела на него, и ничего не понимала. Этот человек явно любил пса так же, как и его сыновья (вон и Юрг улыбается, перебирая фотографии, и уже успел ласково погладить пса на одной, словно живого).
Но как же тогда то, что я себе фантазировала? Он же догхантер? Или нет? Вообще-то самое время было извиниться мысленно перед человеком за нехорошие мысли о нем, и слинять в корпус, ведь наверняка Юргу с отцом есть о чем поговорить вджвоем. И я уже хотела именно так и сделать. И даже почти уже сделала. Но тут черт дернул меня за язык. И слова вырвались раньше, чем я успела их остановить:
- А Юрг... а Юра говорил, что вы...
- Что говорил?
Мужчина искренне заинтересовался, и смотрел на меня все с той же затаенной улыбкой в глазах и с внимательным интересом. Притянул за плечо Юрга к себе, обнял. Князь, правда, зыркнул на меня недобро, явно сигналя, что мне пора бы и заткнуться. Только вот я уже не могла. Не отводя взгляда от веселых карих глаз я выдала раздельно и четко, как ответ у доски:
- Говорил, что вы убиваете собак. Как те, кто оставил вашему Сеньке шрам на ребрах.
Сказала — и сама испугалась. Мир вдруг выцвел, звуки стали тише. Только очень звенело в ушах. Словно дернувшийся было вперед сердитый Юрг закатил мне звонкую оплеуху. Хотя ничего такого не произошло.
Отец Князя притянул сына к себе, прижал спиной к своему животу. И положил подбородок на его макушку. Он тоже внимательно смотрел на меня. Будто что-то решал. Из глаз его постепенно уходила улыбка, взгляд стал жестким и собранным. Я привыкла к такому взгляду у папки, а то, может, и испугалась бы. Впрочем, мне и сейчас хотелось попятится. Хотя никакой угрозы я и не ощущала. А мужчина, насмотревшись на меня, спокойно подтвердил:
- Да. Иногда — убиваю.
Ответ прозвучал без малейшего колебания. И он замер, все так же с интересом глядя мне в глаза. Мол, и что ты скажешь дальше? А я тоже молчала. Ждала, когда он произнесет следующие слова: «Работа такая. Кто-то же должен». И спрячется за этим «работа такая», как за щитом. Долго ждала. А он так и не произнес.
Время шло, и молчать было уже неловко. И я переступила с ноги на ногу. Совершенно не зная, что сказать. Мне только было обидно, словно меня обманули в чем-то очень хорошем. И уши звенели все сильней. Я вдруг сообразила, что давно уже не дышу, и побыстрей сделала вдох. Отвернулась. И еще раз вздохнула, словно всхлипнула. Это случайно так вышло, плакать я не хотела нисколечко. Зато очень хотела уйти.
- Знаете что, ребятки? А давайте я вас сейчас отпрошу у вашей воспитательницы, и поедем с вами в лес. По дороге перекусим, а там я вас познакомлю кое с кем. Юль, вот честное слово, ты мне эту поездку просто должна. Потому что если кого-то судишь, пусть даже и в мыслях, ему надо дать последнее слово. Верно я говорю?
Может, я и хотела заспорить, да не смогла. Потому что и сама ощущала, что он прав. Так что мы, конечно, поехали.

И снова над миром раскинулся закат. Распростер свои оранжевые крылья, как огромная жар-птица. Никогда в жизни я еще не видела столько апельсиновых закатов, как в этом санатории. Наверное, потому что дни стояли очень уж жаркие. От лесов тянуло гарью — где-то горели торфяники. От жары, от духоты нагретой машины, от этого оранжевого света очень хотелось пить. Или мне так казалось? Мы ведь выхлебали в машине целую бутылку газировки. Может, я просто знала, что Пират сегодня не пил совсем, и вчера скорее всего тоже не пил, и его жажда как бы передавалась и мне?
А еще хотелось тишины. Очень. Но воздух разрывал хриплый собачий лай и грохот цепи. Иногда лай стихал, но тишина все равно не наступала. Жалобный скулеж был еще хуже, от него намокали ресницы.
Я стояла на краю круглой, как блюдце, лесной поляны. И беспомощно кусала губы. На поляне валялись несколько бревен, козлы для распилки дров, и стоял строительный вагончик. От вагончика шла длинная цепь. И на ней то бесновался, исходя лаем, то жалобно скулил и скреб лапами землю, черный лохматый пес. Пират.
- Тут рабочие жили несколько месяцев, лес проредить надо было. Санитарные вырубки, слышали про такое? Потом сосны на дрова пилили, не пропадать же добру? Пират сторожил вагончик. Хороший был пес. Хоть и злой. Ну, цепной, оно и понятно. А недавно рабочие эти уехали. И просто забыли его на цепи. Первые дни он хоть пить мог — у него вода в тазике была, да и ночью дожди шли. А последние три дня жара стоит, вода в тазу кончилась. Причем когда именно кончилась я не знаю. И как его напоить не знаю тоже. Подойти он не дает. Я поздно его нашел, когда он от голода и жары уже совсем сбесился. Или от одиночества.
Дядя Леша, так звали отца Юрга, курил, сидя на поваленном дереве. Хмуро смотрел на пса. Не было в его взгляде никакого удовольствия от предстоявшей развязки этой истории.
Сам Юрг держался рядом со мной. Молчал. Да и что тут было говорить?
Я смотрела на Пирата, и видела совсем больную собаку со свалявшейся шерстью, налитыми кровью белками глаз, с пеной на оскаленной морде. Больную... и очень опасную. Озлобившуюся. Может, что-то и можно было тут сделать, только я не знала, что. Позвонить Змею, пусть разыщет волонтеров? Не бросать же пса вот так.
Но тут мне протянули бинокль:
- Юля, посмотри на крепление цепи. На первое кольцо.
До того дядя Леша долго разглядывал вагончик в бинокль сам, и я не понимала, что он там хочет увидеть, вагончик-то недалеко. Теперь, поднеся бинокль к глазам и настроив — поняла.
Цепь крепилась к какому-то хомутику, крепко приваренному к обшивке вагона. И все ее звенья были запаяны. Все. Кроме первого. Оно явно расходилось.
Я невольно оглянулась на машину. Страшно было представить, что будет, сорвись Пират с цепи. Дядя Миша усмехнулся:
- Боишься?
- Ну и боюсь... - огрызнулась я.
- Ну и правильно. Я тоже боюсь.
Он вздохнул, и поднялся с дерева. Тоже посмотрел на машину. И взгляд его был по-прежнему хмурым.
- Там вон дачный поселок, за перелеском не видно. Если Пират замолчит, ты и детский смех услышишь. Детишек там много. - Он помолчал и закончил: - Я вот чего боюсь.
Дядя Леша перевел взгляд на меня. Потом на сына:
- Мой это лес, ребятки. Мой. И я в ответе за то, чтобы никакой беды из него к людям не пришло. Как и за то, чтобы люди в него беду не принесли. Работа такая. Собака не виновата, конечно, и те сволочи, кто бросил ее, ответят. По закону ответят, Юля, я партизанщиной не промышляю. Только ты не поверишь, сколько таких гадов. Поедешь со мной по осени собирать «брошенок»?
- Брошенок? - переспросила я, не поняв. И машинально думая. Что уже слышала это слово - «партизанщина». От Юрга слышала. Значит, обсуждали они с отцом папкину «охоту». Значит, этот человек тоже что-то себе думал обо мне. Тоже как-то маеня представлял. Интересно, как?
Дядя Леша докурил, спрятал окурок в маленькую карманную пепельницу. И неожиданно зло подтвердил:
- Ну да, брошенок. Это я их так зову. Люди на дачах охотно заводят живые игрушки. Котят, щенков. А кто-то и воронят к себе тащит, если те из гнезда выпали, и прочую лесную живность. Только в городские квартиры их не все потом привозят. Вот я и хожу... собираю. Тех, кого приручил не я. Кого-то волонтерам отношу, а кого-то и убиваю. Если слишком озлобился брошенный зверь. Если опасен. Да, жалко. Но стай бродячих собак рядом с моим лесом не будет. Детские жизни, извини, мне дороже. Понимаешь?
Я молчала, глядя на дядю Лешу снизу вверх. Часто переглатывала, и понимала, что сейчас зареву самым постыдным образом. Словно он на меня наорал. Понял это и он. И вдруг потрепал меня по волосам так же, как делал это иногда с Юргом. Сказал мягко:
- Идите, ребятки, в машину. Я тут закончу, а то как бы беды не было.

А выстрел прозвучал совсем не громко. Может, потому, что по прежнему все на свете заглушал надрывный лай. А может, потому, что я плотно зажала уши руками. Юрг, по-моему, сделал так же, но точно не скажу — я ведь еще и зажмурилась. И долго сидела так, в наступившей ватной тишине. А потом развернулась к окну. Не хотела я сейчас никого видеть, словно в чем-то очень виновата была. Только вот... ведь иначе было нельзя?
Юрг и его отец что-то еще делали — несколько раз качнулась машина, когда багажник сперва открыли, а потом закрыли вновь. Лопату доставали, наверное. Нельзя же собаку просто бросить... вот так. Ноя не вышла к ним. И не стала смотреть, чем они заняты. Просто сидела, сухими глазами смотрела на траву за окном. И, кажется, даже мыслей у меня не было. Никаких.
Сколько прошло времени? Час? Меньше? Больше? Я не знала. И вдруг зеленая стена травы перед моими глазами раздвинулась. И из нее выпрыгнула серая, скользящая тень. Я невольно заморгала, подалась вперед. Зверь? Мы ведь в лесу...
Это был кот. Обычный, с круглой лобастой головой, белой грудкой и полосатыми боками. С наглыми зелеными глазами. Деловитый. Он явно чувствовал себя тут хозяином, и волок в зубах крупную крысу. Я даже заморгала от удивления. Кот... в лесу? На дачах живет, что ли?
А дядя Леша обрадовался:
- Аааа, Пантелеймон пожаловал! Где тебя носило, бродяга? Я уже беспокоиться начал. Крысу в извинение принес? И не надейся, не прощу. Он неделями где-то шастает, а я волнуйся! Ну-ка брысь в сторожку, гулена!
Кот обвел нас всех насмешливым взглядом, презрительно дернул хвостом, и бесшумно удрал обратно, в траву. А дядя Леша сказал мне:
- Вот, а этот сам хозяев бросил. Они из Москвы были, дачу сняли на лето. Привезли с собой котика. А ему тут приглянулось. По осень уезжать настала пора, вещи собраны. А кота нет нигде. Искали, искали, да так и уехали. А он остался. Мышковать стал, потом ко мне в сторожку прибился.
- Вы лесник тут?
- Егерь я. Заповедник же здесь, ты не знала? Егерь... за зверьем слежу. А Пантелеймон тоже зверь, верно? Значит, по моей части.
«Как и Пират...» - добавила я мысленно. И вдруг поняла, что мир остался цветным. Все было не так, как в прошлый раз, когда убили щенков. Плохо было, горько. Но не так. И я вскинула на дядю Лешу глаза, сама еще не зная, о чем хочу спросить. Но он покачал головой:
- Пора вас возвращать, ребятки. А то потеряют. А поговорить у нас еще будет время. Так ведь?
И мы дружно кивнули. Из травы высунул свою лобастую голову кот, коротко и важно мякнул, слово тоже собирался участвовать в предстоящих разговорах. Это было так неожиданно и так забавно, что мы рассмеялись, все трое. Невеселый был смех и короткий. Но это был смех.
Закат догорел. Пират обрел покой. А жизнь – продолжалась.

[максим]

Эх, пропала Нита, не пишет.... А жаль...

[Nita]

Излом
Ночью я не выдержала. Нет, я долго и честно старалась уснуть. Но только зря проворочалась до часу. Кровать ужасно скрипела, девчонки сонно ворчали на меня. И я решала, что нет смысла ворочаться дальше. Все равно ведь сон не придет, пока в голове столько мыслей. Так что, быстренько натянув спортивный костюм, я выскользнула в коридор. Идти в холл было нельзя, там бы меня сразу «засекла» дежурная медсестра. И отправила обратно, в палату. Но можно было попытаться выйти на балкон. Верней, на просторную лоджию. Слабый свет экранчика смартфона вряд ли будет заметен через закрывающие окно шторы, и, может быть, мне удастся спокойно написать папке письмо.
Так, в общем-то, оно и вышло. Ночь была совсем не темной, серебристой какой-то. И очень теплой. Я пристроилась на пластиковом кресле, быстро щелкая по клавиатуре смартфона. Мысли обгоняли слова — мне очень хотелось рассказать про все, что было сегодня. И про мою ошибку, и про несчастного Пирата, и про кота Пантелеймона. Все-все-все. Казалось, что куда проще разложить мысли по полочкам в голове именно так, выплескивая их в рассказ.
Но вот все набрано. Щелчок клавиши — и письмо ушло.
Я посидела, положив подбородок на холодный металл перил. Бездумно глядя в ночь. С балкона я видела только фонари, освещающие дорожку, и темную стену соснового леса. Пахло прохладой и хвоей... словно и не было днем изнуряющей жары. И мне очень не хотелось в душную палату. Я посмотрела на смартфон. И адресовала следующее письмо себе самой. Просто так, чтобы не потерять текст, который давно уже стоило набрать. Тот, что проснулся во мне, когда Юрг рассказывал про Менестреля. И снова тихонько защелкали клавиши, словно где-то шуршала мышь. Ассоциация заставила поморщится: «...с серой мышью в сказку приходит беда». Но что уж тут было поделать — беда уже пришла. И Менестрель дождалась-таки своего, давно ей же самой предсказанного, ножа под ребра. И умирала сейчас в липкой грязи небольшого овражка, у самого родника. Или... не умирала?

...Вместо вдоха получилось какое-то бульканье и кашель. Девушка попыталась приподнять голову, но тут же бессильно уронила ее. Ей казалось, что только что рядом были чужие нахальные глаза и липкие, потные ладони. Что всего пару биений сердца назад пронзила грудь острая боль, и кровь, потекшая по ребрам, показалась удивительно горячей. Свой крик она не помнила. Не помнила и то, как пришло милосердное беспамятство. Но сейчас ей было очень, очень холодно. Особенно заледенел раненый бок — родничок, в раскисшую грязь рядом с которым она упала, был студеным. Может, это ее и спасло?
Где-то кричали. Испуганно и тонко, предсмертно. А еще она слышала глухой, звериный рык. И клацанье челюстей. Или это только казалось? И... другой рык. Низкие и злые раскаты голоса Руфа она бы не спутала ни с чем. Даже в полубреду. Сознание уплывало, путалось. Мир был неверным и зыбким. А она все пыталась и пыталась встать, позвать. И булькало, противно хрипело в груди. Потом рядом с ней что-то тяжело ударило о землю, и в грязь, по обе стороны от е головы, впечатались звериные лапы. Мир закрыла волчья оскаленная морда. Карие глаза, так похожие на глаза Руфа, смотрели умно и жестко. Белые клыки светились в темноте ночи. И невыносимо, до рвоты, пахло псиной.
И вдруг она поняла. Все, все поняла, не смотря на то, что сознание вновь ускользала. Вспомнились слухи, что ловила в тавернах не раз, но отмахивалась от них со смехом. Оборотень. Воевода был оборотнем, Э'вейем. Он, и его непобедимые воины. Его передовой отряд. Все было так, как говорили люди, а она не верила! Тонкий всхлип привел к тому, что на губах запузырилась кровавая пена. И очень, до боли, что была куда сильнее, чем боль в пробитом легком, ей захотелось вдруг, чтобы это было не так. Не так! Потому что так — не правильно. Она и сама не знала, почему. Не правильно — и все. И Менестрель вновь приподнялась, потянула к волку руки, чтобы обнять. «Ты не зверь, нет! Нет, потому что я так не хочу... Был бы у меня Дар, я бы весь его сейчас истратила, лишь бы это было не так!!!» Отчаянное желание сожгло последние силы. Но... волк вдруг исчез. И девушка успела ощутить, как подхватили ее крепкие и знакомые руки. Она даже успела испугаться, что испачкает его кровью. Глупая была мысль, конечно. Даже в чем-то смешная.
...В себя она пришла не скоро. В незнакомой комнате, на хрустящих и белых простынях. Рана ее к тому времени почти не тревожила, но она часто и подолгу плакала, и сама не понимала сперва — о чем. Молчаливый молодой маг не утешал. Кормил, лечил, но о том, что с ней случилось, не рассказывал. И о том, кто оплатил его заботы о ней — тоже. И она перестала спрашивать. Память возвращалась медленно, подкрадывалась кошмарами, страшными снами. А вместе с памятью возвращалось отчаянье. Все больше, все чаще казалось ей, что сказка ее закончена. Что она все же умерла там, в овражке. И теперь начинала свою новую жизнь. Жизнь без…

Я не успела набрать слово «Воеводы». И не потому, что мне уж очень не хотелось его набирать и заканчивать свою собственную, давно вросшую в меня сказку такой печальной точкой (хотя это было, несомненно, так). Просто телефончик вдруг ожил в руках, толкнулся крупной дрожью – это пришло сообщение от папки. И я сразу вдруг поняла: беда. Потом, чрез пару месяцев, я не раз вспоминала эту минуту. Не минуту даже – меньше секунды. Мгновенную иглу страха, что прошила меня сверху вниз, пригвоздив к месту, как бабочку: беда. Случилась. Или вот- вот случится. Тоскливый комок холода образовался в животе, а потом поднялся до ключиц – мешая дышать. И я обреченно провела пальцем по экрану, открывая сообщение. Боясь прочитать, что мама… что братик… что…
«Доча, собери утром вещички по-быстрому. К 10 часам я за тобой приеду. Срочная командировка намечается, а маму, сама понимаешь, одну сейчас не оставить. Целую, твой папа»
Я словно бы услышала папкин голос – не громкий и деловитый. И почти плача от только что пережитого страха уткнулась лбом в холодное железо перил, пахнущее ржавчиной и почему-то дождевой водой. Прикрыла глаза. Все было хорошо.
Ромка, мой братик, родился за месяц до того, как я попала в санаторий. Правда, я его почти не видела – сначала я долго лежала в больнице из-за ставших почти постоянными головных болей, потом никак не хотели выписывать маму из-за каких-то осложнений, а потом надо было уже собираться сюда (а, значит, пройти массу врачей и отсидеть кучу очередей, чтобы получить санаторную книжку). Но иногда я все же подходила к кроватке, и смотрела на что-то маленькое, красное и сморщенное, готовое в любую минуту зареветь, широко открывая беззубый рот.
Если честно – я его боялась. Как взять – непонятно. Как успокоить – неизвестно. Что делать с постоянно заваливающейся назад головкой – тоже вопрос. Иногда мне становилось стыдно, потому что к младшим братикам вроде как нужно испытывать любовь и нежность, а мне постоянно казалось, что этот орун и прижившийся у Ладьки котенок Васька – это что-то сходное. Но Ваську на руках держать приятно, а с Ромкой я соглашалась только гулять. Это дело не хитрое – идешь себе с коляской, а он в ней спит. Я так могла и час, и два ходить. Мама была только рада, так как мне врачи предписывали как раз свежий воздух и прогулки, а она успевала хоть немного поспать.
Папку мы дома почти и не видели – из одной командировки он тут же срывался в другую, словно старался поменьше быть с нами. Или с Ромкой? Может, он тоже боялся его, как и я? Мама смотрела тревожно, да и мне это все казалось странным. Что с ним вдруг лучилось? Сам же обычно говорил: «Всех денег не заработаешь». А тут…
Стоп. Я резко выпрямилась. Поднимая голову. Еще раз пробежала глазами папкино короткое сообщение. Всего-то еще одна командировка. Почему же меня он собирается забрать из санатория чуть не на неделю раньше срока? А ведь перед отъездом я до хрипа спорила с ним и мамой, чтобы еще на месяц тут не остаться – на вторую смену. Что изменилось? Чем эта конкретная командировка так отличается от остальных?
И опять меня прошил страх. Но я мотнула головой, отгоняя и его, и все плохие мысли. Нет, папка нас не бросит. Такого не может быть, что бы он решил уйти. И уж, конечно, он бы не стал сбегать! Нет, только не он. Это просто командировка, может быть – долгая. Но он вернется. Конечно же, вернется. Я не могу себе представить жизни без…
Мир тихонько зазвенел и качнулся. Я ведь только что набирала эти слова. «Жизнь без». Только что собиралась обречь Менестреля на то, чего сейчас испугалась сама – на потерю одного из самых важных в жизни людей. Нет-нет, я не суеверна. Но сказка так не закончится. Я ее изменю. Они – встретятся. Обязательно – встретятся. Подумаешь, волк. Оборотней бояться – в лес не ходить. И вообще, какая разница, кто? Руф – это Руф, вот и все. Кем бы он ни был. А Менестрелю нужно просто больше ему верить. До-верять. Тогда все станет проще.
А мне нужно верить папке. И идти сейчас спать. Потому что нужно рано встать и собрать вещи. И попрощаться с Юргом. И вообще – дел будет много.
Я очень решительно поднялась, и тихо вернулась в палату. Чтобы проворочаться там, на пружинистой сетке кровати, почти до 6 утра. Потому что решить верить в то, что все хорошо – это одно. А на самом деле поверить – совсем другое. И, проваливаясь в короткий сон, я услышала тихий, но отчетливый звук. «Что-то сломалось. Переломилось.» - сонно мелькнуло в голове. И не смотря на все свои страхи я еще не знала тогда, что это не «что-то», а жизнь. Наша жизнь.

[Nita]

Жизнь без
...Я вздохнула, и бесшумно поднялась с кровати. Ромка уснул. Братишка. Смешной карапуз, которому нет еще и полугода. Я все-таки смогла полюбить его. Нашлись те самые любовь и нежность, за отсутствие которых пару месяцев назад мне было так стыдно. Теперь их было даже с избытком, и этот «избыток» превращался в страх. В постоянную боязнь за Ромкино существование в этом мире. Такой крохаже.
Я посмотрела на часы. Большая стрелка едва подбиралась к 10-ти, значит, мама придет в лучшем случае через час. Она много работает последнее время - да оно и понятно. На одни Ромкины простуды уходит прорва денег, а ведь малышу и помимо лекарств ой, как много всего надо! Да, папка оставил нам довольно большую сумму – не зря мотался так настойчиво в свои командировки. Но мама не хотела ее трогать. Говорила: «На черный день». И Я боялась даже подумать, что она там себе представляет… за этими словами.
Так что хорошо, что я теперь могу исполнять роль добровольной няньки - вместо выпускного класса у меня академический. Вот и сижу с малышом. А когда тот засыпает, смешно посапывая, перебираюсь за комп. И читаю, читаю, читаю... пока не начинает тошнить от ужасных фотографий и диких слов. Или пока не проснется малыш.
Оказывается, пока мы воевали с догхантерами, пока я валялась с головными болями, пока была в санатории – мир успел измениться. Да что там. Он просто сломался, только я умудрилась это пропустить. Сейчас мне казалось нереальным – как? Почему? Ведь события, меняющие его, начались давно. Плохой, видимо, из меня журналист. Ну вот – исправляюсь. Читаю новости. Изучаю карты. Странно и страшно произнести это вслух: карты военных действий. Не игровые. Взаправдашние. И тихо схожу с ума. Потому что этого – ну вот все вот этого – просто не может быть! Не должно быть. А есть.
Сегодня впервые за долгое время мне захотелось не читать. Написать. Только я не знала - что. Лишь ощущала привычный зуд где-то в кончиках пальцев. Не думая, настучала на компе:
У меня все, как всегда...
Осень, дождик, холода.
Приболел опять братишка,
Я ему читаю книжку.
Там, как у тебя, война...
"Папа наш вернется?" "Да..."
...Пальцы плясали по клавишам быстро и без задержек. Хотя мой братик еще и не умел говорить, а папу, которого не было дома уж не один месяц, наверное, вообще и не запомнил. И все же... и все же... все же. У меня выходило вот так, и я не задумывалась - почему.
У тебя все, как всегда...
Осень, дождик и беда.
"Папа, ты вернешься?" "Да!"
От письма и до письма
Ожиданья тишина...
"Все в порядке. Мало сплю.
Занят. Я вас всех люблю..."
Я перечитала сложившиеся строчки шепотом. И сморщилась, привычно удерживая в себе желание зареветь. Один раз я ему все же поддалась. Когда папка позвонил, и я пыталась угадать его слова по маминым коротким, злым, взвинченным ответам. Сначала мне показалось, что они все же разводятся. Что он нас бросил. Сейчас я не понимаю, как могла быть такой дурой.
С того самого момента, как в Новороссию стали массово прибывать добровольцы, я должна была понять: отец уедет. Туда, откуда все чаще писали те, с кем он служил в Чечне. Туда, где сейчас все так же, как было для него давным-давно... "Я не умею жить в миру" – я же помнила эту фразу! Да только не интересовали меня ни Украина, ни Новоросия. Меня – нет. А папку – да.
И не в неумении было дело - жил ведь. Просто... папка не "диванный воин", он не станет рассуждать о том, "почему все так, а не иначе?" Он просто поедет туда, куда считает нужным, и сделает то, что ему кажется верным... тем более что немало там и родни. Не чужая земля – папкина родина.
Был один разговор... уже после всех слез и споров. Когда пришлось принять, как данность: он там. И общаться по аське теперь придется не потому, что так удобней сформулировать мысли, а потом, что иначе просто никак. И это – на долго. Точного срока никто не знал.
В общем, я этот разговор иногда перечитываю. Именно он стал для меня щитом. Щитом, о который разбивалась вся грязь, которую я читаю о добровольцах из России. Помнится, тогда ятак же, как и сейчас, сидела за компом. Переписывалась с бабушкой. Не с папиной мамой, ее я не успела узнать. А с ее сестрой. Но какая разница? Я у нее с самого детства гостила, и так же бабушкой звала. Или чаще бабой Надей. И поболтать мы любили. Что по телефону, что по скайпу. Но когда отец уехал в эту самую свою «командировку» я долго маялась, подбирала слова... и не знала, как сказать о том, что... что вот... так вышло... что мы с ней, вроде как, теперь "по разные стороны баррикад". Нет, про отца я сказать не посмела. Просто хотела как-то обозначить свою позицию (теперь уже - именно свою, хотя мне пришлось долго "мониторить вопрос", чтобы она у меня появилась).Но баба Надя не стала слушать мою сумятицу:
- Юльк, я знаю одно: как бы мы ни спорили, ты никогда не придешь на мою землю, и вообще - не станешь убивать. Если, конечно, не тронут тебя или твою семью...
Я тогда ответила скованным: "Угу". А что я еще могла сказать? Но что-то меня в ее словах цепляло, и я переслала разговор папке. Чтобы через пару дней получить ответ:
- Доча, конечно, есть то, что касается лично тебя. И ты за это бываешь просто обязан перегрызть горло. Но есть и то, что... ну... как бы - общее? Да? Вроде вот и лично тебя никто не трогал. А впрячься все равно - не жалко и стоит. А иначе... ты и не человек, вроде как. А так – только небо коптишь.
Я представила себе, как он «коптит», набирая мне эти слова: сидит, уютно попыхивая своей трубкой. Улыбается в усы. И так мне к нему захотелось – до слез, до дрожи просто. Ну как и сейчас. Теперь это вообще часто случается. Очень хочется хотя бы просто уткнуться носом в плечо. Только невозможно.
- Пап… ты не боялся? Когда уехал от нас. И правды не сказал.
- Почему не боялся? Очень боялся. Споров боялся, что мама твоя меня не отпустит – тоже боялся. Потому и решил – сначала сделаю все, а там уж… А то, может, у меня ничего и не выйдет, а вам нервы уже истреплю. Не знал я, доча, нужен ли я тут. Пригодится ли мой опыт, навыки мои. То, что могу передать другим. То, что мне выживать помогало когда-то. А как понял, что я тут на своем месте – так и успокоился. И вам тогда о решенном сказал.
- Нет, пап! Я же не о том! Ты не боялся, что мы на тебя обидимся? Что мама потом обратно не пустит?
- А, ты вот о чем. Нет, не боялся.
- Но… папка, почему?! Тебе что, совсем все равно? Разве ты… нас не любишь?
- И очень люблю, и не все равно. Просто, понимаешь... обидел я вас – то да. Но обида - она ведь пройдет. Отгорит. Я не могу без вас. И верю, что вы не сможете без меня. Что поймете меня. Что примите мой выбор. Что будете ждать. А пустые слова – это вода. Они гасят костер решимости.
Я долго молчала тогда. И очень долго думала. О папе. О маме. И… о Ладьке. Хочу ли я, что бы он вот так же в меня верил? Ой, не знаю…
Ромка хныкнул, и повернулась к кроватке. Но он еще не собирался просыпаться – приснилось что-то. У меня было время кинуть неумелые мои стихи папке. Может быть, он их прочтет даже и сегодня. Может быть, ему от них станет теплее. Потому что мы ведь и правда и поняли, и приняли. И очень-очень ждем.

[Nita]

Дни мелькали, как серые мотыльки. Одинаковые, почти неразличимые. Иногда я забегала в пресс-центр, иногда приходил Ладька. Но и это не изменяло почти ничего. Что бы я ни делала, чем бы ни занимала руки и голову, фоном всегда было одно: ожидание и страх. Я ждала. Постоянно, неотступно, неотвязно. Даже во сне. Ждала хоть чего-то. Короткой смски, письма или высшего счастья – папкиного звонка. Возможности услышать родной голос. В те дни я научилась спать, зажав смарт в ладони – ведь часто папка мог написать только поздно ночью. И, когда бы это не случилось, я хотела сразу ответить ему. Ощутить хоть на мгновение контакт. Натянутую между нами ниточку.
И я боялась. Точно так же, как ждала: постоянно и неотвязно. Страх гнал меня к компу, и заставлял лихорадочно выискивать новости. Карту окрестностей Донецка и Луганска я знала теперь наизусть, чуть ли не лучше, чем карту своей родной области. Научилась понимать расстановку сил, знала, у кого в инете самые подробные карты и самые информативные блоги. Мне казалось, что если я буду постоянно представлять себе, где именно сейчас папка, что делают те, с кем он – будет легче. Не так страшно. Иногда это, и правда, помогало. Страх разжимал когти, давал дышать. Но быстро возвращался обратно, если до отца переставали доходить смски. Если ответных сообщений не было по нескольку дней.
А мне опять не уснуть, конечно...
Страх вбит под сердце, и там прижился.
Может быть, он прописался навечно?
Может быть, просто со мной сроднился?
Сводит, как болью, здоровые зубы,
И вдоль хребта пробегает дрожью...
Страха касания вовсе не грубы,
Он прорастает в меня своей ложью.
Шепчет опять беспокойно, тревожно.
Жаль, не помогут зажатые уши,
Жаль, убежать от себя невозможно.
Страх забирает в плен мою душу...
Это стихотворение я папке кидать не стала, зачем? Не хватает ему, что ли, и так тревог? Нет, я старалась в письмах упоминать только хорошее. Такое, чтобы он улыбнулся. И подозревала: мама делает так же. Она, кстати, к компьютеру практически перестала подходить. Только письма писала. Но никогда не читала новости. Ее страх проявлялся вот так. Иногда она спрашивала меня: «Ну как там?», но по опыту я знала, что ей нужен самый короткий ответ из возможных. «Нормально», «Без изменений», «Сейчас спокойно», «Их полк перевели туда-то» - подробностей она не хотела знать. И, если я пыталась заговорить с ней о каких-то событиях, а уж тем более о том, прав ли папка в своем выборе, она молча останавливала меня, приподнимая руку с развернутой ладонью – словно защищалась от моих слов. И я замолкала. А поговорить-то хотелось! И сомнения у меня было много, и недоумений, и страхов. Держать все это в себе было просто выше моих сил! И кто-то, ведающий судьбами, сжалился надо мной. У меня появился собеседник. Да какой! Готовый все обсудить и ответить на любой вопрос. По крайней мере – попытаться. Никогда не угадаете, кто им стал. Дядя Леша.
Мы встретились с ним случайно. Я сидела на лавочке в скверике, одной рукой то отталкивая от себя коляску, то притягивая ее обратно (остановиться было нельзя – Ромка быстро проснулся бы). А в другой руке у меня было мороженное. Не знаю, зачем я его вообще купила – в такой холод. Откусывать, во всяком случае, не хотелось. Так что я просто сидела с ним, как полная идиотка, и смотрела на уток, нахохлено плавающих в прудике напротив. Пальцы начинали замерзать, когда кто-то избавил меня от стаканчика. Я обернулась.
- Отомри.
Дядя Леша посоветовал мне это очень серьезно, и коснулся пальцами плеча – словно расколдовать хотел. Я слабо улыбнулась в ответ. И тогда он обошел скамейку, и сел рядом. Вопросительно посмотрел на мороженое, потом на меня. И слопал его – вполне себе с удовольствием. Молча. Словно мы заранее договаривались, что я вот буду ждать его тут, что куплю ему этот пломбир. Я только глазами хлопала. А он, вытирая пальцы носовым платком, и так же, как я недавно, глядя на уток, очень ровным тоном спросил:
- Что у тебя случилось?
И столько было папкиного и в этом вопросе, и в напряженности спокойного вроде бы голоса, что я чуть не заревела. Носом уж точно хлюпнула. И рассказала – все. Взахлеб. О папке. О своих мыслях и страхах. О том, что успела прочесть и увидеть. Все-все. Этакий вышел рассказ-плач. Хотя глаза и оставались сухими, мне стало после него легче, словно и правда выревелась.
- Нелегкая ситуация. Знаешь, возьми у Юрика мой номер аськи, вы переписываетесь же? Захочется поговорить – пиши, не стесняйся. Иногда это надо, просто выговориться. Да?
- Да… - согласилась я. И вдруг спросила его про то, что меня давно грызло, еще с санатория:
- А Юрг… Юрик… он не родной брат Костика, да? Сводный?
Брови дяди Леши поползли вверх так выразительно, что я тут же решила объяснить бестактный свой вопрос:
- Ну, он говорил, что байстрюк. Это что-то вроде незаконно рожденного же?
Дядя Леша коротко и с облегчением хохотнул. Хлопнул себе рукой по колену.
- Фантазер он, а не байстрюк. – И, помолчав, добавил: - Знаешь, ты сейчас большую занозу из моей души вынула. Я с весны понять не мог, почему Юрка так изменился, отгородился от меня. А он, значит, недобрую сказку себе выдумал…
«Недобрые сказочники»… - отдалось во мне воспоминанием. И я поняла, чем займу сегодняшний вечер. Давно было пора вернуться к Менестрелю. Ей-то там не легче, чем мне. Нужно писать сказку дальше. А потом можно будет и папке кинуть написанное – может, его улыбнет?
А дядя Леша продолжал:
- А сказки, Юленька, никакой тут и нет. Мой он сын, и Костик ему родной, и по маме, и всяко. Просто мы с Машенькой не сразу поженились. Юрке уж года три было, когда расписались. А он, значит, год у кого-то из нас в паспорте увидел, и со своим годом рождения соотнес. Да и напридумывал себе незнамо чего. Главное, молча все. Такая простая ситуация. Ему бы прямо спросить. А он пол года губы дует на свои же выдумки.
Я облегченно вздохнула. Как хорошо, когда чья-то обида разрешается так просто и спокойно. Может, и Менестрелю надо было просто спросить? Подождать, пока Воевода совсем освободиться – и спросить? А не убегать в ночь от случайного взгляда. Не делать поспешных выводов. Нет, им точно надо дать встретится еще раз!
Я и не заметила, а день вокруг за время нашего короткого разговора изменился. Обрел краски, стал цветным и ярким – красно-желтым. Осень же. А, может, это изменилась я. Во всяком случае, дядя Леша, всмотревшись в мое лицо, кивнул каким-то своим мыслям. И поднялся со скамейки.
- Ты пиши. – Повторил он, и моего плеча снова коснулась крепкая ладонь. А потом этот взрослый человек вдруг смутился. Порылся в карманах, как мальчишка, у любого из которых в них, как известно, «тысяча мелочей». И что-то нашел, зажал в кулаке. Сунул в мою ладонь, тут же сжимая мои пальцы вокруг чего-то маленького:
- На вот. На удачу.
И ушел – быстро, не оглядываясь. Я медленно разжала ладонь. И заулыбалась. На ней лежала куколка, сделанная из деревянного шарика (голова) и полосатых шнурков (рукаи-ноги). Рыжий мальчишка в синих шортиках и оранжевой, как листва вокруг меня, майке. И был он весь такой разноцветный, такой забавный… словно ко мне на ладонь вдруг вспрыгнул солнечный зайчик. И превратился в куклу, все равно оставаясь волшебным. Вот именно что солнечным. Я засмеялась, и пошла домой, сжимая подарок в ладони. Поселю его у себя перед компом. Для хорошего настроения. Пусть расколдовывает мои серые дни.

Дома я, как и планировала, села за комп. Представила себе Менестреля. И начала набирать. Ко мне эта сказка приходила как-то спонтанно. Ни плана, ни сюжета. Возникла в голове одна строчка, позвала за собой вторую. А там и третья подоспела. Я словно бы не писала, а лишь записывала то, что приходило само. Так же, как если бы мне кто-то диктовал эти строчки. А в результате, как ни странно, получался кусок текста. И начинал жить, что-то меня в сказке, врастать в нее. Так же было и сегодня. И результат вышел, скажем честно, вообще неожиданным для меня:
Наверное, она просто устала. После того, как получилось покинуть дом лекаря, это случалось часто. Силы иссякали, и делалось все равно. Ей все реже удавались песни – словно она и правда растратила весь свой Дар. Зарабатывать на хлеб пока еще получалось, но девушка больше не испытывала прежнего удовольствия от слияния музыки и слов. Песни оставались просто песнями, они больше никого не меняли. О них забывали в тот же день, да иона сама не помнила, что пела, уже на другое утро. Мир все чаще был серым.
Вот и сейчас… Это случилось как-то сразу, в единый миг. Шумный, звонкий от голосов и смеха, синий от безоблачного неба над головой день вдруг выцвел. Прошелся по телу озноб, напоминая: «Скоро зима». Эта мысль толкнулась в голове, заставила сбить шаг. А там и вовсе остановиться. «Скоро зима...» Не так и скоро — не меньше полутора месяцев до снегопада. А показалось, что вот прям сейчас набухнет небо низкими «снежными» тучками, подует холодный ветер...
Менестрель зябко поежилась, обнимая себя за плечи. Молча стоя посреди пестрой, радостной ярмарочной толпы. Даже не пытаясь взять в руки лютню. Хотя в карманах было почти пусто: ни поесть, ни переночевать. Но и это не волновало. Никак. И тогда она, сгоняя наваждение, протянула руку к самому яркому, что увидела перед собой:
- Сколько?
Цена была копеечной. Максимум пирожок и купишь (на этот самый пирожок монетки вчера и были припасены). Но вот – потратила на другое. И очень скоро на ее руке завертелся, привыкая к пальцам, рыжая вихрастая кукла в красной рубахе:
- Ты чего это хмурая такая?! Почто не играешь, народ не веселишь? Что зимой лопать станем, а?!
Он пищал тонким и звонким голоском — девушка и сама не ожидала, что способна на такой. Чревовещать она умела, но не любила, потому что получалось плохо. А тут... гляди-ка, вышло. Словно ожившая на руке кукла и вправду заговорила сама. Менестрель машинально, еще ни о чем не думая, шагнула в бок, к низенькому заборчику-плетню. А потом и зашла за него, вовсе не думая о том, что он там огораживает, чьи это «владения». Просто кукле была нужна ширма. А собиравшимся людям — место. А от нее, вроде, ничего и не требовалось. Только немного помочь своенравной рыжей личности размером чуть больше ладони....

...Опомнилась она почти через час. Нещадно болели плечи и рука. Та самая, правая, на которой крутилась ожившая кукла-перчатка. Впрочем, рыжий мальчишка, видимо, и сам решил, что хорошенького понемножку, и перевесился через плетень, объявив хохотавшим зрителям: «Устал я, охо-хонюшки! А вы, люди добрые, не пожалейте монетки хозяйке бестолковой! Что есть будем, где спать станем — она о том не думает! Все я, все я...» И затих, только ручкой дрыгнул напоследок. В Санькину шапку, кинутую под ноги толпе, в самую пыль (и не жалко, все равно она эту самую шапку для того и таскает с собой — не с протянутой рукой же обходить народ после выступлений) звонким дождем хлынули монетки. Она кивала и улыбалась, незаметно массировала с трудом опущенную, ноющую руку.
- Ну иди, деньги-то прибери... а потом, так и быть, накормлю тебя за такое представление, - кто-то несильно толкнул девушку в спину. Она оглянулась, только сейчас поняв, что стоит во дворе харчевни, нечаянно став зазывалой — человеком, что помогает захотевшим перекусить людям определиться, куда именно стоит зайти. «Едален» ведь окрест было не мало. Она спорить не стала — авось не только накормит задарма раздробившийся хозяин, но и на ночь удастся устроиться. Все лучше, чем под кустом. До снега, может, и далеко, а холодает.
Так оно и вышло. Отыграв перед жарким камином вечерниее представление все с той же рыжей и нахальной своей покупкой, Санька получила в полное свое распоряжение небольшой железный ключик, а вместе с ним и чердачную коморку-чуланчик, где едва умещался старый топчан да стол с тазом и кувшином — умыться. Ну а что еще надо? И она, скинув сапожки, с наслаждением вытянулась на старом дырявом одеяле.
Но уснуть не удалось. Как и раньше — стоило лишь прикрыть глаза и задремать, как возникла, закрыла собой мир, оскаленная волчья морда. Густо запахло кровью, и глянули прямо в душу желтые, ненавистью налитые глаза. Знакомые глаза... или ей так показалось тогда, в на миг расступившемся бреду?! Девушка дернулась, садясь. И пожаловалась уютно свернувшемуся у подушки кукольному мальчишке (ладонь под щекой, глазки лукаво блестят в лунном свете):
- И так — каждый раз. Что мне делать вот? Подскажи, раз умный такой, башковитый...
- Вернись. Найди его.
Она так и не поняла — ее ли голос прозвучал в ночной тишине. Сама ли себе дала она этот совет. Просто сложилась, как и кукла, пополам, вжимая голову в колени. Затряслась от почти беззвучных, «в сухую», рыданий. Что бы потом уснуть, обессилев. «Найди...» Два желтых глаза светились в ее сне, как две луны. Ждали ответа, решения. А ответа у нее и не было. Легко сказать: «Вернись». А вот вернуться-то ой, как сложно.... да и ждут ли ее там? Ждет ли... «Скоро зима» - напомнил внутри тихий шепот. И зимняя гроза заметалась, сплетая вокруг нее снежный кокон. Заставляя уснуть уже без мыслей, без образов. Сжимая в руке куклу, что все так же улыбалась, глядя в окно. Мальчишка явно знал то, чего еще не поняла она сама: решение принято. И Дорога теперь развернется назад, подталкивая к встрече.

[Nita]

Ветер перемен
Я сидела у компьютера в странной и неудобной позе - максимально отклонившись назад на балансирующем на двух ножках стуле, коленями цепляясь за ящик стола. Лоб упирался в стиснутые, лежащие на столе кулачки.
В комнате было темно. В комнате было тихо. Лишь негромко гудел компьютер, да голубовато, призрачно светился монитор. На нем застыла картинка - куда-то несущийся по заснеженному полю танк. Над картинкой шли буквы: «Армии ДНР и ЛНР пошли на соединение. Наступление идет по всей линии фронта». Где-то вверху экрана, почти скрытая хвостом сидящей на мониторе игрушки, виднелась георгиевская лента.
Три часа ночи. Мама давно спала, просунув ладонь через решетку Ромкиной кроватки. Братик засыпал, только крепко ухватив ее за палец. Юлька его понимала. Ей и самой сейчас хотелось ощутить мамино тепло. Но малышу оно было, конечно, нужнее.
Еще больше мне хотелось ощутить папу. Не тепло и даже не запах - она с ужасом ловила себя на мысли, что за полгода почти забыла все эти ощущения. А вот просто - папу. Его присутствие. Хотя бы увидеть буковки на экране: «Дочааа-мур! Как жизнь?» - и не прочесть их, а услышать. Услышать папкин голос, его интонации. «Мур» - это я так к нему ласкалась иногда. Подходила, бодала лбом в плечо, и тихонько муркала, чтобы услышать: «Эх ты, серый мой котенок... сотканный из вопросов». Папина ладонь проходилась по макушке, ероша волосы.
- Папка-папка... где ты? Как ты? - без голоса. Одними губами. Не стол же спрашивать? И не комп? Только если саму себя. А себя можно и так - без звука.
Что наступление вот-вот начнется, я знала давно. Ну, как давно? С позавчера. Два дня, выходит. Нет. Две ночи и два дня. Кто-то скажет, что это мало. А на самом деле это много-много часов. Очень много. Слишком много. Куда больше, чем было нужно мне, чтобы изойти томительным беспокойством, почти страхом. Почти - потому что бояться я себе запрещала. Это папка. С ним ничего не случится. И все же... страх нет-нет да и трогал душу мягкой кошачьей лапкой. И тогда я шла сюда, к компу. Даже не новости уже читать, а перечитывать переписку.
Последнее письмо пришло поздно вечером. «Поздно-вечером-позавчера» - так это было записано в моей памяти. И начиналось оно не привычным уже: «Дочааа-муррр!», а ссылкой. Без слов. Ничего не предчувствуя, я щелкнула по ней мышкой. И.. окаменела. Сердце с размаху ухнуло куда-то в желудок и трепыхалось там. Жесткие гитарные аккорды были, оказывается, прочно вшиты куда-то в мою память и душу. Я узнала их сразу. Еще до слов:
Мы так давно, мы так давно
Не отдыхали,
Нам было просто
Не до отдыха с тобой.
Мы пол-Европы
По-пластунски пропахали,
И завтра, завтра, наконец,
Последний бой...
Пальцы стали непослушными - в раз. И почему-то стало страшно включить свет, хотя я только что и собиралась это сделать. А теперь ощущала темноту, как защиту. Словно меня в ней невидно. Словно я вот так спряталась от всех бед. Клавиатуру в слабом свете монитора было почти не видно, но я все ж набрала, кое-как попадая по клавишам:
- Па, что-то меня не радует эта песня. Ты... чего вдруг?
- Все будет хорошо, доча. Ты помни, главное - все будет хорошо.
- Мне не нравится ответ, па. Папка! Что... будет?
- Будет? Будет то, что дОлжно. А разве бывает иначе? Как там Ромчик? Как мама? Давай, докладывай все по полной форме! Я ж соскучился без вас.
- И мы, па...
Ярассказала, конечно. Стараясь подбирать слова так, чтобы он не только узнал новости, но и ощутил их всех. Чтобы ему было теплей. Пальцы, обретя уверенность, плясали по клавиатуре. А в голове звучало и звучало, не желая замолкать:
«Ещё немного, ещё чуть-чуть...
Последний бой - он трудный самый...»
И я не выдержала. Перебив свой рассказ, буквально взмолилась:
- Па, скажи мне... хорошее. Скажи, что ты скоро вернешься. Что опять будешь с нами. Что все станет, как было!
- Так, отставить панику. Вспомни это... и не забывай.
И новая ссылка. Сухой щелчок мыши. И... строгость аккордов военной песни смыли другие - ласковые. Я слушала. И очень старалась не зарыдать в голос. Хотя песня-то была хорошей:
Кружит земля, как в детстве карусель,
А над землей кружат ветра потерь.
Ветра потерь, разлук, обид и зла...
Им нет числа...
Им нет числа, сквозят из всех щелей,
В сердца людей срывая дверь с петель.
Круша надежды и внушая страх,
Кружат ветра, кружат ветра...
Не зареветь все же не удалось. И тогда я впервые села вот так - пряча лицо в стиснутые кулаки, цеплясяь коленями за ящик стола. Ощущая, как непрочно стоит поставленный на ножки стул. Я слизывала слезы, и от всей души верила:
Но есть на свете ветер перемен.
Он прилетит, прогнав ветра измен.
Прогонит он, когда прийдет пора
Ветра разлук, обид ветра.
Эта песня была совсем не папкиной. Скорей уж она входило в число моих и маминых песен. Но вышло так, что он словно бы дотянулся до меня из страшной этой войны, и погладил по макушке. Ласково. Только вот слезы никак не унять...

Это было много-много часов назад. И с того момента не появлялось новых писем, не приходили смс. Я отчаянно «мониторила» ситуацию по интернету. И… ждала. Не хотела, но ждала. И вот - дождалась. Наступление. По всей линии фронта. Армии ЛНР и ДНР идут на соединение... давно прошло то время, когда бы япобежала с этой информацией в Ладьке или написала бы дяде Леше - прося объяснить. Сейчас ничего объяснять ей было не надо. Вот карта. И все, как на ладони: Дебальцево. Слово добавилось в копилку. К словам: Изварино, Горловка, Мариуполь... и многим, многим другим.
Я упиралась лбом в кулаки, и мне снова очень хотелось плакать. Но глаза оставались сухими. Совсем сухими. Только пульсировало в голове, словно она снова щелкнула мышкой по ссылке:
Ещё немного, ещё чуть-чуть...
Последний бой - он трудный самый...

Скрипнули доски пола. В комнату шагнула мама. И молча остановилась рядом. И я ощутила вдруг желание опустить колени, позволить стулу скользнуть назад. Ощутить миг полета... и папку рядом - это ведь он научил меняпадать на спину, сидя на стуле. Но, конечно, ничего такого я делать не стала. Слишком картинно бы вышло. Осторожно выровняла стул, стукнула ножками о пол. И обернулась к маме, поймала ее взгляд:
- Наступление.
Молчаливый кивок. И несколько секунд полной тишины. Мы молча смотрели друг на друга, и нам было понятно все, что могло быть сейчас сказано. Все слова. Словно произошел короткий, безмолвный диалог – одними мыслями. И повторять в слух эти самые мысли уже не было нужды. Мама молча шагнула ко мне. Положила руку на плечо. Я так же молча прижалась к ее ладони щекой. А потом и ладонью обхватила тонкие мамину пальцы. Сограваясь ее теплом.
- Мама... он вернется.
Не вопрос. Но утверждение.
И мама медленно кивнула в ответ.

«Был такой факт…»
Почему-то та бессонная ночь словно бы поставила точку в чем-то. Я вдруг поняла, что хотя папка и воюет сейчас, но я ничем ему не помогу, если буду изводиться от страха за монитором. Ждать – это одно. А не видеть ничего вокруг за своим ожиданием и за своим страхом – это совсем иное. И я опять начала понемножечку жить, а не только читать новости. Гулять с Ладькой, читать книжки, бегать в пресс-центр. Впрочем, от новостей и от разговоров про ту самую войну, что была теперь для меня «папкиной», деваться все равно было некуда. Эти события казались настолько дикими для нас, привыкших к миру, что обсуждали их везде. И в школе, и в пресс-центре.

- Знаете что, народ? - вкрадчиво спросил однажды Змей, упершись руками в стол, и нависая над разгоряченными от спора ребятами. - Я имею вам сказать буквально следующее: хотите спорить — имейте при себе неоспоримые доказательства. Факты, мои хорошие. Факты. Надеюсь, начинающие журналисты имеют понимание о том, что такое факт?
Ответом его вкрадчивому, ехидному, и сдержанно-яростному голосу была тишина. Я не знала, что ощущали другие, мне и глаза-то было стыдно поднять на ребят и Змея. Но лично я казалась себе прижавшей уши и очень виноватой кошкой.
Споры последнее время возникали часто. Можно даже сказать — очень часто. И темой их давно уже были не школьные дела, не спектакли, не любимая газета. Как и все общество, маленькая творческая студия «Стрела» была расколота событиями в Украине.
- Мир раскололся на двое, и трещина прошла через сердце не поэта, народ. - Продолжил Змей. – Есть такая почти знаменитая фраза. Думаю, что и журналистам она относится. Или даже относится в первую очередь. Ведь журналист обязан анализировать информацию и иметь свое мнение. Вы все хорошие журналисты... или будете таковыми. А потому и спор этот не последний. Однако, я требую от вас неукоснительного соблюдения трех «не»: не голословно, не хамски, не громко.
Ладонь Змея негромко хлопнула по столу, ставя точку. И все, кто вокруг этого стола сидел, понимали: стоит нарушить одно из трех «не» - и на занятия можно больше не приходить. Ребята, привыкшие думать над каждой фразой своего скупого на слова руководителя, поднимали опущенные головы. Обменивались виноватыми взглядами. «Что это с нами было?» - читалось в их глазах. «Мы ли это были? Мы ли орали сейчас, стараясь перекричать друг друга? Мы ли придумывали термины, один колючей другого? Мы ли?..»
Змей оказался не прав. Спор был последним. Просто Игорь в тот же день снял со стены старенький стенд «Рубрики и заголовки». Юрчик так же молча наклеил все, что было на стенде, в обычный альбом для рисования, создав, тем самым, «полноценное учебное пособие» (все эти пособия были на фиг не нужны ребятам, но почему-то оказывались совершенно необходимы разного рода проверяющим комиссиям). Стенд был затянут новой мешковиной, и алыми языками пламени лизнули его приклеенные буквы: «Доска для споров и фактов». Сюда, на эту доску, английскими булавками прикрепляли разное: распечатку статьи, письмо от друга с Украины, фотографии со скупыми строчками пояснений... или даже просто строчку-ссылку на какой-то материал или видеоролик.
Было негласное правило: с материалом, попавшим на доску, должны ознакомиться все. Каждый. А вот свой ответ вешал только то, кому было что сказать. У кого были те самые факты. Обсуждение длилось три дня. Потом дежурный снимал все написанное, и делал небольшой отчет, объединяя все точки зрение в единый материал. Материалы эти выкладывались на сайте межшкольной газеты с непонятным обывателю названием «МеТа», к дискуссии присоединялись ее читатели. И каторгой для дежурных становилась «чистка»: удаление всех глупых или хамских комментариев.
Змей, так или иначе, добился своего: его ребята искренне возненавидели пустословов. И старались сами не уподобляться им, строго соблюдая его условие «Трех «не». И все уже понимали мудрость Игоря, сделавшего для спора допотопную доску, а не отдельный раздел форума. Хотя второе было и логичней, и проще. Дело в том, что каждый, кто вывешивал свой ответ, проходил через три этапа: набрать-вычитать, распечатать-принести в студию, отдать дежурному на проверку-повесить. Это вам не просто кликнуть мышкой по слову «отправить». Это время. Время, за которое можно остыть или передумать. Да и формулировать свои мысли приходилось более четко, чем того требует форумное общение.
Я, правда, старалась не влезать ни в те громкие, ни в эти молчаливые споры. Потому что откровенно боялась сорваться. Наговорить лишнего. Но так как я все равно «мониторила» утром и вечером свои, давно найденные и проверенные на "годность" информации, блоги и сайты, то порой не могла удержаться от того, чтобы не повесить на доску некоторые интересные сведения или чьи-то размышления о ситуации. И уж, конечно, я постоянно меняла карту – как только происходили изменения в линии фронта.
Но я никогда не писала ничего от себя. Ни слова, ни буквы. Слишком личное, слишком больное рванулось бы вслед за словами. Однако, я понимала, что рано или поздно нарушу режим «добровольного молчания». Слишком много несказанных слов накопилось внутри. По опыту я знала, что их надо перевести в писанину, иначе они сами найдут себе дорогу из меня, и может это случиться в весьма неподходящий момент.

И вот — момент настал. В среду кто-то прикрепил на доску очередную бумажку, помеченную красным восклицательным знаком. Что означало новое обсуждение. На бумажке была крупно выделена фраза: «Кто не скачет, тот русский воин. Видео». Более мелкая приписка сообщала: «По-моему, это подло». И дальше шел еще один значок — чашка чая. Означающий, что автор обсуждения не ищет фактов, а хочет услышать мнения. Такой значок ставили редко. Очень редко. Опасаясь новых болезненных споров. У меня нехорошо заныло под сердцем. Предчувствием чего-то, что больно оцарапает душу. И я не ошиблась.
Посмотреть видео удалось лишь дома. Только я быстро закрыла его. И вообще браузер. Словно книгу захлопнула. Потом открыла снова. Посмотрела до конца. И еще, и еще раз. Перепуганные пацаны. Один — похож на Юрку. Пленные. Срочники ВСУ. Окруженные людьми с оружием, и вынужденные скакать, повторяя обидные слова — ехидную переделку известного «кто не скачет, тот москаль». Я смотрела на то, как они чуть не ревут от ужа и унижения, и снова вспоминала Норштейна: «Люди беды». Людьми беды тут были все: и те, кто прыгал. И те, кто держал оружие. Те самые изломанные позы.
Я смотрела, и грызла подвернувшийся под руку карандаш. Пока не ощутила во рту щепки и кашицу от размякшего грифеля. Выплюнула бяку, и вдруг сильно разозлилась на себя. «Я напишу, что право судить, подло это или нет, имеют только те, кто сейчас там. А не мы». Решив так, я вдруг поняла, чего боюсь. Почему злюсь.
Так уже было. Когда-то я боялась осознать, что отец убивал... Не хотела этого осознания. А сейчас я боялась осознать, что он... мог... вот так. Издеваться? Но издевательство ли это? Пацанов не убили. Они почти наверняка попадут домой — к мамам и папам. Не только живыми, но и целыми. Не искалеченными. Очень сомнительно, что их будут бить или пытать — сколько я не смотрела видео с пленными, ни что не наводило на мысль о пытках. Ну и конечно их не расстреляют — мелкие еще, совсем дети. Чуть старше Ладьки. Так может, эти прыжки — что-то вроде порки? Обидное и болезненное для самолюбия наказание? Но не глупо ли тогда? Они ж не двойку получили, а взяли в руки оружие. Явно не по мишеням стрелять они его взяли. А их недавние цели, получается, наказали их, как несмышленых детей?
Я помотала головой. Мысли разбегались. И я сделала то единственное, что могла: кинула ссылку на видео папе. И еще — дяде Леше. Мы теперь иногда переписывались после того разговора в скверике. Верней, я иногда кидала ему ссылки на статьи, о которых сама не могла составить свое мнение. И почти всегда получала подробные и понятные ответы на свои вопросы.
Папкин ответ пришел первым. И был он — лаконичней некуда: «Прочти еще раз свой статус в аське, он полностью отражает мое мнение». Что ж, я прочла. Статус был поставлен год назад, после истории с догхантерами, и сейчас показался ей самой неуместным, не ко времени. И даже просто глупым: «Папа учил меня не бить лежачих. Нет, если очень хочется, то можно пристрелить. Но просто так не пинать и не мучить».
Я поискала, что бы еще погрызть... нашла линейку. Грызя, думалось лучше. Что же имел ввиду папка? Что нельзя мучить тех, кто попал в плен? Или что просто не надо брать пленных — лучше сразу пристрелить того, кто недавно целился в тебя же, или в твоего друга? Или... что-то еще? Пока конец линейки превращался в щепу, пришло второе письмо:
«Доча, те, кто говорит, что убийство военнопленных — это удовлетворение дикарской и варварской жажды мести, возвращение в каменный век, недостойное цивилизованного общества... они говорят красиво. Но декларируемая ими так на цивилизованность дала плоды в виде не толерантности, а толерастии... Так шо я против такой цивилизованности. Твой папа.»
Юлька полезла в поисковик, и вскоре имела следующее «сборное» определение толерастии: «Толерастия — это синдром тотального предательства своего в угоду чужому. Толерастия агрессивна и убийственна по своей сути. Если нормальная толератность – это непризнание за собой права лезть со своим уставом в чужой монастырь, то толерастия – это признание за чужими права лезть с их уставом в твой монастырь. Вот в этом и состоит фундаментальная – и фатальная – разница.»
Тут было о чем подумать... определенно, было. Не про убийство военнопленных, и даже не про ролик с перепуганными прыгающими мальчишками, нет. Вот вернется папка — и тогда я из него выпытаю все, что он думал, когда писал это. Потому что сейчас явно он отвечает на какие-то свои мысли, а не на мои. Слишком короткими могут быть письма, слишком сложно настроиться друг на друга. Так что это потом...
Тихие щелчки мышки — и на экране уже открылась статья в «Комсомолке» о Давыдовой, и я уже собиралась сама набрать сообщение с красным восклицательным знаком и чашкой чая для Доски Спора... но не успела. Потому что пришло еще одно письмо. Дядя Леша, как всегда, написал именно то, чего хотела моя душа:
«Умеешь ты вопросы задавать, Юль. Даже если просто: «Что вы думаете по этому поводу?» Что я думаю? Я думаю, что шумиха вокруг этого случая сильно раздута. И еще я думаю, что те, кто смотрит этот ролик, видят только прыжки. И не видят того, что осталось за кадром. А там могло остаться многое. И я сейчас попробую тебе объяснить, что именно, на мой взгляд. Мне, конечно, будет трудно, ведь я не умею писать так, чтобы передать свои или чужие эмоции. Но я попробую. И не общими словами, а конкретно. На основе того, что я знаю точно, знаю из разговоров, от людей... Понимаешь? Я буду говорить только о том, что знаю «из первых рук». И ты, читая, исходи именно из того, что это БЫЛО.
Вот говорят, на войне или убиваешь ты, или убивают тебя.. а всегда ли так? Я приведу простой пример. Реальный по рассказу солдата ВСУ. Такого же мальчишки, как эти «прыгуны».
Представь себе бой. Ополчение идёт на прорыв, бойцы ВСУ сопротивляются. Как и любой бой — это кромешный ад для тех, кто в нем. И вот в этом аду лицом к лицу сталкиваются двое: тот самый молодой, ни черта еще не умеющий солдат, и ополченец, который старше его в два с лишним раза. Может, только старше. А может, еще и опытней на одну войну. Вот оно: «или ты, или тебя». И понятно, в общем-то, что опыт тут решает практически все. Ополченец берет парня на прицел... И вдруг бросает автомат вдоль тела, стволом вниз. И просто сбивает мальчишку с ног ударом кулака. Вскидывает автомат обратно и идёт вперед... все так же готовый к бою, готовый убивать. Идет, оставляя за собой врага, который может выстрелить в спину! И оглядывается один лишь раз. Чтобы злобно крикнуть через плечо, перекрывая чужие крики и выстрелы, пытающемуся подняться парню: «Лежи дурак! Не вставай, убьют ведь!»
Ты представила? Хорошо представила? А теперь подумаю: почему так? Может, потому, что ополченец хотя и знает, что это враг, но видит пацана с испуганными глазами, а врага не видит? Я не знаю, что он там вспомнил в этот момент, почему пощадил парня. Может, своего такого же мальчишку... а может, его сына и убили уже... и ему не вырасти никогда. Но всё равно он видит испуганного сопляка. Видит, не смотря на всю злость и жажду мести. И хоть ты что с ним делай.
А теперь вернемся к ролику, и к тому, что там могло остаться за кадром. Может у кого-то в тот момент автомат из рук рвали, чтобы не пристрелил этих пленных, как собак? Может перед этим «унижением» какой-то мужик прошипел на ухо пацанам (для него пацанам): «Прыгайте и орите дураки... иначе убьют... на куски порежут...»
Война, потери, убитые друзья, дети, горе, это запредельные эмоции. Им нужен выход. Хоть какой-то, хоть как-то, понимаешь? И когда перед тобой «те самые», кто виноват в твоем горе (пусть не именно они — но они воюют на той стороне) порой сложно сохранить лицо, остаться человеком. Можно, конечно, дать выход своей боли и ненависти, и порвать, расстрелять, зарезать... отплатить. Но каждый видит в перепуганных глазах что-то своё. И каждый по-своему старается остаться человеком, не стать душегубом... Но кулаки сжимаются и рука сама тянется к ножу... И тогда звучит: «Лучше прыгайте... Прыгайте, а то...»
Не знаю, вышло ли объяснить, Юль. Но вот — был такой факт... а рассуждения я построил уже на нем.»
«Был такой факт...» - повторила я одними губами. «Факт...» И сухо защелкали клавиши — текст рвался из меня, как недавно рвались слезы под песню про ветер перемен. И было в этом тексте и про папкины слова, и про вот этот дяди-лешин факт... и все мои сомнения, и все мои страхи тоже были... И я не знала еще, повешу ли листок с текстом на «Доску спора». Будет время подумать. А пока мне было нужно, ну просто совершенно было необходимо вот это: излиться в тексте. И не для того, чтобы объяснить что-то тому, кто написал: «Это подло». А для того, чтобы понять себя...

[Nita]

Легенда старого монастыря
Ладька разбудил меня рано утром. Бесцеремонно, как часто делал раньше, и почти никогда в последнее время все. Коротко бросил в телефон, прижатый к моему горячему со сна уху:
- Юла! Через пол часа жду у подъезда. И это... бутеров возьми, по дороге поедим.
Я встряхнулась, пытаясь прогнать сон. Села. Поморгала, глядя в темноту за окном. Пытаясь хоть что-то сообразить. И… улыбнулась. Раз ненаглядный Ладечка снова принялся за свое, значит. Счел что я «выздоровела». А то с момента отъезда папки он ко со мной обращался, как с тяжело больной – очень вежливо и с преувеличенной заботой. Чем, надо сказать честно, очень раздражал. Даже по шее не раз хотелось дать, да боялась поссориться.
Сделав такой позитивный вывод, я перевела взгляд на часы: шесть утра. К гадалке не ходи — мы сейчас побежим на утреннею семичасовую электричку. И вряд ли меня ждет музей или консерватория, так что надо найти джинсы... и термос для чая. Бутеры в сухомятку — типичное не то. Особенно с утра. Да и холодно еще - зима сдает свои позиции неохотно. Горячий чай - это то, что папка всегда брал с собой зимой. Даже если они и гулять-то собирались всего лишь в каком-нибудь бесконечном заснеженном парке.
Зевая и по-детски потирая кулачком глаза, я принялась собираться. Самое интересное, что мне и в голову не пришло упасть головой обратно, на подушку. И сладко уснуть в такой интересный предутренний сон. Или хотя бы заспорить, что-то выяснить. Это ж Ладька. Позови его я куда-то хоть ночью — он ни слова не скажет, просто пойдет. Не раз уж так было. Это большой кредит доверия, и его надо оплачивать. Желательно — своим таким же доверием.
Так точно ровно через 25 минут после звонка мои ботинки пересчитывали ступени, звонким стаккато разрывая утреннюю тишину спящего подъезда. Я не считаю, что девушка должна опаздывать, чтобы ее пару минут, но подождали. Предпочитаю приходить даже не вовремя, а на 3-4 минуты до срока. Это удобней. По боку меня хлопала увесистая сумка с чаем и бутерами, а так же влажными салфетками, всякими таблетками и еще десятком необходимых в дороге мелочей (может, и не понадобятся, но пусть лучше будут). Вот конец ступеням. Мои ладони с размаху врезались в дверь подъезда, резко распахивая ее.
Весенний, по-утреннему прохладный воздух помог проснуться. А то, что Ладька уже ждал меня, прыгая, как первоклассник, на одной ножке, и гоняя носком ботинка по едва заметенному снегом асфальту не то камушек, не то ледышку, заставило улыбнуться. От желания поворчать не осталась и следа, и я ощутила, как растет во мне, толчками наполняя все тело, теплая, упругая радость. Еще едва начался день, а Ладька — уже вот он. И будет со мной до самого вечера, похоже. И ждут нас интересные дела, поездка и приключения. Жить определенно было хорошо. Да что там — просто прекрасно!

...Монастырь казался куском прошлого, врезанным в современную реальность. Небольшая роща отделяла его от дороги, от машин, столбов, проводов и многоэтажек. Выходишь из нее — и хочется обернуться, чтобы убедиться, что все это вообще есть, и ты не перенесся на машине времени.
Но я оборачиваться не стала. Распахнув глаза, смотрела на самую настоящую старинную крепость. Побелка была серой и старой, а кое-где и вовсе торчали непривычно большие кирпичи... дерево, из которого была сделана «черепица» четырехганных крыш башен потемнело, растрескалось. Железо, которым были оббиты массивные ворота кое-где покрылось ржой. Но это не мешало. Наоборот! Крепость делалась живой. Всамделишней. Чрезмерная ухоженность убило бы это ощущение.
Я вздохнула, втянув в себя влажный воздух. Серое утро ранней весны, серое низкое небо. И вот эта серая, без нарядности, старая-старая крепость. Мощные стены. Башни, сделанные не для красоты, а для обороны. Продуманность каждой детали, каждого оконца. Дыхание старины... все это буквально переполняло, теплым клубком сворачиваясь где-то у сердца.
Ладька деликатно подождал, пока я насмотрелась и осторожно потянул меня за руку. К воротам:
- Это старый монастырь, 16 века... тогда он выполнял и роль крепости. Видишь, как построены стены? Ромбом... «Свиньей». Вражеские войска могли подойти только с одной стороны — вот тут, где острый конец ромба. И оказывались неминуемо расколотыми на двое, не могли атаковать все, разом. И это помогало обороняющимся...
Я слушала завороженно, словно он сказку мне рассказывал. Но вдруг обеспокоилась одним, совсем не сказочным вопросом. И даже испугалась, что вот сейчас меня не пустят туда, за ворота:
- Что ж ты не сказал, что монастырь? Я б юбку одела... не пустят же...
- Тут пока музей. Но его скоро передадут церкви, я случайно узнал. А пока не передали — я хочу тебе показать. Ну... помнишь, ты спрашивала, когда я начал верить в Бога? Вот... я тут начал. Маленьким еще. Меня батя сюда водил.
До сих пор я была абсолютно уерена, что отца Ладька никогда не знал. И потому притихла, понимая: он делится сейчас со мной чем-то очень дорогим. Чем-то, что привык тщательно оберегать от чужого внимания. Послушно дала увести себя за руку, к воротам. Они открылись, скрипнув. Словно поприветствовали нас, ступивших сейчас на мощеный двор...

Вечером, едва придя, я поспешила к компу. Мне необходимо было то, что я за сегодня узнала. Превратить в буквы и строчки. Я хотела потом сделать из этого заметку в «МеТу», а пока просто выплескивала свои эмоции в письме. Привычка писать папке про все, что случалось со мной за день, укоренилась прочно. И иначе я уже не могла:

«Пап, послушай. Мы с Ладькой сегодня были в музее. Очень странно музее, но я расскажу тебе о нем потом. А пока — только про один экспонат. Про обломок распятия. Знаешь, в каком зале он был? В зале, посвященном войне. Не всей войне, а тому, что было у стен этого монастыря-крепости. Рядом.
Ой, я не понятно пишу. Музей — он в старинном монастыре, похожем на сказочную крепость. Там много всякого разного: и про протопопа Авакума, и о боярыне Морозове, и вообще — об истории. Есть старые доспехи и оружие. Есть хитрая комната, где слышат друг друга стоящие по углам. А в центре их не слышно. Есть комната, где потолок, как звездное небо. А есть совсем обычная комнатка. Как жилая в старом доме. Она повещена Великой отечественной войне. Письма. Всякие вещи. Светильник из гильзы, например. Все, как везде. Как в сотне таких крошечных музейчиков, что раскиданы по городам нашей страны. Если бы не один экспонат. В углу стоит фирура. Словно взрослый человек прислонился к стене. Только рук нет. Даже сложно понять сразу, что это часть распятия, что это Иисус. Так странно видеть его там. Я прям замерла. Распятие в монастыре это, конечно, понятно. Но почему в комнате, где все говорит о войне? Ладька знал ответ, но он молчал. Ждал. Хотел, чтобы я это услышала от смотрительницы, древней такой бабульки. По-моему, она в этой комнате просто живет. Всю жизнь. Как еще один экспонат, только живой. Сидит не на стуле, как обычно, а в старом кресле. Позвякивает спицами, вяжет что-то бесконечное и полосатое. На нас эта бабулька посматривала редко, поверх очков. Знаешь, коснется взглядом, и сразу опустит глаза к вязанию. Словно не хотела мешать нам, оставляла наедине с прошлым. Но, когда я замерла у распятия, она поднялась и подошла. И рассказала...
Только я до сих пор не могу понять, что именно она нам рассказала? Страшную сказку? Притчу? Или... реальный случай? Я запишу тебе ее рассказ так. Как запомнила. А ты потом напиши, что об этом думаешь, ладно? Меня как-то... поразило, что ли. Может, Он и правда есть?
«Эту фигуру, которая, как вы видите, является частью распятия, наши работники забрали в середине войны у ребятишек. Да-да, музей тогда уже был, и его старались сохранить. Сначала мы хотели восстановить это распятие, даже нашли резчика. А потом не стали. Очень уж удивительна история его появления. И, в чем-то, даже мистикой от нее веет. Только не чертовщиной и не страхами, а наоборот.
Откуда взялась эта фигура - загадка. Кроме этого монастыря тут рядом одна крошечная церковь, но для нее она слишком велика. Это распятие из огромно зала, и, скорей всего, не из православно церкви. Ему не откуда было ей взяться на детской ледяной горке. Но появилась она именно там.
От города только что отошла линия фронта. Была зима. Стояли морозы. И потому мертвых хоронили медленно. Долбить мерзлую землю просто не было сил. Много было мертвых... Своих похоронили в первую очередь, до немцев руки доходили не всегда. И ребятишки таскали на горку обледенелые трупы... катались на них, как на санях, вниз. Да, не вздрагивайте. Катались на мертвых людях. Как еще мальчишки могли выразить свою ненависть?
Взрослые им не мешали. Удобно, когда все тела лежат в одном месте. Мальчишки скатывались на них в ров, а назад тащить не могли — тяжело. И они шли за новыми, тех оставляя там, во рву. Так было несколько дней. Пока какой-то старичок не подарил им вот эту странно легкую, из не здешнего дерева резаную, фигуру. Подарил не просто так, а с условием: не кататься больше на мертвых, пусть и плохих, но людях. Она ж почти такая же по размеру и форме, видите? Мальчишки согласились, и слово свое сдержали. А как стаял снег — они эту фигуру сжечь хотели, на Масленицу. Вместо чучела. Вот, видите, подпалины остались? Подняли на шесте, и как силенок хватило? Тогда-то наши работники и увидели ее. А, увидев, догадались, что это распятие. И сменяли у ребят на старый шлем. Теперь она стоит тут. Напоминая не то о ненависти... не то о прощении.»

А вот о другом я папке писать пока не стала. Потому что и сма еще знать не знала. Ведать не ведала – что ж это было-то? Просто по дороге от вокзала до дома мы с Ладькой играли в снежки. Ну да, словно маленькие. Дурачились. Влажный снег лепился легко, снежки белыми метеорами пронизывали темноту вечера, взрывались над Ладькиной головой, встретившись со стволом дерева или столбом, осыпали его ледяным биссером. Ну это если я промахивалась, конечно. Ладька же нарочно кидал мимо, берег меня от мокрых пятен на куртке. И мне от это было как-то особенно весело. Я смеялась, махала в ответ рукой — кидая снежки по-девчоночьи, из-за плеча, высоко вскидывая руку. Словно забыв все, чему меня учил папка.
И вдруг налетел ветер. Теплый и влажный, пахнущий весной. Я вдохнула его — и сразу закружилась голова. Опустились руки. Очередной снежок белой звездой заляпал асфальт перед моими ногами, но мне уже не хотелось игры. Я стояла, отплевывалась от крупинок снега, и дышала, дышала, дышала этим, обнимающим меня ветром. А потом Ладька почему-то оказался близко-близко, и его лицо с широко распахнутыми, тревожными и радостными глазами закрыло от меня мир. И почему-то оказалось, что я держу его за руку. Надо же, я успела забыть, какая горячая у него ладонь. Или это так кажется, потому что от снежков замерзли руки? На миг время тоже остановилось. Нужно было решать, зачем я вообще взяла его за руку, чего хочу? Подурачиться, пытаясь зарыть Ладьку в снег? Дернуть за ладонь, и потащить за собой, никуда особо не стремясь — просто бежать рядом, тратя избыток сил, подпрыгивать, чтобы сбить тяжелые шапки снега с низких веток, смеяться? Или... коснуться губами его щеки, пока она так близко. Сердце пропустило удар. Время пошло, замелькали секунды. А я так и не могла ни на что решиться. Только губы дрожали. И тогда Ладька поцеловал меня сам...
А потом было и все остальное. Все мелькнувшие в голове варианты. Спасаясь от кувыркнувшегося вдруг мира, я все же повалила его в сугроб, и закидала снежной кашицей. А когда мы оба отсмеялись и отряхнулись, пришлось бежать в кафе — за горячим чаем. Но я даже сквозь бег и ветер постоянно чувствовала теплое пятнышко на щеке, у самого края губ. След поцелуя. Хотя и старалась вести себя так, словно ничего не было. Но сердце нет-нет, да пропускало удар. А в голове, против воли, вертелась мысль: а повторит он, или нет? Он повторил. Уже у самого дома. И тогда я тоже ткнулась губами ему в щеку, внутренне замирая от того, что делает. Ладькин запах был похож на ветер. Он пах весной.
И сейчас, когда я вспоминала про все это, сердце снова частило. Билось сильно, не в такт. Как рассказать об этом? Как…
«Папа… пап? А как ты первый раз поцеловал маму?»
Эта короткая строчка ушла в дон того, первого письма. О монастыре. И ответа долго ждать не пришлось. Я торопливо щелкнула по заголовку письма, краем глаза ухватив первую строчку: «Папа косы заплетал. Ветер в волосы вплетал...» Кусок сказки, что ли? И я поскорее открыла стала читать, глотая строчки письма, как горячий чай. А потом замерла, кусая губы. Ощущая, как разом намокли глаза. Не было там ответа на мой вопрос. Другое было. И все же… это «другое» и было ответом.
«Папа косы заплетал -
Ветер в волосы впелетал,
Сколько прядей в них -
Столько дорог твоих.
Сколько дорог в судьбе,
Столько раз выбирать тебе.
Сомневаться, ответа не знать -
На пустом перекрестке стоять.
Ветер пусть да хранит тебя,
От обиды, от злого дня,
От врагов да от темной ночи,
От невзгод и сомнений прочих.

Я тебе это читал, маленькой. Тебе годика два было, доча. И мама начала выращивать на твоей голове косы. Да что я говорю: косы. Так, крысиные хвостики. А я заплетал теплые, непослушные пряди, и говорил. Как заговор, да? С ветром твою судьбу сплетая, с вольным ветром. Помни о том. Особенно весной, когда этот самый ветер бедокурит и в ветвях деревьев, и в людских сердцах.
Твой папа.»