Например, по шаблону Тараса Бульбы создать повесть на тему противостояния Тутси и Хуту
)))Счас их не один миллионо (обоих) в Европы переселился, и надо европейскому народу показать, какая жесть творится на их родине, чтобы обосновать необходимость миграции - под это выделяются деньги... но выходов у меня на нужных людей в литературно-политических кругах ЕС [пока] нет.
_________________
НАПРИМЕР:
.
*******
-- Теперь благослови, мать, детей своих! -- сказал Ибирай* -- Моли бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь Тутси, чтобы стояли всегда за веру предков: а не то -- пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери. Молитва материнская и на воде, и на земле спасает.
Мать, слабая как мать, обняла их, вынула два небольших амулета от местного шамана, надела им, рыдая, на шею.
-- Пусть хранит вас бог и духи предков. Не забывайте, сынки, мать вашу... пришлите хоть весточку о себе...-- далее она не могла продолжать.
-- Ну, пойдем, дети! -- сказал Ибирай.
У крыльца стояли заведенные джипы. Ибирай вскочил на хромированную подножку своего Чорта, (так называли Ибираев любимый шестилитровый гелендваген за звук мотора, который появился после того, как ему отрезали глушитель и вварили замест его водопроводную трубу для увеличения и так недюжинной мощности) и топовый гелик, не смотря на мощную подвеску, отшатнулся, почувствовав в себе двадцатипудовое бремя, потому что Ибирай был чрезвычайно тяжел и толст. Когда увидела мать, что уже и сыны ее подошли к своему Ленд Круизеру, она кинулась к меньшому, у которого в чертах лица выражалось более какой-то нежности; она схватилась одной рукой за сына своего, а другой за дверцу джипа, прилипнула к ней его и, с отчаяньем во всех чертах, не выпускала сына из рук своих.
Два дюжих темнокожих бойца взяли ее бережно и унесли в хату. Но когда выехали они за ворота, она, со всею легкостию дикой козы, несообразной ее летам, выбежала за ворота, с непостижимою силою стала колотить в кузов автомобиля, тот остановился, и она обняла одного из сыновей с какою-то помешанною, бесчувственною горячностию; ее опять увели. Молодые бойцы ехали смутно и удерживали слезы, боясь отца своего, который, однако же, с своей стороны тоже был несколько смущен, хотя не старался этого показывать, притапливая газ, и мчась по тому, что когда-то давно было дорогой, с такой скоростью, что несмотря ремни безопасности и любимые в тех краях хромированные R20 диски, в салоне из ездоков вытряхивало всю душу.
День был серый; зелень сверкала ярко; птицы щебетали как-то в разлад. Они, проехавши, оглянулись назад: селение их как будто ушло в землю, только виднелись две трубы от их обнесенного четырехметровым железобетонным забором скромного домика; одни только вершины дерев, дерев, по сучьям которых они лазили, как белки; один только дальний луг еще стлался перед ними, тот луг, по которому они могли припомнить всю историю жизни, от лет, когда качались по росистой траве его, и гоняли крупных, но не смотря на это осторожных и пугливых диких зверей, до лет, когда поджидали в нем белую девушку из европейских туристок, боязливо летевшую чрез него с помощию своих свежих быстрых ножек. Вот уже один только шест над колодцем, с привязанной сверху спутниковой антенной, одиноко торчит на небе; уже равнина, которую они проехали, кажется издали горою и всё собою закрыла. Прощайте и детство, и игры, и всё, и всё!
*
(ибирайи - в переводе с Угандийского - Бульба)
TO BE CONTINUED
Отправлено спустя 1 час 34 минуты 4 секунды:
Путешественники ехали без всяких приключений. Нигде не попадались им стада диких буйволов, перегораживающие дорогу - всё та же бесконечная, вольная, прекрасная саванна. По временам только в стороне синели верхушки леса, с которых то и дело взлетали какие-то птицы вдалеке. Один только раз Ибирай указал сыновьям на маленькую, черневшую вдалеке, точку, сказавши: "Смотрите, детки, вон то мотоциклист-разведчки Хуту". Не смотря на большое расстояние, голова мотоциклиста уставившая издали прямо на них глаза свои, словно сверкнула взглядом, словно понюхала воздух, как гончая собака, и, как серна, пропала, увидевши, что с Ибираем было тринадцать машин сопровождения. "А ну, дети, попробуйте догнать его! И не пробуйте; вовеки не поймаете: у него мотоцикл японский, проворный, заточенный под прыжки по бездорожью, он быстрее и проходимее моего Чорта."
Однако ж Ибирай взял предосторожность, опасаясь где-нибудь скрывшейся засады. Они подъехали к реке, называвшейся Лваджали, вытащили спутниковые телефоны, и стали перепробивать по своим каналам разведки, нет ли на них какой охоты, чтобы обезопасить путь свой, и тогда уже, выяснивши все у всех, они продолжили далее путь.
Чрез три дня после этого они были уже недалеко от места, служившего предметом их поездки. В воздухе вдруг попрохладнело; они почувствовали близость реки Кагеры. Вот она сверкает вдали и темною полосою отделилась от горизонта. Она веяла холодными волнами и расстилалась ближе, ближе и, наконец, обхватила половину всей поверхности земли. Это было то место Кагеры, где она, дотоле спертая порогами, брала, наконец, свое и шумела, как море, разлившись по воле, где брошенные в средину ее острова вытесняли его еще далее из берегов, и волны ее стлались по самой земле, не встречая ни утесов, ни возвышений. Бойцы проехали по проселочным труднопроходимым дорогам побережья через какие-то пролески, чащи, и через три часа езды были уже у лесного КПП, где была тогда лояльная военная база Тутси, так часто переменявшая свое жилище. Кругом кипела жизнь.
Куча народа бранилась на берегу с какими-то владельцами моторных лодок. Бойцы открыли окна автомобилей. Ибирай приосанился, одел модные очки и гордо стер рукой пот с бритой головы. Молодые сыны его тоже осмотрели себя с ног до головы с каким-то страхом и неопределенным удовольствием, и все вместе въехали в предместье, находившееся за полверсты от военной базы.
При въезде их оглушали звуки проверяемого ремонтируемого оружия, слышавшиеся в многочисленных мастерских, прикрытых маскировочными сетями. Автомастера под нехитрыми навесами своими дюжими руками чинили джипы и бронетранспортеры.
Оружейники возились с установкой прицелов, приваркой пулеметов к пикапам, кустарной бронировкой техники.
Тутже торговцы выложили на продажу новые камуфляжные костюмы, а также радиостанции и топовые мобильные телефоны.
Колумбиец, весело ржа в цветастой своей рубахе, будучи окруженным несколькими сидящими вечнохмурыми амбалами с АКСУ-74, с 45-60 местными магазинами на коленях, пересчитывал стодолларовые банкноты и отсыпал бойцам [конфеток].
Но первый, кто попался им навстречу, это был африканец, спавший на самой средине дороги, раскинув руки и ноги. Ибирай не мог не остановиться и не полюбоваться на него.
-- Эх, как важно развернулся! Фу ты, какая пышная фигура! -- говорил он, остановивши свой гелендваген.
В самом деле, это была картина довольно смелая: африканец, как лев, растянулся на дороге, в руках у него догорала дотлевавшая трубка. Закинутая гордо голова его смотрела в небо и лицо сияло в отрешенной улыбке. Камуфляж его был испачкан, а в руке он сжимал топовый мобильный телефон, изрядно запачканный, без всякого чехла, для показания полного к нему презрения.
Полюбовавшись, Ибирай пробирался далее сквозь тесную улицу, которая была загромождена торговцами, тут же продававшими все на свете, и разными людьми, наполнявших это предместие военной базы тутси, которое было похоже на ярмарку и которое одевало и кормило обитателей базы, умевших только гулять да палить из калашей с зенитками.
Наконец, они минули предместие и увидели несколько крупных домов, покрытых маскировочными сетями. Иные установлены были 20мм автоматическими зенитными орудиями. Нигде не видно было забора или тех низеньких домиков, с навесами, на низеньких деревянных столбиках, какие были в предместьи. Небольшой вал и засека, не хранимые решительно никем, показывали страшную беспечность. Несколько дюжих африканцев, лежавших с трубками в зубах на самой дороге, посмотрели на них довольно равнодушно и не сдвинулись с места.
Ибирай осторожно проехал с сыновьями между них, сказавши: "Здравствуйте, братья!" -- "Здравствуйте и вы!" -- отвечали те.
На пространстве пяти верст были разбросаны толпы народа. Они все собирались в небольшие кучи. Так вот наша опорная база.
Вот то гнездо, откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы! Вот откуда разливается воля на всю Африку!
Путники выехали на обширную площадь, где обыкновенно собирались общие собрания.
На капоте старого изрешеченного пулями кузова мерседеса сидел африканец без рубашки; он держал в руках свой камуфляж и медленно зашивал на нем дыры. Им опять перегородила дорогу целая толпа рэперов с магнитофоном,
в средине которой отплясывал молодой африканец, вскинувши руками.
Он кричал только: "Громче открути звук, это мой любимый трек!!! Умвана, не жалей [табачку] бойцам за свободу африки!" И Умвана, с подбитым глазом, мерил без счету каждому пристававшему по огромнейшей жмене.
Около молодого африканца четыре старых выработывали довольно мелко своими ногами, вскидывались, как вихорь, на сторону, почти на голову друг другу, и вдруг, опустившись, неслися в присядку и били круто и крепко своими ботинками тесно убитую землю.
Земля глухо гудела на всю округу, и в воздухе только отдавалось: тра-та-та, тра-та-та. Толпа, чем далее, росла; к танцующим приставали другие, и вся почти площадь покрылась гуляющими и слушающими рэп.
Это имело в себе что-то разительно-увлекательное. Нельзя было без движения всей души видеть, как вся толпа отдирала танец, самый вольный, самый бешеный, какой только видел когда-либо мир, и который, по своим мощным изобретателям, носит название Хип Хопа.
Только в одном рэпе есть воля негру. Он в оковах везде. Он сам себе кует еще тягостнейшие оковы, нежели налагает на него общество и власть везде, где только коснулся жизни. Он -- раб, но он волен только, потерявшись в бешеном танце, где душа его не боится тела и возносится вольными прыжками, готовая взвеселиться на вечность.
