Васька, дочь вождя

[Nita]

Хочу показать вам небольшой рассказик. Выложу я его, наверное, за три захода. Максимум - за четыре. Написался он почти случайно, отчасти по детским воспоминания, отчасти - просто фантазия. Буду рада любым комментариям.

Васька, дочь вождя

– Ты – мой маленький храбрый индеец... – Олег вздохнул, и его широкая ладонь легла на горячий лоб дочери.
Вот всегда она так: заболевает к ночи, да сразу с высоченной температурой. Что сегодня спать не придётся, он знал по опыту. И потому начал привычно «вить себе гнездо» у маленькой кровати: собрал в кучу все подушки, что валялись в детской, пристроил на тумбочке любимый Викин ночник-месяц, принёс три огромные кружки особенного «разновкусного чая», который заваривал только сам и очень редко. Чай, действительно, всякий раз имел новый вкус. Ведь в нем смешивались все пряности и все сушёные листочки-лепесточки, что были на тот момент в доме. А их состав никогда не был одинаков... А ещё ведь добавлялось варенье. Тоже – какое случилось. Но чаще все же малиновое.
– Папин фирменный чай – самый выздоровительный на свете! – уверяла всех Викуша. И этим самым «всем» только и оставалось, что верить ей на слово. Потому что попробовать разновкусный выздоровительный чай доводилось только ей и маме. И только когда кто-то из них болел:
– А иначе из чая сбежит все волшебство! – на полном серьёзе утверждал Олег.
В детскую как раз заглянула мама, забрала свою чашку чая, улыбнулась Вике одними глазами и тихонько вышла.
Девочка знала, что мама займётся ею и её простудой завтра с утра, когда проснется противный, рвущий горло кашель. А сегодняшняя первая ночь, самая тяжелая в болезни – с высокой температурой и бесконечными соплями, принадлежала только им: отцу и дочери. Так было всегда. И в этом, как и в чае, таилось своё волшебство.
Самая длинная ночь. Ночь-для-разговоров. Спать с температурой у Викуши никогда не получалось. А папа и не заставлял. С ним можно было пить чай и тихонько болтать обо всем на свете. До самого рассвета. И даже дольше.
Вика вяло махнула ладошкой маме – до того, как та скрылась за дверью. И даже постаралась ей улыбнуться в ответ, чтобы показать: все в порядке.
Но, конечно, ничего в порядке не было. Какой может быть порядок, если «нос распух, как свекла» (это папа так говорит), а в горле скребётся острыми коготками царапучий, как кошка, кашель?

Вика поскорее нырнула носом в кружку, вдыхая аромат папиного чая. Он действительно был волшебным: сделаешь глоток, и скребущие коготки затихают.
– Пап? А.… почему индеец? Почему не принцесса, не котенок? Ну, не знаю... не мышка там или малышка. Я же девочка.
На самом деле она давно хотела это спросить. Ну, правда: почему? «Ты – мой маленький храбрый индеец» – самая высшая похвала в папиных устах. И так тоже было всегда. Сначала она не задумывалась, а просто гордо задирала повыше свой курносый нос. Потом – удивлялась, но не спрашивала. А теперь вот взяла – и спросила. Ну, а что? Очень верный вопрос для самой длинной ночи (так тоже папа говорит).
Олег, успевший уютно устроиться рядом с кроватью дочери в своём «гнезде» из подушек, тоже взял в руки чашку с чаем. Задумчиво посмотрел на Вику. И, видимо, тоже подумал, что тема подходящая.
– Потому что ты, малыш, очень похожа на одного хорошего человека... Её звали Васька.
– Его, наверное, пап? Ведь Васька – это мальчишечье имя.
Олег чуть качнул головой. И упрямо повторил:
– Её. Её звали Васька.
Глоток чая, и вместе с тем – глоток уюта и тишины. Вика не спешила задавать новые вопросы. Она знала: папа и так все расскажет, раз уж начал. Просто... ему надо собраться с мыслями.
А её отец сидел, глядя куда-то мимо, словно сквозь время. И улыбался. Как-то совсем не по-взрослому. Как мальчишка.

...Её действительно так звали: Васька. И, когда Олег впервые увидел это тощее существо с ободранными коленками и локтями, со сжатыми губами и недобрым прищуром глаз, в грязной футболке и мятых шортах, то даже не усомнился: пацан. Но потом «пацан» уронил свою кепку с козырьком, и тонкие косички, до поры спрятанные в ней, распрямились, как пружинки. Тут-то и стало кристально ясно: это все же девочка. Просто имя Василиса было слишком длинным для пятилетней малявки. Вот его и сократили до Васьки.
Это сейчас, кстати, вполне нормально. Ну, не редкость, во всяком случае. А тогда, когда Олег только собирался в десятый класс, встретить девочку по имени Васька было примерно так же просто, как встретить крокодила, гуляющего по улице. Удивлялись все. Вот и он – удивился. И начал приглядываться к мелкой. С этого-то все и началось...

– Понимаешь, Вик, я тогда ходил в штаб комсомольского актива. Сейчас и не объяснишь, что это – и самого комсомола-то давно нет. Но ты представляй это так: была дружная компания ребят, которые постоянно занимались чем-то интересным. И, как тогда казалось, нужным и важным. Только не во дворе компания, а так... словно кружок.
Вот, помнишь, ты ходила в кружок кройки и шитья? Примерно так же. Только мы не игрушки шили, а организовывали всяко-разные нужные вещи. Трудовые десанты, например, или какие-нибудь вечера поэзии, обсуждения фильмов. Ездили на всякие слёты и сборы, это тоже сложно сейчас объяснить. А ещё – на фестивали авторской песни, ты с нами на таком была, со мной и мамой, помнишь? Это тебе понятней будет.
Да и вообще: с гитарами мы не расставались. Пели каждую свободную минутку. Но самым главным делом был лагерь. Каждый август мы создавали свой мир, из которого не хотелось уезжать. Конечно, кроме нас, штабистов, туда приезжали очень разные ребята со всей области. Много ребят. Но мы становились как бы костяком. Основой для каждого отряда – нас по этим отрядам распределяли по несколько человека. И мы очень быстро вводили свои, привычные традиции. Заражали ими всех...
Я же тогда собирался переезжать в другой город. И понимал: эта смена станет прощанием с друзьями. А был я тогда такой типа местной звездой: все меня знали, все меня любили, все мне были рады. Особенно, когда я брал гитару. Тут народ просто замолкал и притягивался ко мне, как железные опилки к магниту. Помнишь, я тебе показывал?
– Помню...
– Ну вот... поэтому никто и не сомневался, что я попаду в первый отряд. Этот отряд, он был особым. Самым маленьким, потому что в него набирали только штабистов. Выпускников – тех, кто заканчивал школу, а с лагерем расставаться не хотел. И через год должен был приехать в любимый лагерь уже не ребенком, а работать. И вожатым, и не только. И про меня все думали так. Ну, что приеду. И я не стал никому про переезд рассказывать. Хотел последнее лето провести не просто в любимом лагере, но именно с друзьями.
По Викиному виду было ясно, что из папиного рассказа она поняла не все. Но главное уловила: про лагеря актива ей уже не раз рассказывали и мама, и папа. Ну, не прямо ей. Просто они с друзьями иногда смотрели старые черно-белые фотки из тех лагерей, вспоминали. А она-то рядом крутилась, никто не гнал. Так что помнит и мальчишку с гитарой, только чуть-чуть похожего на её папу, и «орлятские круги» эти, в которых все обнимаются и поют, и костры. Наверное, лагерь – это действительно здорово. Иначе бы не помнили взрослые люди о нем столько лет, верно же?
Но сейчас Вику смущал один момент:
– Пап, там же у вас ребята все большие были, нет разве? Старшеклассники. А Васька, ты сам, говоришь, маленькая. Как так? Откуда она в лагере-то?

Олег снова улыбнулся, вспоминая. Да, их лагерь был, что называется, «для взрослых». В основном девятый-десятый класс приезжал, редко восьмой. У парней у многих уже усы пробивались. И без того мелкая Васька в таком окружении казалась вообще Дюймовочкой. Ну, или ожившей куклой. Наверное, именно потому все девчонки их отряда водили вокруг Васьки хороводы и ойкали:
– Ой, какая маленькая!
– Ой, какая хорошенькая!
– Ой, какая вредная! Ну, иди сюда, иди. Тебя расчесать надо, смотри, косички совсем расплелись.
К ней тянули руки, но Васька, отчаянно сопящая, словно очень вредный ёж, от этих рук уворачивалась. И пятилась. А, когда пятится стало некуда, спряталась... за Олега. Насуплено выглянула из-за его ноги. И все рассмеялись. А Олег все для себя вдруг решил:
– Ну, хватит тут сюсюкать! – сказал он, загораживая мелкую от девчонок. – Какая она вам маленькая? Вполне самостоятельный человек. Да, Вась?
И Васька перестала сопеть. Серьезно кивнула ему. И пошла на колени, кода он хлопнул себя по ноге: «Влезай сюда!». А потом позволила себя переплести. Так, на его коленях, она и уснула, пока шла отрядная «свечка». То есть традиционный вечерний сбор, на котором и правда зажигали свечу. И, при её живом огоньке, обсуждали прошедший день, пели песни... Самый уютный час за весь день, наверное.
И Олег, отнеся мелкую в девчоночью палату, сдёрнул с неё сандалики, шорты, и сунул под одеяло в футболке. А потом объявил всем:
– Я теперь нянь. Усатый, да. – он провёл пальцем по своим самым первым и реденьким ещё усикам, которыми в тайне гордился. – Так что подопечную мою руками утром не хватать. Сам зайду за ней, умою и переплету. Всем всё ясно?
Девчонки удивлённо хлопали глазами. Но не спорили. Хотя он видел, как хочется им самим поиграть в такую замечательную живую игрушку. Только Васька-то игрушкой не была...
Олег вздохнул. Вика ждала ответа, а ему было нужно как-то облечь свои воспоминания в слова. Да ещё и такие найти, чтобы дочери все понятно стало. Что он и попытался сделать:
– С нами в том году впервые поехала Анна Андреевна, Васькина мама. Чтобы выпускать лагерную газету – с каждым отрядом по очереди.
– Васькина мама круто рисовала, да? Я знаю, у нас в классе тоже как-то рисовали стенгазету, пап!
– Кхе. Нет, доча. Не рисовала. Хотя рисунки там тоже были, конечно. Но хорошие газеты не рисуют, а пишут.
– Как это – пишут? А про что?
– В нашей писали про все на свете. Мало ли интересных тем?
Про лагерные мероприятия писали. Про то, какие песни мы любим. Или какие проблемы есть в отрядах. Или даже про то, как один отряд ходил воровать горох на соседнее колхозное поле. А чтобы никто ничего не понял, они этот сладкий горошек в стручках между собой называли «одуванчики». И заметка вышла такая: «Ешьте одуванчики, вкусно и полезно!»
Вика тихонько засмеялась и тут же закашляла. Потянулась за платком, высморкалась в него трубно, как слон. Олег кивнул самому себе: болезнь развивалась в точности, как и обычно. Словно по нотам. Он долил дочке горячего чая из термоса, и та благодарно потёрлась о его руку – словно котёнок.
– А Васька почему не с мамой была? Она же маленькая?
– Маленькая. И шустрая. А мама на ночь в город уезжала, у нее дома еще дети были. А днём, тут, как бы она работала, если только за Васькой целый день бегать? К себе же не привяжешь... Хотя я как-то попробовал привязать, да...
Олег тихо рассмеялся.
– При-и-вязать?! А как, папка? И зачем? – в изумлении захлопала ресницами Вика.
– Ну, как-как... верёвкой, – Олег смущённо хмыкнул. – Это было ещё до того, как Ваську сунули к нам в отряд. Даже до того, как официально началась смена. Она ж не зря за меня пряталась-то. Она меня уже знала.

(Продолжение следует)

[максим]

Ура! Какое славное начало настоящего выходного. Спасибо.

► Показать

Удивительное совпадение. Сейчас читаю Полное погружение, и там тоже есть Васька-Василиса

[Урфин]

Здорово!

[Nita]

(Продолжение)

Олег сделал несколько медленных глотков чая, словно время тянул. Смущенно покосился на дочь, и махнул рукой:
– Что уж там, расскажу, как есть... Хоть и стыдно.

В тот год к нам в лагерь приезжали ребята такого же, как наш, Штаба. Только из другого города. Десять человек. И вышло так, что от автобуса они шли к лагерю через лес. А мы решили их встретить. С сюрпризом! Наделали головных уборов из перьев, как у индейцев, лица раскрасили белыми и красными полосами. И устроили «засаду» в лесу.
Потом выскочили, улюлюкая, окружили гостей. Отняли вещи – чтобы самим донести. Ну и я, как индейский вождь, с самыми большими перьями в волосах, выступил вперёд. Объявил всех пленниками племени и предложил следовать к нашим вигвамам... Ну, к шатрам, то есть.
На самом деле «вигвам» один был всего – мы в лесу поставили такую туристическую палатку... в виде конуса. А рядом – костёр, на котором жарились сосиски и хлеб, висело ведро с компотом. В общем, решили новым знакомым такой своеобразный пикник устроить. Только мы не знали, что Васькина мама дочь как раз с ними в лагерь и отправила. Как проводника – у них дача рядом с лагерем была, и Васька, хоть и маленькая, все тропки в этом лесочке знала.
Наше шуточное нападение всерьёз перепугало пятилетнюю малявку, и она взяла да сбежала. Деранула в лес, только ветки затрещали. Уж мы её и звали, и уговаривали... как в воду канула. Ну а ребенок же. Лес, хоть и маленький, но лес же. Что будет, если заблудится?

– Ох... – Вика прониклась и даже рот ладошкой в волнении прикрыла. – И как же вы ее нашли?
Олег смущенно потер пальцем переносицу. Но – из песни слова не выкинешь:
– Как-как... Обидел я её очень. Не то что бы обманул, но... Ну, может и обманул. Чего уж тут. В общем, я подозревал, что она где-то рядом крутится. И давно поняла, что нападение было игрой. Только малыши, они же такие... играют тоже всерьёз. И выйти ей не дает упрямство и эта самая игра. И чувствует она себя отважным разведчиком в тылу врага. А в такое дело можно играть ой, как долго... Но ей – игра, а нам что делать? И я решил подыграть. Громко сказал, что смелая скво... это девочка, значит, Вик. У индейцев так говорят. В общем, что смелая бледнолицая скво доказала, что умеет скрываться. И наше племя это ценит. А если она ещё докажет свою храбрость и выйдет сюда, то вождь, я то есть, объявит её дочерью племени и своей лично. И вручит в честь этого свой головной убор.

Роскошный убор из перьев Ваське хотелось. Ну, какой бы пятилетий ребёнок отказался? А идти было страшно. И всё-таки она вышла. И Олег вдруг очень разозлился, глядя, как медленно загребая ногами, бредёт она к нему через высокую траву. Ему давно хотелось усесться у костра, взять в руки гитару, спеть что-нибудь душевное, пока жарятся сосиски. А не вот это вот все. Поэтому убор из перьев он Ваське отдал, когда подошла, но на голову нахлобучил очень неласково. А потом достал из кармана моток тонкой бечёвки да и привязал вредную малявку к себе, обхватив веревочной петлей вокруг туловища:
– Ну все, "доча"... Теперь фиг побегаешь.
Васька возмущенно распахнула глаза, дёрнулась в сторону... И тут же остановилась. Опустила голову. Щеки мелкой быстро наливались краснотой, а глаза, как предполагал Олег, слезами. Вокруг обидно смеялись, и он понял: именно этот смех остановил девчонку от попыток сбежать. Не хотела она быть забавой для этих больших ребят. Не хотела бестолково дергаться, как жук на ниточке. Молча пошла, куда повели. Молча села у костра. Молча отказалась от сосиски, мотнув головой.
Олег оставил ее в покое. Пусть посидит, придёт в себя. Переварит свою обиду. Малыши – они же такие, как погода весной. То солнышко, то дождик. Вернее, то смех, то слезы. Эмоции быстро их охватывают и быстро же забываются. Ничего, сейчас проголодается, и вкусные запахи заставят ее попросить еды. А там и мириться можно будет. Так что Олег взял гитару и совсем забыл о своей маленькой пленнице.
Когда он понял, что прошло уже больше получаса, а мелкой не слышно, то сначала не обеспокоился. Просто позвал:
– Вась? – и обернулся к девчонке.
Она понуро сидела за его спиной, низко опустив голову. По мокрым уже щекам бежали слёзы. Васька слизывала их.
И вот тут Олега прошил острый, как игла, страх. Говорят, маленькие от слез и заболеть могут. А она... сколько уже она вот так сидит? Не жалуется, не ревёт напоказ, не ищет, кто бы пожалел. А молча глотает слезы и старается не всхлипывать. Это же ужас для такого маленького человечка. И.… так не должно было быть! Он же такого совсем не хотел. Как теперь все исправить?
Олег решил, что прежде всего надо отвести малявку в сторону от костра. И умыть как-нибудь, успокоить. Если уж она так скрывала свои слезы, то и не надо, чтобы кто-то их видел. Поэтому он просто отложил гитару, потом поднял девчонку, потянув за руку, и, старательно удерживая в пальцах её вялую холодную ладошку, отвёл в сторону. У костра как раз над чем-то смеялись, и никто не обратил на них внимания.
Они отошли так, чтобы никто не видел. И Олег просто сел в траву. Потянул Ваську к себе.
– Слушай... Ну, я дурак. Прости, а? – Он говорил тихо и смотрел мимо Васькиного плеча. На какой-то листик, на котором сидела блестящая, как брошка, зелено-золотая бронзовка.
– Ты убежала, а я испугался, понимаешь? Очень. Ты же маленькая. Могла заблудиться, и как тогда? Я от страха уже разозлился на тебя, понимаешь? Ну и привязал. Но я не хотел обидеть. Это не всерьёз же.
Это ж как игра, Вась. Ну... вы во дворе в войнушку играете? В плен друг друга берете? Вот и я тебя – так же. И чтобы не потерялась, и как игра. Я не думал, что ты заплачешь. Ну... ты же теперь мой маленький храбрый индеец, да?
Он говорил и говорил и путался в словах, не зная, как сказать правильно. Как вообще положено говорить с такими вот – маленькими? Может, как-то иначе?..
Но, как оказалось, все он делал верно. И Васька в какой-то момент длинно, прерывисто выдохнула. И все так же молча протянула ему согнутый мизинец. Он понял:
– Мирись, мирись, мирись... И больше не дерись...

– Ты отвязал её? Потом? – Вика спросила это как-то напряжённо. И Олег кивнул:
– Конечно, отвязал. И она тут же убежала в сторону от костра, демонстрируя свою независимость. Но далеко не отходила, мелькала в кустах... а потом притащила мне свернутый кульком лопух, полный земляники. Засмущалась, сунула в руки. И, знаешь, я только в тот момент понял, что земляника пахнет летом. Ну, или лето – земляникой. И с того лета стал сушить земляничные листья, чтобы потом, зимой, добавлять в чай.
– В твой фирменный выздоровительный?
– Ага, в него. А я подарил ей ту бронзовку. И она её посадила на рубашку, словно это и вправду брошка.
– И вы с Васькой подружились?
– Нет... не тогда. До смены оставалась ещё пара дней, мы готовили лагерь. И я бы очень занят. А Васька играла сама с собой на детской площадке. Иногда мы с ней сталкивались, и она смущалась, смотрела в сторону. Я ее не трогал. И все ещё чувствовал себя виноватым, и.… ну, а зачем? Меня малыши так-то никогда особо не интересовали.
А потом ее сунули к нам в отряд, как к самым старшим и ответственным. И я вдруг понял, что если над ней сейчас снова засмеются, если примут, как игрушку, а не как пусть и младшего, но товарища, то это лагерь превратится для нее в кошмар. Который только и остается, что пережить как-нибудь. Перетерпеть. Мой лагерь, понимаешь? Любимый. Тот, что я сам считал чудом и сказкой. Ну... не мог я такого допустить. Вот и подумал: меня тут все знают и любят, и, если Васька будет со мной, – полюбят и её. И все будет хо-ро-шо...

В общем, если кто-то думал, что взрослому парню быстро надоест возиться с малявкой, то он очень ошибался. Каждое утро Олег стучался в девичью палату, забирал свою подопечную, и она не отходила от него весь день. Вернее, отходила, конечно. Мелкая оказалась очень самостоятельной. А первые пару дней начавшейся, наконец, смены она вообще бегала где-то по своим страшно важным делам. Как привыкла. И с отрядом только в столовую ходила. Олег понимал, что так нельзя. Не дело это. И на третьей свечке отчитал малявку. Со всей серьёзностью, как равную:
– А ты, Вась, вообще безобразно себя ведёшь. На отрядных делах не появляешься даже. Где пропадала сегодня, когда мы к «Жёлтой шляпе» готовились?
– Я? Ну... меня мальчики из седьмого отряда на танцы позвали. А что, нельзя? - Васька болтала ногами, сидя на перилах беседки, и старалась выглядеть очень независимой. А все остальные так же очень старались не засмеяться. Надо же, мелочь какая! Уже и танцы ей...

Тут Олегу пришлось объяснить Вике, что кроме шести их отрядов, живущих по своей программе, в лагере было ещё четыре отряда «мелкоты». Обычный профсоюзный лагерь. У этих двух лагерей и линейки, и мероприятия были разными. Но вот территория – одна. И да, наверное, это было логично: отпускать Ваську к «профсоюзникам». Там ребятня была постарше её всего-то года на 2-3. Особенно в самых младших отрядах. Но Олег решил иначе. Он сурово сдвинул брови:
– А разве ты в седьмом отряде? По-моему, ты в нашем. В первом. Ребята, в нашем отряде Василиса, или нет? – и он обвёл всех нарочито суровым взглядом, то и дело отчаянно подмигивая. Его поняли и поддержали. Со всех сторон раздались голоса:
– В нашем!
– Конечно, в нашем!
– Наша Васька, чего тут!
– Ты, Вась, тоже часть отряда!
– Факт!
И Васька обвела всех огромными изумлёнными глазами. А потом вдруг робко улыбнулась. До того её улыбки не видел никто – очень уж хмурым и серьёзным был этот ребёнок. А тут... все невольно заулыбались в ответ.
Этот момент стал переломным. Отряд принял Ваську. Не просто как маленькую девочку, живую игрушку. А как свою часть, своего товарища. А Васька... Васька приняла отряд. Ну, не могла она никак подумать, что будет интересна этим большим мальчикам и девочкам. Вот и сбегала с утра, вот и старалась «не мешаться под ногами». И вдруг...
– Я – тоже часть отряда? Тогда ладно...
Все негромко засмеялись, отвели глаза. Было неловко, но было и тепло. Ладно уж, чего там. Их эта малявка, их.

(Продолжение следует)

[максим]

Как же здорово читать про настоящих, обычных, нормальных людей. Не про архетипы, функции, неврозы и истерики. Душой отдыхаю, спасибо огромное.

[Жорик]

Очень интересно

[Nita]

(Продолжение)

И с той поры Васька стала самым активным членом отряда. Она по-прежнему носилась по всему лагерю, пытаясь сделать десять дел разом, но это были отрядные дела. И не раз слышал Олег как отмахивалась Васька от своей мамы:
– Мам, ну как ты не понимаешь? Я же в отряде, я не могу с тобой идти гулять! Мы сейчас песню учить будем. А потом репетировать. А потом мне шишек надо набрать, у нас отрядная эмблема, видела перед корпусом? Из шишек. Подсыпать надо. Хорошо, когда пойду собирать – погуляем. А пока заряди мне печатную машинку листами с копиркой, ладно? Я обещала, что ты напечатаешь слова песни. Нам бы штучек пять, можно, мам?
Но, как бы занята ни была Васька, раз в полчаса обязательно возникала она рядом с Олегом. Спросить что-нибудь секретное громким шёпотом на ухо, скормить ему конфету или просто постоять немного рядом, касаясь костлявым плечом. А то и посидеть на коленях – в виде великой милости. Никто, кроме него, такой не удостаивался!
В общем, похожа она была на тощего, независимого, но очень любопытного, котёнка. Который, хоть и гуляет сам по себе, но не забывает осчастливливать собой своего человека. И хлопот с мелкой было немного. Переплести косички утром и вечером, да проследить, чтобы ела хоть что-то. А то каши она не любила, суп не любила, макароны и рыбу на дух не переносила. Одни котлеты и сыр лопала. Ну и иногда удавалось сунуть ей в рот пару ложек картофельного пюре. Олегу казалось, что это страшно мало.
Именно поэтому он однажды смотался в город и купил там вкусного печенья и конфет. Теперь вечерами он добывал на кухне стакан молока (его Васька, как ни странно, пила. И даже тёплое) или чая и приносил его своей подопечной с какой-нибудь вкусняшкой. Чтобы покормить перед сном. Правда, это было непросто. Особенно в первый раз:
– Ай...
– Олег, выйди!
– Закрой дверь с той стороны, мы же спать ложимся!
Девичья палата в тот вечер встретила его дружным неодобрением. И, среди всех голосов, выделился один, очень тоненький:
– Да, скорее закрой дверь! А то улетит зелёная бабочка...
Олег, держа одной рукой стакан с молоком, а другой показательно закрывая себе глаза, с трудом пробрался среди девчачьих коек к Васькиной. И там уже, сев лицом к стене, и сунув девочке и молоко, и печенье, шёпотом спросил:
– А зачем тебе зеленая бабочка?
Васька, набегавшаяся за вечер и вполне обрадовавшаяся молоку, сделала глоток и посмотрела на Олега серьёзно. И такая она уморительная была в этот момент, со своими тощими косичками (как всегда, одна выше другой), огромными глазами и с молочными усами над приподнятой в незаданном вопросе губой. «А ты смеяться не будешь?» – словно услышал Олег её голос. И волевым усилием заставил себя смотреть так же серьёзно, без намёка даже на улыбку.
Васька, видимо, этим удовлетворилась. Ничего спрашивать не стала, завозилась только, растопыривая локти, словно курица над гнездом. Закрывая что-то от глаз девчонок.
На колени Олега лёг альбом. Обычный школьный альбом, как для первого класса. И он нерешительно его приоткрыл. А потом начал листать, с интересом всматриваясь...
На листах альбома царствовала темнота. Чернота даже, так будет точнее. Она была усердно намалёвана чёрным карандашом.
Надо отдать Ваське должное – почти без пробелов. Хотя было видно, что рисовала она то в одну, то в другую сторону, а, отчаявшись, и просто по кругу. Вернее, спиралями. Не штриховка, а какая-то неразбериха. Словно шаловливый котёнок размотал много клубков чёрных ниток. В общем, не очень аккуратно это было. Но – старательно. Тут не поспоришь.
Впрочем, главное было в другом. На этой черноте жили бабочки. Было видно, что Васька сперва рисовала их, потом кое-как вырезала, наклеивала на свою рукотворную черноту и подкрашивала чёрным белые нервно обрезанные краешки. Поэтому бабочки смотрелись ярко. Особенно те, что с алыми нижними крыльями. Просто как огонь. А ещё – бабочки были похожи. Да, очень похожи на тех, что Олег видел в лагере каждый вечер.
Видеть-то видел, но внимания особенно не обращал. Не до того ему было. А ведь тут, в лагере, по вечерам и правда собиралось какое-то немыслимое количество ночных бабочек. Очень разных. И вот, выходит, красивых... до Васькиных рисунков он этого не понимал.
– Ух ты, Вась... А зелёной, значит, пока нет тут? – он спросил это шёпотом. Ну, а что? Васькин же альбом, не его. И тайна не его. Захочет – сама покажет остальным.
– Угу. Она сидит вон там, у окна. И я не могу её ни рассмотреть, ни достать. – торопливо зашептали ему в ответ, на ухо. – Там Ритка спит, я ее... Ну... я не хочу ей мешать.
Олег улыбнулся. Все же Васька была маленьким дипломатом. И пошёл добывать зелёную бабочку. Хотя Ритку боялся и сам. Особенно, когда та смотрела на него в упор своими большущими глазищами. И при этом был совершенно не против задеть своей рукой её плечо, добывая зелёную бабочку. Но с мальчиками в старших классах такое бывает, да.

– Ты был в неё влюблён, да? В эту Ритку? – Викуша запыхтела недовольным ёжиком, практически так же, как это делала Васька, когда сердилась. Олег прикусил улыбку. Догадался, чего она так. Ведь с Викиной мамой Олег тоже познакомился в том, последнем лагере. Так какие же ещё ему Ритки тогда?! Но из песни слова, как говорится, не выкинешь. И из сказки – тоже. А что ещё, как ни сказку, лепит он сейчас для дочери из своих старых воспоминаний? И поспешил успокоить дочь:
– Совсем немножечко. И недолго. Мы вскоре крупно поссорились из-за жука-плавунца...

...Из-за Васьки, на самом-то деле. Что ему какой-то там жук? А вот Ваське дело было до всего живого. Даже до гусениц. Даже до жуков. «Ой, какая прелесть!» – и тащит рисовать очередную мохнатую страхолюдину. Или на рубашку себе цепляет вместо брошки. И ведь сидели же! Он сам не раз видел. И гусеницы, и ночные бабочки. Как сажала, так и сидели.
Девчонки вокруг пищали: «Олег, ну пусть твоя подопечная уберёт эту гадость?! Скажи ей?». Но он только посмеивался. Растрёпывал Ваське чёлку и ничего не говорил. Он знал, что ни одно живое существо девочка никогда не обидит. Так чего же ещё?
Только вот того жука нашла не Васька, а Ритка. Случилось это в середине смены, когда залили бассейн. Из реки, что ли, для него воду брали? Наверное. Как иначе в ней мог оказаться огромный, роскошный плавунец? Васька, конечно, никогда бы не прошла мимо такого жучищи. Сначала нарисовала бы, а потом отнесла к реке – выпустить в воду. Пусть плавает на свободе!
Но в этот раз она не имела ни малейшего шанса обнаружить жука первой. И причина была очень проста: Васька не умела плавать. Вот совсем. И очень этого стеснялась. Потому в бассейн пришла позже всех, вместе с Олегом, который обещал её научить, да задержался по каким-то там отрядным делам. Но откуда ему было знать, что именно в этот раз стоит поспешить? А ведь – стоило.
...Ритка выгуливала жука на ниточке, словно собачку на поводке. Она обвязав между брюшком и тем, что на уроках биологии называли «головогрудь». Даже у такого обтекаемого создания, как плавунец, в этом месте был небольшой «поясок», так что нитка не соскальзывала.
Бестолковый жук суетился, натягивая свой поводок. Он явно очень желал поскорее оказаться в воде, но как раз туда его и не пускали. Олег непроизвольно напрягся. Он вдруг вспомнил, как натягивала верёвку привязанная им Васька. И ощутил неприятное беспокойство. Ничем хорошим нынешняя ситуация закончится не могла.
А вот Рита ничего такого не ощутила. Она, наоборот, заулыбалась:
- О, Олег!
У них вообще в последние дни все быстрее теплели отношения. И, напоив Ваську молоком, Олег пару раз уж утягивал Ритку на футбольное поле, «ловить звезды». Это, конечно, было строго запрещено (после отбоя-то!), но.... Запреты ведь существуют, чтобы их нарушать? Васька, правда, дулась, что берут не её. Но тут Олег был непреклонен: маленькая ещё. Не то, чтобы на поле было чем-то опасно для Васьки, но август месяц не только звездопадов, а еще и холодных, практически осенних ночей. Им, здоровым лбам, что сделается? А Васька... не заболела б, малявка.
В общем, всё шло неплохо. Только вот Ваську Ритка, в отличии от большинства девчонок, недолюбливала. И порой довольно зло дразнила. Вот и сейчас помрачнела, когда мелкая, шагнув из-за ноги Олега, остановилась и уставилась на жука:
– А, ты опять со своим хвостом? Гляди, у меня теперь тоже есть питомец. Гаврюша, плавать!
И она, явно рисуясь, изящно спихнула жука в воду, поддев бедолагу большим пальцем ноги. Ну, бассейн же. Тут все были босиком да в купальниках или плавках. Васька, в силу возраста, ходила, как мальчишка: в одних плавках. Да и что ей там было закрывать выше-то? Частокол рёбер или дуги ключиц? Больше ничего и не выдавалось.
Олег заметил, что малявка крупно вздрогнула. Но сделать ничего не успел. Все происходило стремительно.
– Зачем ты его мучаешь?! Отдай!
Васька прыгнула к Рите, как дикая кошка. Дернула нитку из ее рук, явно намереваясь освободить жука.
– Да отстань ты, прилипала! Надоела уже!
...Позже Рита клялась, что не хотела ничего плохого. Что просто махнула рукой. Понятия не имела, что Васька не умеет ни плавать, ни даже просто держаться на воде. Что...
Впрочем, какая разница, что она там говорила? Слова – это только слова. А по факту высокая и сильная старшеклассница легко отшвырнула от себя пятилетнюю малявку. В воду.
Пару секунд все в каком-то ступоре смотрели, как Васька бьётся, пытаясь удержаться на поверхности, найти ногами опору. Но все произошло в глубокой части бассейна. И девчонка, почти моментально хлебнув от страха воды, как-то очень быстро пошла ко дну.

(Окончание следует)

[alexey76]

Окончание следует)

Я надеюсь, что финал будет хорошим????

[Nita]

Я надеюсь, что финал будет хорошим????

Смотря для кого )

[alexey76]

Смотря для кого )

А то как в фильме "Параграф 78".... - И больше никогда не буду с тобой водится. Усёк?

[Мотылек]

А то как в фильме "Параграф 78".... - И больше никогда не буду с тобой водится. Усёк?

Анекдот:
Джоан Роулинг: "Я хотела в финале саги убить главного героя, но подумала о реакции читателей... и решила оставить его в живых".
Джорж Мартин: "Я хотел в финале саги убить главного героя, но подумал о реакции читателей... и решил убить всех".

[alexey76]

Я думаю, Nita поступит как Квентин Тарантино. "В данный момент я рассматриваю все возможные «если»." (Криминальное чтиво)

[максим]

Окончание следует)

Я надеюсь, что финал будет хорошим????

Обязательно.
"Я ведь давно эту белую книгу читаю...."
Я давний поклонник творчества Nita, знаю, что она не эксплуатирует чувства читателя, но ее доброе слово казалось бы наивной и бесхитростной ноткой (Ниткой способно вызвать такой резонанс у благодарного читателя, такой поток симпатии и доброты, что её повести и рассказы становятся в ряд с любимейшими произведениями. Я очень рад знакомству на Аллейке с Нитой, жаль, что не смог даже отчасти донести своё восхищение её творчеством. Спасибо.

[Nita]

(Окончание)

...Ритка уронила на пол жука, которого успела вытащить из воды. И теперь стояла, зажав рот руками. Глаза по пять копеек. Она почему-то разом перестала быть красивой. Или это только показалось Олегу?
Сам он, чертыхнувшись, прыгнул следом за Васькой. Как был: в рубашке, штанах и даже в сандалиях. Не успел еще переодеться. Подхватил под водой невесомое тельце, вытащил. Сунул кому-то в протянутые сверху руки.
Пока доплыл до лесенки и вылез сам, пока добежал до ребят, время казалось страшно медленным. Как во сне. А потом снова рванулось, заспешило. Васька уже кашляла, выгибаясь и отплёвывая воду.
Жука кто-то в суматохе раздавил: торчали из треснувшего, как орех, тельца какие-то белые трубки. Васька смотрела на них остановившимися глазами. И по ее щекам опять катились молчаливые слезы.
Олег подбежал, растолкав всех, подхватил малявку на руки, прижал к себе, словно мокрого котенка:
– Ты мой маленький храбрый индеец... Держись, Васька, сейчас мы к врачу...
От врача Васька в отряд в этот день не вернулась. В первый раз с начала смены.

К вечеру Олег знал от Анны Андреевны, что мелкую накормили лекарствами и оставили на ночь в изоляторе. Все же вода, хоть и немного, но попавшая в лёгкие, была грязной, и за здоровьем девочки стоило понаблюдать.
Ему никто не сказал, что он паршивый нянь. Что недосмотрел за ребенком. И все равно он чувствовал себя как-то муторно. И не он один. «Словно пыльным мешком из-за угла пришибленные» – сказал на свечке кто-то, выражая общее настроение отряда. Ритка тихо плакала. Но её никто не хотел утешать.
Так и сидели – молча и траурно. Только тихо тренькала гитара в руках Олега. Наконец, он прижал рукой струны.
– Знаете что? Берите фонарики, я вам что-то покажу. Мы с Васькой готовили сюрприз к концу смены. Но, я думаю, она не обидится...

...Было уже темно, почти ночь. Тихая вереница очень хмурых ребят прошла по территории лагеря – к дальней беседке. Там стоял старый мангал, и иногда проходили отрядные «свечки». Вернее, почти костры. Ну, если на нормальный костёр выйти было почему-либо нельзя, а посидеть у пламени всё же хотелось. Только это все же редкий случай, а так в беседку никто и не заглядывал.
Олег подождал, пока все пройдут, устроятся на старых, рассохшихся лавках. И только когда на него все подняли глаза– кто с вопросом, кто с недоумением, сказал:
– Смотрите!
И повёл фонариком по кругу. Луч выхватил из темноты сперва пушистую еловую лапу, затем паутину с толстым, недовольно завозившимся пауком (ходят тут всякие, спать мешают...), а потом упёрся в Васькин рисунок. Две ночные бабочки ярко полыхнули крыльями под лучом света. Они болтали тонкими, сделанными из нитки ножками, свесив их с края месяца, вырезанного из «золотинки» (бумажки от шоколадки), на котором сидели. И сразу было понятно, что они ещё и за лапки держатся, хотя этого увидеть было никак нельзя: бабочки сидели спиной, то есть крыльями, к зрителю.
На втором рисунке зелёная бабочка сидела на стекле окна. А за стеклом, в чёрной глубине комнаты, горела свеча и стояла чашка чая. Это выглядело так уютно, что желание бабочки попасть в комнату ощущалось очень остро.
На третьем мелкие разноцветные ночные бабочки танцевали на чёрном фоне – среди звёзд из все той же фольги.
Четвёртый порадовал пушистой желто-черной гусеницей на зелёных листах, среди пушистых же одуванчиков, сделанных из мелко нарезанной бумаги.
На пятом были серьёзные жуки, почему-то с тростями и портфелями...
Все это было нарисовано по-детски неумело, но ночью, при свете фонарика, выглядело таким сказочным, что никто не проронил ни слова. До самого последнего рисунка. Там на зелёном, как вода в пруду, листе бумаги явно взрослой рукой был нарисован мёртвый жук, раздавленный, словно орех. Белели трубки внутренностей. И белела приклеенная нить, на которую он остался привязан и после смерти.
После тихой сказки Васькиных рисунков это было – как удар под дых. Неожиданно и больно. Ритка тонко вскрикнула. А потом заговорила сдавленным от близких слез голосом:
– Это... Это же был просто какой-то жук. Дурацкий жук! За что ты меня вот так? Это... не честно.
И она не выдержала – зарыдала в голос, торопливо убежала из беседки. За ней метнулась чья-то тень, но Олег не стал присматриваться – чья именно. Побежали, и хорошо. Конечно, не надо Ритке сейчас быть одной. Он это понимал. Но понимал так же и то, что в педотряд ей нельзя. Не выйдет из Ритки вожатой, не надо ей к детям...
Остальные стояли молча. И Олег ещё раз обвёл рисунки лучом фонаря. Все – кроме самого последнего. И тихо сказал:
– Для неё они – сказка, понимаете? Живут, думают. Чего-то хотят. Кого-то любят, с кем-то дружат.
Он не знал, что тут ещё можно добавить. Запнулся. Но на помощь пришла девочка, которую он раньше почти не замечал. Тихонько закончила вместо него:
– А сказка не должна становиться злой. Да?
И все, конечно, с этим согласились. Загомонили. А кто-то из девчонок вспомнил:
– Она же и сама сказку придумывает. И нам по ночам, перед сном, рассказывает. Про жука-бронзовку. Помните?
Послышались негромкие смешки. Но не обидные, добрые. Это очень вольное изложение «Золотого жука» Эдгара По Васькины соседки по палате любили. И изумлялись, перешёптываясь между собой: неужели она эту книгу читала? Не по возрасту ведь, маленькая совсем. А как складно говорит – действительно интересно послушать.
Васькин вариант «ужжжасно страшшшной» истории был тут же вкратце пересказан, и все решили, что обязательно попросят еще и самого автора повторить свой рассказ. На какой-нибудь из свечек. Ведь вернут же им Ваську? Ну, правда же вернут?
Чтобы убедить себя в этом, дружно пошли под окна изолятора и шёпотом прокричали Ваське привычное ежевечернее лагерное прощание: «День отшумел, и ночью объятый, лагерь отходит ко сну! Доброй вам ночи, наши ребята... Доброй вам ночи, наши девчата, доброй вам ночи, товарищ вожатый...»
Доброй тебе ночи, наша Васька! Завтра нам снова в путь.

Вика опять засопела, завозилась на кровати:
– Это была мама, да? Мама нашла слова про сказку?..
И Олег погладил её по волосам:
– Да, ребёнок. Мама. Конечно, наша мама.
– Значит, вы из-за Васьки познакомились?
Олегу ничего не оставалось, как только кивнуть.
– Тогда она мне прямо как сестра. Эта ваша Васька, – сделала неожиданный вывод Вика.
– Ну... скорее, крестная фея, – засомневался он. – Хотя... тоже не подходит.
– Нет, - Вика сомнений не знала. – Пусть будет сестра. Я ведь тоже... дочь вождя. Да, пап?
Ну, что тут было ответить? Только поцеловать дочь в горячий от температуры лоб, и шепнуть на ухо:
– Конечно. Ты мой маленький храбрый индеец...

...Утром в Викину комнату заглянула мама. И улыбнулась: дочь и отец спали. Одна – разметавшись на кровати и скинув с себя одеяло (видимо, жар, наконец, спал). Другой – свернувшись калачиком на полу, подгребая под себя это самое одеяло. Жаль, что мама не умела подсматривать сны, иначе поняла бы, о чем эти двое проговорили всю ночь. Потому что им обоим снилась Васька, дочь вождя.
Она сидела на ветке дерева, и летний ветерок шевелил куриные перья её «индейского головного убора», и солнечный блик горел на жуке-бронзовке, что устроился на кармане её рубашки. Васька болтала босыми ногами, лопала землянику из лопухового кулька и улыбалась. Может быть, думала о своём странном взрослом друге. Да, именно друге. Олег понял это, хотя и не сразу. Для дружбы ведь важен не возраст. Просто человек должен вдруг стать для тебя незаменим. А Васька такой для Олега и была. Пусть и не виделись они после лагеря ни разу. Недаром он помнит о ней – до сих пор.
Сон, несомненно, был «в руку». Потому что прямо с этого утра начиналось бесконечное лето, полное игр и приключений. И никакие простуды не могли это изменить.

[alexey76]

[максим]

Вот так и должны заканчиваться сказки, рассказы, повести и романы. И тогда в мире будет больше добра и счастья.
Спасибо,

[Nita]

Спасибо всем прочитавшим )

[Н. Светлов]

Вот так и должны заканчиваться сказки, рассказы, повести и романы.

Может, я зря так обобщаю, но есть же «Ромео и Джульетта», есть «Гамлет», есть «Евгений Онегин», есть «Пиковая дама», есть «“Юнона” и “Авось”»…

Я бы сформулировал так: сказки, рассказы, повести и романы, которые заканчиваются так, — должны быть!

[Nita]

Я бы сформулировал так: сказки, рассказы, повести и романы, которые заканчиваются так, — должны быть!

Я бы вообще сказала, что так заканчиваются большей частью все же сказки. Даже если они и притворяются реальностью.

[максим]

К сожалению произведения, которые заканчиваются чернухой, ничего доброго после себя не оставляют. А в реале и так полно мрака. Незачем его преумножать.
Душе хочется чего-то светлого и большого (с)

Возможно, я такой один, и другим нравятся персонажи, списанные из учебников по психиатрии, поступающие в полном соответствии с сюжетом из учебника по литературе с "завязкой-кульминацией-развязкой". Ну и ладно

Мне нравятся сказки Ниты.