Воевода

[Nita]

Как-то практически неожиданно забрезжил конец одной довольно-таки давней писанины... моей и не только - в соавторстве. Вещичка, получившая название "Воевода", получается большой, из 3х, как минимум, частей, и... спорной. По многим причинам. Начиная с того, что местами текст больше похож на публицистику, чем на литературную прозу, поскольку, в общем-то, ничего придуманного тут и нет. Просто были взяты две жизни, и из их кусков мы попытались сложить что-то новое. Верней, даже три жизни - просто третья вплетется не сразу и останется слегка сбоку сюжета. Но и кроме этого хватает моментов, которые меня смущают. Именно потому хочется услышать мнения о писание... ну, если у кого-то хватит терпения прочесть, конечно, буковок очень много выходит. И все же попробую выложить.

ВОЕВОДА

Это сказка пришла к нам
Вслед за звездными маршами,
Колыбельная песня
В ритме конных атак,
Детям сказка нужна
Чтобы стали бесстрашными,
Взрослым сказка нужна
Просто так, просто так…
В. Крапивин


История эта началась давным-давно. Шел дождь, портя всем настроение. И дядя Миша уже сто раз проклял, что ему вообще пришла в голову мысль привезти на старую дачу свою ненаглядную Юльку и ее друзей – Юрку и Володьку. С первого Юлькиного класса эта троица была неразлучна, и отставной майор привык возиться с ними на выходных, придумывая походы, костры, соревнования. Ему было интересно. Но сегодня дождь спутал все планы. Ребята начали скучать и баловаться. От их прыжков и воплей старенький домик, казалось, был готов рассыпаться по бревнышку. И тогда дядя Миша подумал: «А почему бы и нет?» Он давно хотел прочесть им сказку. Писал ее потихоньку, стесняясь самого себя. Но для них же. Так может, пора? Улыбаясь в усы, он оставил стопку исписанных листов на веранде. И пошел искать очки. Негромкое «пум-турум-бурум-пум-пум» разнеслось по даче.
Может быть, он задержался. Просто случайно задержался. Чаю попить зашел на кухню, или на минутку глянул любимый сериал по телевизору… И этой минутки хватило. Какая нелегкая принесла троицу на веранду? Но вот – принесла…
Они сталкивались головами и галдели. Стая бестолковых галчат. Они выхватывали друг у друга листы, и тут же роняли их. И те кружили по веранде, словно испуганный неловким движением птичий пух. Ложились на подоконник, на стол и просто на пол. Успокаивались. Казались осенней опавшей листвой. Только почему-то белой.
А эти трое… Они даже читать-то толком не умели! Выхватывали глазами куски текста, и выкрикивали их, стараясь перекричать друг друга:
– Это о нас, о нас! Смотри, смотри! «Трое стояли на площади, спиной к старинному храму. Они держались за руки, и плевать им было на весь мир. Ведь они были вместе. Рука в руке…»
– «Эта сказка пришла к нам вслед за звездными маршами, колыбельная песня в ритме конных атак. Детям сказка нужна, чтобы стали бесстрашными, взрослым сказка нужна просто так, просто так…»
– «Если поймать зеркальцем лучи полуденного солнца, то можно откинуть зайчик стоящему напротив – в его зеркальный осколок. И тогда у обоих в руках засияют крошечные, но нестерпимо резкие солнышки. Двое перекидывались лучами и зайчиками – упоенно. Смеялись, уворачиваясь от незлых тумаков прохожих – тех, кому ослепляющее сияние вдруг на миг затмило день, попав в глаза. Над площадью летали их голоса – словно вольные птицы. Ликующие и свободные. Третий стоял в стороне, надутый. Ставший вдруг лишним. «Ты погоди, мы потом и с тобой покидаем зайчиков!» кричали ему приятели, но эти слова не утешали. Он не хотел – потом. Он хотел сейчас. С ними. С обоими. Ведь иначе же не честно! И обида была подобно резкому, ослепляющему свету. День мерк в глазах, до странности серый и ненужный. Словно трещина прошла по старой вазе с рисунком. Деля троих ребят на «двое и одни». Угрожая разрастись, вдребезги разбивая их мир. Но тут на плечо обиженного легла чужая рука:
– Ну что, не радостно? Эх ты, птенец…
Мужчина был одет в ратную одежку. Поблескивали на солнце колечки кольчуги. И от него, как от печки, несло жаром. Но глаза смеялись – серые холодные льдинки. Он молча поставил опешившего мальчишку плечом к плечу с другом. Сам вскинул его руку – сжав тонкое запястье. Шевельнул пальцы… И солнышко в руке стоявшей напротив девчонки вспыхнуло ярче. Вбирая в себя уже два луча. Словно две невидимые тонкие нити, сотканные из света.
– Если уж вместе, так вместе! – его бас был похож на голос сердитого деда Мороза. – Отражаясь друг в друге, не становитесь кривыми-то зеркалами. А то вдруг прирастет оно?
– Кто оно, дяденька? – несмело пискнул тот, чья рука все еще была зажата в чужих сильных пальцах.
– Да отражение ваше! Вы ж зеркала друг другу. Чуть неверно отразишься или отразишь – и все. Дружбе тут и конец будет. Хотите того?
– Нет, дяденька! Нет! Конечно, нет! – загалдели так дружно, что и не понять – кто и что крикнул.
– Вот то-то… – и он мягко зашагал прочь. Словно медведь – и опасный, и уютный. Больше не оглядываясь. Лишь кинув в ответ на: «Дядь, а звать-то тебя как?» короткое: «Руфом кличут!»…»
Миг тишины после слишком длинного отрывка, и опять гвалт – да громче прежнего:
– Не о нас, нет, нет! Мы никогда так!
– Да, никогда. Мы же вместе! Все вместе. А пойдемте, тоже зайчиков покидаем?
– Юла, какие зайчики? Дождик на дворе! Лучше дай мне во-о-он тот листок!
Они никого не слышали сейчас. Растрепанные, исцарапанные, счастливые. И ничего не замечали. А между тем на веранде были уже не одни. Мягкие шаги ботинок с высокими берцами по доскам пола заглушались редко стучащими по крыше каплями дождя. Вот как объяснить бестолковым галчатам, что нельзя лезть в чужую душу? Что не читают чужие письма. Что не берут чужие рукописи. Без спросу – никогда. Как не входят без стука в чужой дом. Ему очень хотелось закричать на них, бестолково растаскивающих по кускам его сказку. Ту, что писал для них же. Для Юльки в первую очередь. Просто заорать, беспощадно и обиженно. Но его крик вряд ли заглушил бы их голоса, не заставил бы прислушаться и остановиться. Да и баловство это. Разве их бестолковость причина для ссоры?
Но обида требовала выплеска. Как душа – тишины. И только молчаливый поступок смог бы успокоить всю бестолковую троицу. И тут произошла еще одна случайность. Пальцы дяди Миши случайно наткнулись в кармане на нож. Точнее – обломок столового ножа. Он недавно показывал Володьке, как можно заточить до зализанности обломок лезвия просто на попавшемся под ногу камне. Конечно, у получившегося уродца рукоятка сильно перевешивала лезвие, но дяде Мише встречались и более неудобные приспособления для метания. И он повторил то, что делал не раз в армии, успокаивая молодняк. Одновременно с шагом с последней ступеньки крыльца рука вскинулась за голову, прижимая большим пальцем рифленый переход лезвия ножа в массивную, литую рукоятку. Разворот корпуса начался нарочито медленно, а следующее движение было смазанно-быстрым. И тусклая «рыбка», многократно обернувшись вокруг своей оси и пролетев над головами спорящих, закончила стремительный полет в деревянном брусе. Одном из подпирающих крышу веранды.
Тишина наступила резко. Мгновенно. Два мальчика и девчонка сжались, втягивая головы в плечи. В птичьей своей хрупкости и тонкошеести еще больше напоминая галчат. До того, что у отставного майора что-то защемило у сердца, и он мгновенно им все простил. Пожалел о своей выходке. И почти сразу наткнулся на взгляд жены – молчаливый, от двери. «Опять твои «военные» штучки» – она сказала это без слов, и глаза ее были усталыми. Он почти виновато улыбнулся в ответ: «Все хорошо». Потом показал глазами: «Собери листы?» Он знал, что ей тоже любопытно. Но что она не прочтет ни строчки, пока он сам не захочет отдать ей растрепанную груду исписанных страниц. И он захочет… потом. Когда-нибудь. Не сейчас.
– Дядя Мишаааа, ты чегооо? – это поинтересовался Володька. Он всегда раньше всех отходил от испуга. И сейчас смотрел на нож скорее с восхищением. Уже предвкушая, что и его научат метать так же.
Юрка молчал, только часто переглатывал. Глаза стали огромными от ужаса. Дядя Миша поспешил коснуться ладонью темных и мягких волос:
– Испужался, птенчик? – прогудел он, невольно подражая дед-морозовскому басу, как всегда, когда общался с неугомонной троицей.
И тут вскочила Юлька. Обожгла гневным взглядом:
– Папка, ты совсем с дуба рухнул! Чего творишь? – она вся пыхтела от негодования. Маленький колючий ежик. И сделав три четких шага, развернулась на пятках к окну – чтобы выпрыгнуть под дождь. Только косички мелькнули. И даже они умудрялись выражать возмущение.
Дядя Миша забавно крякнул. Почесал макушку. Несколько неловко, по-медвежьи, развел руками. И вдруг подмигнул замершим мальчишкам:
– А айда купаться! Вода под дождем – что парное молоко!

Восторженные вопли поставили точку в этом случае. Прошелестел по дому вихрь из исцарапанных, коричневых рук и ног, прозвенели голоса. И все затихло. Только листы остались лежать на веранде. Белые перья убитой сказки. Их осторожно собрали заботливые руки. Но сказка не ожила. Лишь воевода Руф перекочевал с исписанных страниц на белые вордовские листы ноута. И начал жить. Наверно, никому дядя Миша не признался бы, что Руф – это и есть он сам. Где-то там. Не в этой жизни. В странной памяти снов, что живет в любом из нас. Он продолжал писать. Для себя. Для Юльки. Странное письмо. Неумелую сказку. Рассказ о том, что казалось важным ему самому
Но письмо оставалось неотправленным долгие три года. Кто знает? Может быть, дойди оно до адресата раньше, и не случилось бы этой истории. Не легла бы трещинка между ребятами. Делая дружную троицу не такой уж и дружной. Может быть. Но все случилось так, как случилось.
Жила своей жизнью Юлька, наревевшаяся в саду под дождем, и забывшая этот случай, как и многие другие в своей жизни. Забывшая, но не простившая отцу ни этих своих слез, первых, когда он не пришел – успокоить. Ни свистнувшего над головами ножа. Закрывшаяся от него.
Жил своей жизнью Воевода. Переживал все, что дядя Миша хотел бы рассказать дочери. Хотел бы, но не мог. Понимание – такая сложная штука. Такая хрупкая. Один раз порвется ниточка между людьми, и вот они уже рядом, да не вместе. И остается только ждать, пока кто-то сделает шаг. Навстречу. А может, одного шага будет еще и мало…

Шаг первый. Любопытство.
Отец – очень спокойный человек. Просто очень. Его проще всего представить в старом кресле. На коленях неизменно мурчащий кот, на голове наушники. И рвется из них что-то такое.. очень ритмичное. Громкое. Быстрое. Но при этом словно бы сжатое, стиснутое в самом себе. Нету в этих ритмах безудержной открытости и удали, как в моих любимых «Мушкетерах» или «Гардемаринах», например. Там – горизонт объять хочется. Или заплакать. Не знаю - чего сильней. А тут – что-то непонятное. До слез не пронимает точно. Только кулаки сами собой сжимаются. Я под его песни убираться люблю – самое то!
Да что там, он даже в снежки играет не как другие отцы. Без смеха, а так, словно соизмеряет свою и мою силу. Задачу решает какую-то. По-медвежьи так, неторопливо двигается. Ага, неторопливо-то оно с виду. А выиграть мне еще ни разику не удалось. Хорошо если носом в снег не зароет! С ним это не игра, я слова такого не знаю, что это. Но захватывает. Так что домой приходим оба мокрые, и ни ногой, ни рукой двинуть не можем. Ну, то есть я не могу. Но и он с удовольствием на диван падает. Он на диван – я на него. И лежим, довольные. Слушаем, как мама папку распекает. Она сердится, а нам хорооошоо… В результата папа и ее к нам утягивает. Валит как-то так, быстро. Одним движением. Когда мама в очередной раз над ним останавливается, чтобы объяснить, что девочку (ну, меня, то есть), не надо учить бою на снежках. С ней в снежки играть надо.
Вот что в папке круто – он меня драться научил. В первом классе еще. Встречал из школы, и увидел, что я не умею. Как увидел, спросите? Да просто. То есть не увидеть было сложно, если я стояла в кругу из мальчишек и размазывала слезы по щекам! А они тыкали в меня острыми кулаками и смеялись еще противней, чем девчонки: «Рыжая, рыжая! Спички головка! Вспыхни, Рыжая!» Я иногда отмахивалась, но ударить боялась. Только ощущала, что и правда – вспыхну сейчас. И от стыда, и от злости. А когда ощутила совсем – что-то подхватило мою руку, и кулак с треском врезался в нос обидчика. Оказалась – не что-то. Отцовская рука. Но это я поняла не сразу. Из носа побежала юшка. Ну, это папка так кровь называет. Закапала на снег. А я развернулась, и кулак встретился с чьим-то ухом. И еще, и еще! Они побежали. А я все сжимала кулаки и смотрела в след. Пока отец не обнял меня. Вот тогда я заревела опять. Но иначе. Словно разом освободилась от страха.

Снежки, драки… это все было давно. Я уже не маленькая совсем. Тринадцать лет. Мама шутит – раньше б невестой считалась. Как же мне повезло, что я не в том ее «раньше» живу, а сейчас! «Невеста!» Бррр! Да ну, успеется еще. Конечно, я уже не реву, как ревела в пять лет: «Почему вы меня мальчиком не родили?!» Папка, помнится, слушала-слушал один раз эти мои подвывания, потом тряхнул за плечи и спросил: «А зачем? Чего ты не можешь, чего мальчишки могут?» И мы пошли с ним учиться на палках фехтовать. В первый раз. Нет, я так и не научилась. Но душу отвела. Только этого давно-давно не повторялось.
Иногда я прихожу к отцу. Молча сижу рядом, касаясь щекой рукава. И думаю. Почему? Почему так? Вот он и рядом, а между нами стенка. Прозрачная, но прочная – хоть лбом бейся, хоть реви, а не треснет. Он словно отгородился от меня. Закрыт на десять замков в своем спокойствии, как в броне. Где-то там, внутри себя, как кулак стиснут. Как ритмы его песен. Раньше мне хотелось, что бы, посадив на колени, он провел рукой по моим косичкам. А потом прижал к себе. Это случалось редко. Но – случалось. Больше не случается… иногда мне кажется, что он вот-вот шевельнет рукой и сделает это. Иногда. Когда он оглядывается на меня из своего кресла. Наши взгляды встречаются, и мы оба не знаем, что сказать. Может, я закрыта так же, как он? Проходит пару секунд, и он отворачивается. Лишь глухо стучат клавиши ноутбука. Набирает. Что? Один раз я заглянула через плечо. Выловила пару строчек…
«Предрассветные сумерки накатывали волнами утреннего тумана, плескавшегося пред сапогами воинов. Но вот окрасилась в розовый цвет тонкая полоска горизонта, разливаясь багрянцем по верхушкам деревьев. Вздернулась вверх рука с нагайкой – и окрест разнесся мерный, звонкий стук мечей о железные шишки щитов. Разрозненные говорки сплелись в единые звуки непонятной мелодии. Толкающей вперед, сводящей людей в один кулак. Угрюмо вплели в этот ритм свои нотки боевые барабаны. Нагайка со свистом опустилась, и раздался громкий, звонкий голос воеводы: – Фае!»
Я тогда пожала плечами и ушла. Но вчера мне пришлось помогать учительнице, вести в краеведческий музей подшефную мелкоту. Первоклашек. Таких, какой я была когда-то. Тогда, когда нам с отцом было хорошо.
В зале с мечами, щитами и старыми тусклыми кольчугами никого не было. Даже бабульки, что следит за порядком. Мои малыши притихли, пока я рассказывала им о князьях и битвах ратных. Но потом один из них, такой же рыжий, как я, только очень непоседливый, улучил минутку. И подобрался к щиту. Чем он стукнул в него? Я не успела разобрать. Глухой и тревожный звук разнесся по музею. Звук отшумевшей битвы: «Фаеее!» – позвал меня щит. Тем звуком, что успели схватить глаза с экрана. И я замерла. И поняла, что сегодня взломаю пароль на его ноуте. Но – прочту…

Пароль оказался несложным. Я бы сказала – его просто не было. Ибо не считать же простейшую цифровую последовательность паролем. Папка словно лишь соблюдал правила, обозначая: сюда нельзя. А не запирал свою информацию всерьез.
И теперь я сидела в старом кресле, подвернув под себя ноги. И грызла резиновые колечки подвернувшихся под руку ножниц. Глаза скользили по тексту, выхватывая куски. Читать все подряд не имело смысла.. это были наброски, зарисовки.. а не оконченный рассказ. Одна за другой слышала я те мелодии, что иногда, словно из закрытой ракушки шум моря, доносились до меня из отцовских наушников. Нет, не слышала. Просто чуяла – вот это они писал под эту песню, а это – под другую. И, смешиваясь со звоном щита, что позвал меня в музее, звучали слова старой песни. Они пришли сами собой, задали основной ритм:
Так раны лечат,
Так косы точат,
А так вот плачут,
А так хохочут.

Так меч куется,
Чтоб завтра в сечу,
Так конь несется
Судьбе навстречу...

Так мать из сечи
Ждет сына... сына
Так над могилой
Скрипит осина...

Камбурова. Я буквально слышала ее голос. Наполненный той же сжатой силой, что и движения отца. Но мне не хватило ее слов. И в стык с ними зазвучали иные. Ломая ритм, и все же – живя по его законам. Мои? Может и так. Но я не придумывала их. Они приходили сами:
Так ненавидят, а так – прощаются.
Вот так – ждут боя, а так – решаются.
Так смотрят в небо, а так – взлетают.
Вот так уводят, а так – прощают.
Так нас теряют, а так – теряются.
Вот так скрываю, а так – скрываются.
Так молча плачут, а так смеются.
Вот так ломают, так – продаются.
Так можно тихо души коснуться…
Вот так уходят, чтобы вернуться…

Скупо и обрывочно, как пульс под пальцами, билась в строчках чужая жизнь. Родником из-под корней. Только не дерева, а души – упрямо, настойчиво. А, главное, неудержимо. Я чувствовала, что вот этот текст отцу было просто невозможно запереть в себе. И я впервые задумалась. А кто он? Кто такой этот очень спокойный человек – мой отец? Привычный, как воздух. Не потому ли такой же незаметный? Что я знаю о нем? Был военным. Когда-то тогда был. Не в этой реальности. До моего рождения…
И неожиданно всплыло – словно бабочка коснулась крылом памяти – короткое слово: Воевода. Я давно-давно перестала звать его перед сном. Перестала стискивать отцовскую руку и просить: «Расскажи!» А ведь – было. Когда-то… Тот, кто побеждал все мои страхи. Хитрый, веселый, бесстрашный. Сказка моего детства. Вот он – тут. Я перестала просить сказок, но отец писал их. Только вот они уже не были забавными. Они выросли. Как выросла и я. Воевода. Вот ты какой. Буквы. Строчки. Я не видела их. Я слышала голос отца:
«Барабаны то отбивали дробь, то задавали ритм. В такт им звучали одновременные шаги сотен. Тряслась земля. Враг не понимал, что происходит. Но мы – шли! Шли к свободе! Безудержно, воодушевленные барабанщиками. И каждый взмах меча, сабли, топора ложился кровавыми аккордами на основной мотив барабанов. Мы шли... Враг не был так глуп - и на наших панцирях оставались вмятины, а на кольчугах – слетевшие кольца. Из тех, кто решил остановить наш шаг в сторону солнца, живых не осталось. И долго еще били барабаны гимном взошедшему солнцу и маршем нам. Гимном свободы!
Тот бой окончился – Руф с тремя сотнями и четырьмя десятками лучников прорвался из окружения. Ведь чей дух неукротимее и отчаянней – тот и побеждает! Но после... После воевода оседлал своего Каурку и покинул всех. Всех, кого с ним связывала ратная служба. Из-за единственного нелепого приказа Командора, олицетворяющего длань Императора... Он мчался навстречу новым приключениям.
Бесшабашный в веселии и столь же грозный в бою... Никто не знал, что даже в роковые минуты его поддерживал кураж и внутренняя, холодная расчетливость - огонь и лед слились в нем воедино. Как и теперь – холодный разум просчитывал варианты, куда он мог пойти, а кураж подталкивал к ближайшей таверне…»
Воевода… Тебя зовут Руф, оказывается? Я забыла про тебя. А ты… ты жил. Жил в том, случайном, звоне щита, что позвал меня в музее. Жил в настойчивом и привычном щелканье клавиш компьютера. Ты – в моем отце. В ритмах, что звучали в его наушниках. В тех, сжатых, песнях, что не раз меня поражали.
Не думая, я ткнула в иконку проигрывателя. Пробежалась по списку песен глазами. Не то, не то, не то. Я помню их. Очень хорошо помню, и не их слушал папка, когда писал про Руфа. А вот это? Это – что? Внутри натянулась и тонко завибрировала какая-то струна – предощущение догадки. Чувство гончей, идущей по следу. И, не раздумывая, я щелкнула по песне. «Gorky Park. Bang»… Ритм ударил по ушам. Барабаны. Я угадала. Они не звучали открыто, хотя может и были – где-то там, позади гитар. Но они ощущались. Как ощущался и шаг. Неудержимый шаг, от которого дрожит земля. Шаг того, кто не спешит. Потому что уверен, что всегда успеет.
Я прослушала песню и раз, и два. Прочла еще раз то, о барабанах – под нее. И крутанула колесико мыши – вверх. Бой… он кончился для тебя, Руф. А для меня – еще не начинался. Тихо дрожали пальцы от странного напряжения. Я знала, что та, подсмотренная строка – она оттуда. Из того боя. Как и звон щита. А, может, и сам щит? Бездонная пропасть лет вдруг коснулась щек холодом. Папа? Твои же войны – они были иными. Теперь я уверена, что они – были. Хотя ты ни когда не рассказывал мне о них. Но – иными. Как ты смог? Почему? Каким волшебством ты сделал так, что реальный щит пролежавший в земле сотни лет, стал неотделим для меня от того, что написал ты? От Воеводы твоего. Почему мне кажется – этот бой еще не был? Он случится сейчас… такой же реальный, как я сама. В воздухе пахло дымом. А перед глазами было это:
«Руф стоял впереди шеренг. Предрассветные сумерки накатывали волнами утреннего тумана, плескавшегося пред сапогами воинов. Но вот окрасилась в розовый цвет тонкая полоска горизонта, разливаясь багрянцем по верхушкам деревьев. Вздернулась вверх рука с нагайкой - и окрест разнесся мерный, звонкий стук мечей о железные шишки щитов. Разрозненные говорки сплелись в единые звуки непонятной мелодии. Толкающей вперед, сводящей людей в один кулак. Угрюмо вплели в этот ритм свои нотки боевые барабаны. Нагайка со свистом опустилась и раздался громкий, звонкий голос воеводы:
– Фае!
Лучники, стоящие позади когорт, отпустили тетиву - и туча горящих стрел осветила предстоящее поле битвы.
И зычный голос полководца прорезал предрассветный туман:
– Бэнг! – словно насаживая тот, взметнулась следом сабля. И шеренги одновременно сделали шаг. Потом другой. Шаг ускорялся. И на кучки противника сотни Руфа уже бежали, подгоняемые барабанами…
Все ближе и ближе до рядов хоттов... И теплый ветерок сдул все мысли из головы. Только он, отточенная накануне боя сабля – и стена щитов его сотен. Его воинов, его братьев во стали. Значит – бой только на прорыв. Взметнулся вверх кулак со сжатой саблей, что наискось груди прикрыла Руфа от отвесного удара вражеским мечом. Шаг – противник уже сбоку и сабля, словно наказывая зазевавшегося, описав полукруг, рассекла под коленями связки тому. Только вперед! Следующие за ним добьют чужака. Он же их когда-то и учил прорыву. Следующий. Вроде спокойный, но по щекам из-под прикрытого варбудом лица стекают струйки пота. А кончик меча, направленного на воеводу едва заметно дрожал. «Ты опоздал, парень, опоздал...» – пронеслась мысль сожаления о несостоявшемся одиночном бое у воеводы. Отрешившись от всего, смотрящего рассеянно на уже погасавшие огоньки ярости с примесью недоумения через щели лицевого щитка варбуда противника. А рука уже сама жила. На обратном взмахе сабля тонко пропела, перескакивая через меч противника и оставляя темно-алую полоску на неприкрытом горле так и не понявшего всего рослого парня-хотта...»

Нет-нет-нет-нет!!! Я замотала головой и резко щелкнула мышкой, вырубая “Ворд”. Я не хотела читать дальше, не хотела! Папа, ты убил.. нет.. это воевода убил. Или? В голове кружились мысли. Беспокойные и не связанные. Стаей ворон над полем брани. Папа.. папа.. кто ты? Почему я ничего не знаю о тебе, кроме того, что ты – есть?
Из кабинета я вышла почти на цыпочках. Оставив все так же, как и было. Только теплый монитор мог выдать меня. Но отец вернется еще не скоро. Решусь ли я признаться, что читала? А если нет, то как поговорить с ним обо всем этом? Я не знала. Но ощущение теплого, живого следа не оставляло меня. Что-то толкалось внутри, подсказывало, что делать. И я позвонила Юрке.
Юрка – это тот человек, который сделает что угодно, причем совершенно молча. А еще Юрка знает английский. А я нет. Поэтому мне была нужна помощь.
Через час теплый от принтера листок бумаги был плотно зажат в моих пальцах. Словно я боялась, что он сбежит. Впрочем, перевод той песни, в которой звучали барабаны, я копирнула еще и на флешку. Так что – пусть сбегает, поймаем!
Перевод. Интересно, а папа знал его, когда писал? Наверное... Потому что эта песня – часть того боя. Или мне так кажется? Конечно, поэты из нас с Юркой никакие. Строчки расползались, не держали ритм. И все же.. жило в них все то же ощущение сжатой силы. Силы, перед которой расступаются. И я невольно повторяла, пока шла: «Огню скажем «да»! Да! Да! Скажем мы «да» и начнется бой! Удару скажем «да»! Да! Да! Хочу услышать «да!» скажи, изволь!» Незаметно шаг стал упругим, подстоился под ритм.. я ощутила короткий укол удовольствия от этого. Так и примаршировала домой.
– Пап! Мы с Юркой тут песню перевели, глянешь? – я сунулась в комнату, еще вся в этом ритме. И ткнула в руки удивленному моим напором отцу листок. Он понял не сразу. Наверно, для него эти слова звучали как-то иначе. Но – понял. Я поняла это по едва заметному движению бровей. Но и только. Его глаза были спокойны, когда он поднял их от текста:
– Что ж, близко. Над ритмом еще поработай.
И он вернул мне лист. Словно я ему обычную домашку проверить дала…
И так, моя хитрость не прошла. Оставалось откланяться, что я и сделала. И уже в своей комнате пробежала лист глазами еще раз:

Огню мы скажем ДА! ДА, ДА, ДА, ДА!
Скажем мы “да” и начнется бой!
Удару скажем ДА! ДА, ДА, ДА, ДА!
Хочу услышать «да!» Скажи, изволь!
Ударом скажем ДА! ДА, ДА, ДА!
Мы скажем “да”, будем кормить огонь!
Ударьте, ударьте! ДА, ДА, ДА, ДА!
Хочу услышать «да!» Скажи, изволь!
И пусть слова лишь звук, от них отрадно:
«Готовьтесь, други, нам сегодня в бой!»
Погода, ты за нас, еще прохладно!
Что в школе не узнал, на улице усвой!
Смотри, отряды все как на подбор!
Стань кремнем ты, задор ведь не исчез?
Ты слышишь? Барабан играет “Сбор”!
Твой душе, что готова взлететь до небес,
И нашей готовности: «В бой!»
В обратном порядке ведется уж счет.
Мы в драку хотим, враг, усвой!
Погибнем? И ладно! Ведь каждый умрет!
А срок не имеет значения!
Наш шаг упрям, и задор не исчез!
Вперед и в бой, отбросив сомненья!
Барабан доведет до небес…

[Nita]

Шаг второй. Узнавание.
Так бывает, поверьте. Иногда. Все идет в руки – само. «Посмотри, посмотри же! Вот я! Не пропусти меня! Я нужное для тебя, да?» Книги. Песни. Фильмы. Встречи. Все вертится забавным калейдоскопом, сверкает гранями, словно огромный кристалл – попробуй не заметь! А в середине – пустая черная точка. И в ней то самое. Что пытаешься понять. Причем она только глубже и черней кажется от мерцания вокруг. Манит.
Я смотрела клип Кипелова «Смутное время». В зале, за тем компьютером, который как бы мой и мамин. Свой ноутбук папа ни кому трогать не дает. И я его понимаю, наверное. Мне сейчас вот было неуютно в этой большой комнате. Потому что она общая, не МОЯ. Не норка. А хотелось именно спрятаться. Закрыться ото всех. Хорошо бы заодно и от себя – тоже. От холода, что родился внутри. У самого сердца. Не знаю, что за фильм использовали для этого клипа. Надо бы найти и посмотреть. Но – как-нибудь потом. Сейчас мне было страшно. Потому что глаза людей были не такими. Да, можете смеяться. Из фильмов «про войну» я смотрела «Гусарскую балладу» и «В бой идут одни старики». Из фильмов, где машут шпагами и стреляют из арбалетов – «Мушкетеров», «Гардемаринов» и «Робин Гуда». Как в детском садике, не спорю. Пусть так.
Но только сейчас я отчетливо поняла, почему. Чего я избегала. Таких глаз. Спокойных. Без упоения битвой, как танцем. Сосредоточенных. Самую малость напряженных. Чуть-чуть. Словно пеплом подернутых. Или изморозью. Таких… холодных? Нет. Хладнокровных. Не жестоких. Жестких. Такие глаза, наверно, у тех, кто взаправду может убить. Вот ту них, в клипе, глаза были такие. А у отца? Я даже зажмурилась, пытаясь вспомнить. Нет… Нет! Да нет же! Папка же это! У него теплые и смеющиеся глаза. Самые знакомые и родные! Самые добрые…
…Беда лишь в том, что я даже не понимаю, а просто знаю – они могут быть такими. Могут. Хотя я и не видела. Под закрытыми веками, в красноватой глубине, бежит строчка: «Ты опоздал, парень, опоздал...» Зазвенела в ушах – спокойствием звонкая. Отрешенностью полной. Хладно-кровием.. «Ты опоздал, парень, опоздал...» «Ты опоздал, парень...» «Ты опоздал...»
И чтобы заглушить эти слова, я прыгнула в кресло напротив телевизора. Надавила кнопку пульта. Пусть что угодно, хоть новости, хоть мыльная опера! Только погромче! И мое желание исполнилось – в полной мере. Это была судьба, однозначно. Потому что под знакомые-презнакомые слова на меня смотрели все те же глаза. Глаза Атоса. Не фильм – там его нет в этом эпизоде. Просто куски, нарезка кадров – под песню.
Две капли сверкнут, сверкнут на дне,
Эфес о ладонь согреешь,
И жизнь хороша, хороша вдвойне,
Коль ей рисковать умеешь.

Я задохнулась, вжимаясь в спинку кресла. Палец дрогнул, но не нажал на кнопку вновь. Не отключил. Я смотрела, как зачарованная. Почти не слыша песни.
Когда-то, прочно заболев «Мушкетерами», я поэтапно прошла период влюбленности в каждого из них. Ну, кроме Портоса. Не доросла, наверно, до желания большого, уютного, надежного и совершенно понятного. Д’Артаньян остался кумиром меня-пятилетней, в Арамиса была влюблена я-десятилетняя. Атос оставался любимым героем фильма по сей день. Не из-за глаз ли?
В кромешном дыму не виден рай,
А к пеклу привычно тело…
Уж если решать – тогда решай.
А если решил – за дело!
Пуркуа па? Пуркуа па? Почему бы нет?

Почему бы и нет... Почему бы? Почему бы и не сделать заведомую глупость? Я прислушалась. Клавиши в отцовской комнате щелкали. Значит – за ноутом. Значит – в сети. А значит, и в аське. Что ж, запустить ее – дело пяти минут. Смешно, да? Мы сидели в одной квартире, нас разделяла лишь стена. Сидели... и давили на клавиши. Он – ноутбука. А я – телефона. Потому что поговорить вот так вдруг стало проще, чем зайти в знакомую комнату. Почему – я не знала. И знать пока не хотела. След – он снова был. Ощутимый. Быть может, чтобы прийти к человеку... надо иногда просто быть не-рядом?
– Папа.. тебя ни кто не сравнивал с Атосом?
Заминка, и:
– Почему ты спросила?
– Глаза, папка. Твои глаза. И его.
И долгая, долгая пауза... Ожидание, скрученное внутри. До боли, словно нервы могут ныть, как и мышцы. Я следила, как он набирает. Это же видно. Рисунок пера то появляется, то исчезает. Мечется. Нервный ритм. А потом со щелканьем тетивы по глазам ударил текст. И стало опять холодно. Словно я прикоснулась к чему-то, давно и прочно замерзшему:
– Детство... Драки... Мы с тобой похожи в этом. Сначала – мальчишечьи. До первой крови. Ты тут и остановилась, а я пошел дальше. А когда вкус крови почувствовал. Кастеты… зачем они? Только тяжелее кулак делают. Скорость и удар – вот что решает! Битки, струны, ухорезки – самое оно! И не смотрите вы, прохожие, на угрюмого паренька. Укушу хуже бродячей собаки! Но вы - пустотелы, в вас нет сожаления и благородности. Вы не знаете правил игры. Не бей лежачего, не бросай друга в любой схватке. И бей первым – даже если будет плохо потом. 3-й класс прошел на ура - толстый паренек в два моих веса решил у меня отобрать ручку на правах более сильного. Ха! Все закончилось в 10 секунд. Юшка текла у него весь урок русского языка. Потом мы стали друзьями. Не веришь? Я его прикрывал от насмешек, он меня. Ну, когда были безвыходные ситуации. Хотя потом я узнал, что даже если тебя сожрали, у тебя есть выбор из минимум двух путей. А к окончанию школы нас было уже четверо. Как тогда шутили: «Портос, Атос, Арамис и Д’Артаньян». Портос конечно же толстый, Арамис - душка-парень да еще и играющий на гитаре, Д’Артаньян – веселый рассказчик. Ну и Атос… разбиравшийся в сортах вина уже с шестого класса. Мы славно погудели на выпускном. Пили трое суток без сна, не могли наговориться на прощание. Твой выпускной еще не скоро. А если б – завтра? Есть с кем так же вот? Не пить, это внешнее. Поговорить? Юрка, Володька. Вы еще вместе? Почему я не вижу их?
– Поговорить – нет. Сейчас – нет. А мальчишки… Мы и сейчас вместе. И – не рядом.
И я оборвала разговор. Я не хотела сейчас говорить дальше, не готова была. Ушла к себе в комнату. Воткнула в уши горошинки наушников плеера. Под пледом было уютно… хотя рванувшаяся музыка и нарушала это чувство:
Я уличный пес, подвал, в котором я pос,
Бывал со мною часто жесток.
Учил быть первым всегда, от ушей до хвоста
И ненавидеть хозяйский свисток.
Мой первый педагог отдавал мне все, что мог,
Он был героем уличных драк
Он твердил, что только тот побеждает, в ком живет
Блюз бродячих собак.

Шаг третий. Совпадение.
В тот вечер я так и заснула – не раздеваясь. С песней, что ритмично повторялась в крошечных наушниках – круг за кругом. Что интересно, я и проснулась с песней. Но – с совсем иной. Иной по всему. От ритма до смысла. От образов до «вкуса»:
Мне снилось, что ждет меня самолет,
Ночной самолет, без огней.
В кабине нервничает пилот,
Погасший окурок сердито жует,
И хмурится все сильней…
И я тороплюсь, я бегу к самолету,
Cкорее! В тревогу ночного полета!
Пилот говорит: «Я ужасно спешу!
Садитесь скорей, полетим!
Наденьте, пожалуйста, Ваш парашют –
Опасности будут в пути!»
Какие? Узнать я уже не успел.
Проснулся. За окнами утренний город шумел.
И сон не вернулся…

Шесть утра – самое ужасное время для бессонницы. И вставать рано, и заснуть надежды нет уже. Стихи Крапивина жили во мне. Толкались в кончики пальцев. Их хотелось набрать… Зачем? Есть ведь уже... Но я встала и босиком прошлепала в зал. Утро уже золотило шторы, но дом спал. Спал папка за стенкой. Спала мама. Тихо-тихо было. И комп зажужжал сонно, уютно. Как сытый и довольный шмель. Пока он загружался, я сходила на кухню, и напилась воды из-под крана. Поглотала торопливо, с оглядкой на дверь. Но, конечно, никто не проснулся и моего «преступления» не заметил. Зато мой сон улетучился до конца. Или нет? Самолет на фоне заката. Бьющий снизу ветер. Полет-падение... И резкий рывок вверх. Я летала во сне? На самолете? Сначала да. А потом, кажется, и просто так. Сама. Закрываю глаза, чтобы вспомнить. И так, на ощупь, возвращаюсь к компу. Это так здорово – не спать рано-рано утром. Двигаться бесшумно. Чтобы не помешать остальным. На ощупь и безошибочно ориентируясь в родном доме. Зная каждый его запах, каждую мелочь… Меня охватило чувство уюта. Совершенно немыслимого уюта и нежности – до комка в горле. К своему дому. И ко всем, кто живет в нем.
Щелчки клавиш, тоже в слепую. Глаза – на экран. Но вижу я не открывающуюся «аську». Вижу травы. Черные на фоне раскаленного до красна неба. Вот они заколыхались, почти легли под ветром. И отрывается от земли черный, словно тушью нарисованный, силуэт самолета.

Мигание офф-сообщения разорвало это видение. Я нехотя щелкнула мышкой – по письму. Прочла. Помотала головой. И прочла еще раз.
Папка? Что такое наши сны? Ты – знаешь? Почему в тот момент, когда ты набирал вот это, а уже спала, в мой сон залетел самолет? Так же, как залетают иной раз на балкон бумажные голубки. Чувство уюта разорвало ознобом. Колючим комком, что застрял где-то в горле. Сначала. А потом, когда я сглотнула его, прочно обосновался у сердца. Я читала еще раз, уже медленно. Стараясь представить то, что прячется за этими сухими строчками. Выловить образы:
– Дядя, прошедший Анголу, служил в ВДВ. «В войсках Дяди Васи» – так он мне рассказывал в школьные годы. Командующий Воздушно-Десантным Войсками генерал армии Василий Филиппович Маргелов – это имя я узнал уже после выпуска из военного училища. Когда попал в воздушно-десантную бригаду. Куча комаров, вечера с пивом и наловленными тут же в местном водохранилище раками. Потом переехали в другой город, пугая местное население голубыми беретами в начале. Стиснув зубы, как в пору в училище и школы, оставшись в одного на ораву бывших школьников, наводить порядок «железной» рукой. Ругаясь, иногда по «отечески», на языке руки, говоря с нашкодившими.
Первый прыжок с парашютом, когда не понял ровным счетом ничего… Второй, третий… Двадцатый, когда уже не обращаешь внимания на дернувший из-под ног землю ветер с особенным шиком приземляясь на землю и тут же бегом гася парашют под раскрытые рты команды на площадке приземления.
Первые лейтенантские сборы, где, будучи по своей специальности никому не нужным, вместе с выпускниками РВВДКУ водить БМП и писать конспекты на боевые стрельбы отделений. А потом подготовка двух батальонных тактических групп в августе 99-го. Учебные штурмы крутых холмов в волгоградских степях. И командировка в Чечню. Дабы не осрамить гордое звание «голубых беретов»…

...От слова «Чечня» запахло дымом. Смело запах воды, ветра и трав, что прочно обосновался во мне, пока читала. Читала, стараясь видеть лишь это: рвущийся снизу ветер и купол парашюта в небе. И не думать о том, как именно наводили вы «порядок железной рукой». Папка, папка… что мне ответить тебе, если я даже думать боюсь о том, что ты пишешь? Если только – это. И пальцы выстучали медленно:
Мне снилось, что ждет меня самолет.
Ночной самолет, без огней…
Правда снилось, пап. Веришь?

[Nita]

Крыша домика была волнистой, как море. Или как старинная гладильная доска. На ней рос мох, желтоватым ковром была рассыпана хвоя, и валялись крошечные яблоки. Зеленые и крепкие, в коричневых частых пятнышках-веснушках.
Способ попасть на крышу был только один – по приставной шаткой лестнице, которая так и наровила опрокинуться назад. Вместе со мной. В детстве было как-то проще. Впрочем, кто сказал, что детство у меня кончилось? Велик ли возраст – тринадцать лет? Ох… возраст, может и не велик, а вот вес точно стал побольше. Да и трепещущий от ветра воздушный змей, зажатый за угол зубами, не прибавлял мне изящности. В общем, на крышу я плюхнулась мешком. Посидела, свесив ноги. А потом встала, балансируя на склоне. Ветер обрадованно рванул змея из рук. Зря я боялась. Он полетел сразу. Круто пошел вверх, натягивая леску. В нетерпении дрожа от потоков ветра, выгибаясь. Пальцы рвануло болью – я не успела дать леске слабину. Пришлось срочно исправиться. Змей уходил ввысь. А в моих пальцах толкалась крупная дрожь – это жил и говорил со мной ветер. Я не сразу научилась понимать его язык. Пару раз змей падал. Но потом я поняла, что и как. И он замер надо мной высоко-высоко. Хватало лишь легкого шевеления пальцев, чтобы выравнивать его полет. Ветер. За ним я и приехала сюда. На дедушкину дачу. Дедушки давно уж нет. А название осталось.
Август – месяц ветров. Мы с папкой всегда запускали змеев с этой крыши. Вспоминал ли он при этом тот ветер, что рвался снизу вверх при его прыжках с парашютом? Я сейчас пыталась представить именно его. Тот, не знакомый мне ветер.
В беспорядочном движении воздушных потоков наступил временный порядок. Нить гудела у меня в пальцах и была неподвижно натянута. Значит, можно было не смотреть вверх пока. И я глянула вниз. На нашу с папкой вотчину. Да-да, это называлось именно так. Мамино царство – кухня. А всем остальным пространством владели мы. Тут папка учил меня кувыркаться, стрелять из самодельных луков, метать нож. И, главное, фехтовать. Нет, шпаг или хотя бы рапир у нас не было. Обходились, как и первый раз, палками.
Между прочим, совсем не просто! Каждый раз, от души замахиваясь своей палкой, замирая в предвкушении удара и скорой победы, я ощущала папкину палку у горла. Он не бил и не тыкал. Даже почти не касался. Больно не было. А вот обидно - ужасно. Но еще обидней были насмешки. Когда я отступала под градом коротких ударов. Я ревела и обижалась. Случалось, что и убегала, забросив свое грозное оружие далеко в крапиву. Со злости. Папка посмеивался в усы. И мне весь день чудилась насмешка в серых прищуренных глазах.
Приходилось надевать глухой, как панцири древних рыцарей, спортивный костюм и, мужественно шипя, лезть доставать палку.
Но один раз я разозлилась. Очень. Настолько, что ничего не видела кроме конца папкиной палки. И била по нему – короткими остервенелыми ударами. Наступала. И вообще ни о чем не думала. До слез злая. Опомнилась лишь тогда, когда услышала папкин смех. Опустила палку в растерянности. И почти сразу он подхватил меня на руки, закружил. И я поняла, что я молодец. Ух, каким солнечным стал мир!
Мама, конечно, ругалась на нас. Но маленькие девочки ничуть не меньше маленьких мальчиков любят снежки, солдатиков и стрелять из лука. А потом я выросла. В юбках оказалось неудобно лазить и фехтовать. А длинные ногти и лак плохо сочетались с метанием ножа и луком. Я все чаще пыхтела в ответ на папкины снежки, и убегала к девчонкам. И он.. перестал звать. Разочаровался? Или принял мое право идти своим путем? Но.. почему мы перестали и говорить? Почему это начало возвращаться лишь сейчас? Почему так трудно нам вернуться друг к другу?
Ветер снова закапризничал. Рванул нитку из пальцев. Я запрокинула голову. Змей метался в вышине, словно хотел улететь. Хотел на свободу. Я зубами оборвала леску – лети! Но ветер почти сразу смял то, что секунду назад казалось живой птицей, в пестрый комок. Бросил вниз. Папка, мне нужен твой совет. Я отпустила куда более важную нить, чем эта. И теперь все летит кувырком.
Я вытянула из кармана телефон. Включила аську. Хотела набрать: «Папка, помоги! Юрка и Володя, они… понимаешь, они…» Но ничего такого я не набрала. Потому что, в сущности, я и сама не знала, что именно с ними случилось. Просто нам все труднее быть втроем. Просто это больше невозможно. Мне кажется, они ведут вечную дуэль. Типа той, нашей, на палках. И уже не видят ничего вокруг. И меня в том числе.
Нет, ничего такого я не написала. Вдохнула запах яблок, сглотнула комок и отстучала:
– Папка.. расскажи сказку?
Телефон помедлил с ответом. Я ждала. И, наконец, побежали строчки:
– Жил да был в одном королевстве, в полку спецназовском добрый молодец Иван с агентурной кличкой Дурак. И как-то раз призвал его к себе тамошний командир по кличке Черпак. И говорит он грозным голосом: – Иди-ка ты, Иван, за сто земель, за пять морей и встреть там тамошнюю девицу Василису с нашей агентурной кличкой Премудрая...
И снова пауза. И слова, в которых я услышала растерянность. Именно услышала, хотя, конечно, это были лишь буквы на бумаге:
– Я… я не умею сказки рассказывать!
Сад пах яблоками и осенью. Грустный запах. И сказку мне хотелось совсем не веселую. Не детсадовскую. И поэтому:
– Нет, пап... – я чуть улыбнулась, подтягивая колено к себе, ложась на него щекой. Телефон было не очень ловко держать одной рукой, да еще разворачивать от солнца приходилось, чтобы не бликовал. – Нет, папка. Не хочу такую. Расскажи про воеводу, как раньше. Помнишь?
Почему я попросила? Только потому, что на душе было осенне? Грустно, но пока солнечно. Пока был отдых от всех проблем. День-для-себя. А палец перебирал кнопки телефона, уточняя, что именно я хочу, для того, кто сейчас сидел за компьютером в знакомой мне комнате. До последнего пятнышка на обоях знакомой! Вот интересно, вдруг передастся папке запах моей осени? «До чего техника дошла!» – зазвучало в голове ехидное. Но строчки бежали сосем не о том. Я думала все же… о своем. Там, внутри себя. О грустном, как поздняя осень:
– Вот Воевода.. у него же был друг? И они ни когда не ссорились? Или ссорились? Почему в фильмах все так здорово и навсегда? Двадцать лет спустя, десять лет спустя... по разные стороны - а друзья? Почему на самом деле не так?
– Да ладно – не ссорились! Еще как ссорились! Но... Понимаешь, дружба - именно настоящая дружба – все ссоры вынесет. Перетрет, перемелет и выбросит. Потому что друзьям и ссориться не из за чего – они друг друга знают, уважают, понимают. И даже часто бывающий хмурым и расчетливым воевода ценит дружбу выше всяких богатств. А почему? Потому что все в жизни приходит и уходит - и лишь настоящая дружба греет душу и сопровождает нас вплоть до смертного одра. Если же вдруг с другом разошлись надолго и всерьез – то может это и не дружба была? Может, не узнал ты человека?
– «Помиритесь, кто ссорился, позабудьте про мелочи. Рюкзаки бросьте в сторону – нам они не нужны. Доскажите про главное, кто сказать не успел еще. Нам дорогой оставлено пол часа тишины»
Это я настучала задумчиво, в такт песне, что вспомнилась. Был и такой фильм – детский, наивный и светлый.
– Па, ты говоришь как взрослый. Словами говоришь. Не надо. Говори иначе, как о воеводе писал. Там вкусно и я все вижу. А так я не понимаю. Дружба или нет – как это узнать? Как у него или тебя это было? Понимание: «Да, друг»? Так вообще бывает? Взгляд нужен? Или что-то иное?
– Нет. Не взгляд...
И опять привычная уже пауза. А потом – биением пульса сказки – заметался, ожил значок. Рисованное перо. Папка набирал:
– Боев-то тогда и не было – Империя успокоилась, решила полежать в мире в границах своих. А воевода, радуясь такому нежданному отдыху, направил Каурку своего по лугам. Что перекатывали сизо-зеленые волны ковыля неспешным морским бегом по своим бескрайним просторам. Глухо стучал копытами по земле коник воеводин - словно плыл в ковыльной воде лугов. И казалось - воевода один во всем этом зеленом мире. Ветер встречный не стегал загорелое лицо воина, как в бешеном ритме атаки, но мягко поглаживал, принимая его в этот мир без войны.
И едва заметным волноломом пролегла тонкая ниточка тропинки через луга - прямо перед воеводой и конем. По ней и затрусил Каурка. Лишь вдалеке неторопливой мухой ползла по тропинке чья-то фигурка.
Впрочем, чья – было ясно даже со спины. Из-за лютни, что горбатила силуэт. Длинные волосы, вольно подставленные ветру. Менестрель или бард. Есть ли разница? Если и да, вряд ли она была ведома воеводе. Люди эти были, как правило, мирными, оружие с собой носили редко. Да и обижали их не часто – что возьмешь с песенной души? Песни вот если только. Так их поют когда хотят и кому хотят – тут сила не нужна.
Менестрель обернулся на стук копыт. Приостановился, ладонью загораживая глаза от света. Всмотрелся в едущего.
И в этот миг случилось что-то. Что? Как бы знать. Просто – что-то. Стоящий на пути человек вдруг идеально вписался в настроение Руфа и картину дня. Стал самой нужной деталью. Неизымаемой. И захотелось как-то его… ну, успокоить, что ли? Или поиграть с ним. Так или иначе, но воевода перегнулся на бок, вытягивая руку. Мгновение – и в широкой ладони появилась красная чаша мака. Лепестки колыхались на ветру, подставляя под него то одну, то другую сторону. Может ли быть страшным тот, у кого в руках цветок?
– Гой ты еси, добрый путник! Куда путь-дорогу держишь? - словно ветер стал упруг и разговорчив, облачая движение свое в басовитые раскаты.
Улыбка рождалась под рыжими усами. Улыбка совпадения. Потому что “добрый путник” сделал именно то, что был и должен – по мнению воеводы. А именно склонил голову к плечу, не без удовольствия вслушиваясь в густой бас. Улыбнулись странные губы - верхняя очерчена четко и чересчур твердо, что для мужчин характерно, а нижняя - мягкая, припухлая чуть, как у детей или женщин. Да и сама фигура была не то мальчишечий, не то девичий - плащ не слишком позволял это понять. Кисть руки вроде и широкая в запястье, а пальцы тонкие и гибкие. Голос тоже не прояснил, кто же стоит перед воеводой – глубокий, грудной... но с легкой хрипотцой. Он так же мог принадлежать и подростку, и девушке:
– Ветра и воли, воин! Путь мой лежит на закат!
Смешливые нотки и свободный жест руки, подчеркивающий: туда вон, на закат! Все это говорило о том, что он не боится встречного. Ну, или она. Кто их, менестрелей, поймет? Нет, совершенно точно – этот человек необходим ему, воеводе. Сегодня и сейчас. Ну нельзя вот так – найти совершенно необходимое, и тут же оставить его за спиной! И потому Руф остановил коня:
– От заката до восхода – день один! Помчались вместе по ветру? – протянул воевода широкую ладонь, наклоняясь над передней лукой седла. – А там и на закат посмотрим али что еще попадется по дороге, путник! Да и песню твою послушаем да мои рассказы! Идет?
– Идет! – ни тени недоверия не мелькнуло в веселом голосе. Может быть, и для него всадник на коне стал частью дня или Дороги? Наивно? Наверно. Но у Дороги часто своя логика, и на ней позволяешь себе то, на что не решился бы посреди городской суеты. Ладонь оперлась о ладонь, жестко и крепко стиснулись пальцы. Мгновенное усилие, рассчитанное на его, воеводину помощь. На то, что подхватит в нужный момент.
– Песню, говоришь? – улыбка голоса. Песня - она одна у каждого. Среди песен иных – отличная. Главная. – А у самого есть ли песня-то? Живет в сердце?
– Чаще там ухают боевые барабаны... Но ты не пужайси! – одним рывком втянув путника на холку Каурки, добродушно проворчал Руф. – Так оно ж как получается? Вона – как цветок этот алый... И растет он себе, зло и с боем протискиваясь среди комочков земли. Да потом еще потягиваясь в росте что б солнушко увидать самому! А получается - и красив и отраден взору! - взяв в шенкеля бока коника - а шпоры он не терпел - они направились вскачь далее по тропинке.
– А как солнышко-то согреет, то ни к чему уже и злость, и бой – подхватило сидящее впереди существо, и, закинув назад руки, ловко принялось собирать волосы в косу – иначе встречный ветер кидал бы их в лицо воеводе. Волосы как волосы, ни светлости льна в них, ни рыжины белечьего хвоста. Русые, мягкие. Хоть и выглядят жесткими, но это покуда рукой не коснешься. – Всяк стремиться к теплу, и воюет лишь на пути. А не угревшись.
– Ото ж! Покамест рука саблю вострую держит – вроде ж для роздыху и нет причин! А вот как опосля боя на волю выйдешь погулять, то...
Каурка еще быстрее вскачь понес, а воевода, склонившись над ухом попутчика и не ообращая внимания на длинные волосы того, прошептал, перебарывая ветер:
– Ото ж смотри да по-над Кауркой моим на степь да руки расставь. Токма смотри - не сверзись!
И сам раскинул в стороны ладони, как будто летя над волнующимся зеленым морем трав:
– Вот она – воля! От коей душа поеть!
Согласный кивок головы. Молча. Коса была доплетена, и оставлена в покое, перевитая стеблем травы. Руки раскинулись в стороны, прямые ладошки поймали ветер, что сразу нажал на них, ощутимым давлением руки друга. И родились слова, смешались с ветром. Улетая прочь сразу, как отрывались от губ. Слов старой песни странствующих и путешествующих:
– Роза ветров, океан беспокойный земли… холода ярость, сухое дыхание юга... сколько с попутчиком-ветром мы вместе прошли, твердым плечом ощущая надежного друга.. Сколько еще не изведано нами дорог, сколько вершин не достигнуто в поисках чуда?.. Роза дорог неизведанных, роза тревог... если не мы – сыновья эту радость добудут!.. Ветром надежды полны до краев паруса, вольные смелостью песни еще не пропетой... с нами живых и погибших друзей голоса... и навсегда, на всю жизнь ожиданье рассвета…
Из слов и ветра, из касания легких прядей волос вдруг сложилось чудо. Воеводина рука легла на действительно твердое, хоть и тонкое плечо. Разом ощущая, что перед ним сидит все-таки женщина. Только это было уже не так и важно. В единый миг родилось, окрепло и дало корни то, что не купить ни за какие деньги. Что приходит только само и в свой час. Ощущение человека. Всего, разом. Полностью. Прикосновение души к душе. Дружба… ни кто не знает, как она появляется. По каким законам. Но вдруг становится предопределено – вот человек, с которым тебе всегда будет хорошо. И иначе не может быть.
Плечо чуть шевельнулось в ответ. Дар дружбы был принят. И впереди была короткая совместная дорога. Закат и Песня. И – встречи, встречи, встречи. Потом. Когда-нибудь. Всегда неожиданные. И всегда долгожданные.

[Nita]

Шаг четвертый. Осознание.
Августовский день все так же пах осенью. И это было правильно. Не хватало только запаха гладиолусов. Потому что в тот день пахло именно ими. Первое сентября. То, единственно и самое первое, которое бывает у каждого. Меня, кажется, и видно не было из-за огромного букета. И на встречу мне шагал точно такой же букетище на тоненьких ножках. Надо ли говорить, что мы столкнулись? Из-за мешанины стеблей и цветов выглянуло веселое лицо:
– Привет!
И я в единый миг увидела все: озорные глаза в мелкой россыпи веснушек. Чуть загнутые и белесые на кончиках ресницы. Трещинку на губе и царапину на носу. Все эти мелочи перемешались вдруг и сложились в очень четкое ощущение. Я увидела.. Юрку. Своего друга. Именно его. Таким, как он и был. Таким, как потом видела всегда. Мы засмеялись и взялись за руки. Это было так просто и так естественно. И совершенно необходимо. И осталось необходимым по сей день, хотя делаем мы это все реже. Не маленькие ведь уже.
А Володька... Володька появился потом.

Это было уже в третьем классе. Или в четвертом? Да, точно! Потому что мы как раз учились во вторую смену. Ужасно не удобно. Одна радость, что вставать рано не надо. Стоял пасмурный ноябрь, самый конец. И Юрку родители увезли в санаторий – там тоже была школа. Нельзя сказать, что я очень скучала. Всего-то месяц. Мы успели написать друг другу по 4 письма. И вот в третьем появилось упоминание о Володьке. Только я тогда еще не знала, что он – Володька.
Уроки заканчивались не так и поздно, но мне приходилось оставаться на продленку. Готовить уроки в полупустом классе, с такими же несчастными, чьи родители приходили домой слишком поздно. Что ж, я готовила. Писала упражнения, решала задачки. И косилась на окна, за которыми чернильным пятном во влажном воздухе расплывались сумерки. И когда приходило время идти домой, они превращались уже в полную темноту. На улице горели фонари. Но до них было еще надо дойти. По заросшей кустами тропинке, под улюлюканье спрятавшихся мальчишек. Под градом «снежной ягоды». Нет, я не боялась почти невесомых попаданий. И криков тоже не боялась. И хлестко лупила ладошками по тянущимся из-за кустов напугать рукам. Нет, я не боялась… Но… я боялась. Не этого. А самого начала пути. Когда вступаешь на пустую аллейку - те, кто были до тебя – уже пробежали. Те, кто пойдут после – топчутся за спиной в нерешительности. И она кажется совершенно пустой и заброшенной. Не принадлежащей этому миру. И вот в эти несколько секунд тишины, до первой горсти ягод, до первого ожидаемого, но все равно неожиданного крика и были для меня самыми страшными. Несколько шагов, во время которых душу выкручивало от ужаса: а вдруг. А вдруг на этот раз за кустами окажутся не дураки-мальчишки, а кто-то.. действительно страшный и злой? Как в сказке - ну, вдруг?!
И каждый раз я в нерешительности топталась у самого края дорожки, убеждая притаившихся – да, боюсь… хоть боялась-то не их. Но там, под светом фонарей меня ждала мама. Папка – он догадался бы встречать у дверей. Но маму, кажется, и саму смущало улюлюканье, царящее на этой аллейке. Она всегда ждала за оградой школы. Юрка знал мои страхи и никогда не смеялся. Просто шел рядом. И страх отступал. Но Юрки-то и не было.
Вот так я топталась в нерешительности один раз, кусая губу и стараясь решиться. Причем решиться не побежать (это уж совсем позор), а именно пойти. Медленно-медленно пойти. Делая независимый вид. Именно так пойти… как было страшней всего. Топталась я, топталась. Давила носком туфли заскочившие сюда снежные ягоды. И вдруг кто-то молча взял меня за руку. И – повел.
Мальчишка. На год старше самое большее. И на пол головы выше. Светлый, заросший. Он не смотрел на меня. Довел до того места, где сводом сходившиеся ветки кустов размыкались, открывая небо с дрожащей каплей звезды… Отпустил руку и ушел. Все так же молча. Заговорили мы не скоро. А вот за руку меня провожали теперь каждый день – он терпеливо ждал у края тропинки. И я даже не сразу заметила, что ни кто не кричал в след и не кидался, когда мы шли. А узнала причину еще позже.
Володька. Был ли с ним тот миг, когда соприкоснулись души? Я даже зажмурилась от желания вспомнить. Но – не успела. Потому что по щеке ударила первая, самая крупная капля начинающегося дождя. И еще потому, что от калитки меня окликнули. Я так обрадовалась, что сиганула вниз, с крыши, не думая. Как маленькая. Отбила ноги и поковыляла на встречу Юрке. Он, значит приехал уже из своего похода! Вот радость так радость! И я улыбалась навстречу ему, и просто сама ощущала себя светящейся лампочкой. От радости сияющей. Прятать это? От Юрки?! Вот еще глупости! Тем более что на встречу мне сияла не менее счастливая улыбка.
– Привет странствующим и путешествующим! Ветра и воли!
Приветствие вырвалось само - на миг встали перед глазами строчки из аськи. Папкина сказка? Да. Было там что-то такое. И я улыбнулась еще шире:
– Юрка, ну как же я соскучилась!
И дождь радостно обрушился на нас, обнимая.

На чердаке было уютно. Сухо… и пахло сеном. Хотя сена того было – лишь пара подушек, набитых сухим клевером. Я делала когда-то давно, начитавшись сказок. Говорят, если поспать на такой подушке, то приснятся необычные сны. Правда, при одном условии. Надо, чтобы попал туда обязательно четырехлистник клевера. И непременно косарем не примеченный. Спрятавшийся. Мне, видимо, не повезло – сны снились обычные. И подушки были заброшены на чердак.
Сейчас я обнимала одну из них, и нос щекотал запах пыли и сухой травы. Сидеть на старой панцирной кровати, покрытой ватниками, проваливаясь так, что колени оказываются высоко… Глотать горячий чай, почти черный и сладкий, обжигая губы о металлический колпачке термоса… Слушать, как шуршит дождь по крыше… Плечом ощущать тепло Юркиного плеча. Что может быть лучше? Мне было уютно… А Юрка тихонько напевал:
Дождь-шептун шуршит по крыше,
Словно стайка юрких мышек.
Серых мышек-хлопотушек,
Сказки шепчуших нам в уши...

И меня вдруг толкнуло тревогой. Потому что он не думал о том, что произносили его губы. Бормотал, но думал о другом. Губы улыбались, а остановившиеся глаза были предельно серьезны. Юрка смотрел куда-то в себя. Думал о своем. И был непривычно-отдельно. Без меня. Я поскорей пихнула его локтем, и взвыла, проливая чай на пальцы. Капельки повисли на пухе свитера, как роса. Я вскочила, шипя как кошка. И пока Юрка смеялся, отряхивая меня, тревога вернулась опять. Шепотом памяти, что еще тише, чем шепот дождя. Строчками, что вычитала в книге Крапивина:
Вырастет за городом лес-трава,
Ты в лесу не бойся ни волка, ни льва,
Только серой мыши бойся иногда,
С серой мышью в сказку приходит беда…

– Юрка, что с тобой? – я всегда спрашивала это прямо. – Что не так было в твоих горах?
Он плюхнулся обратно, заставив скрипнуть пружины сетки. Дернул меня за собой. Прижал одной рукой. Не так, как обнимаются. Ну, знаете там... уси-пуси всякие. Просто прижал, потому что ему было надо тепла. И голос его был ровным, как хорошее шоссе:
– Я был в том ущелье…
– В каком? Юр? Я не телепат, не забывай.
Уточнение было традиционным и необходимым. Юрка часто говорил со мной так, словно я жила в его голове, среди его мыслей, так же, как и он сам. И знала все истоки и весь путь, по которому прошли, прежде чем родиться у губ, его обрывочные фразы.
– Юмъекорр… – шепнули его губы. – Ущелье мертвых.
Чуждое слово странного языка камушком царапнуло слух, упало. Я бы не удивилось, если б оно покатилось по полу, словно камень – отдаваясь скрежетом жестких букв о деревянные половицы. Иллюзия была такой полной, что я вздрогнула, когда Юркины пальцы сунули мне в ладонь… кусочек крови. Да-да, клянусь, я подумала именно так. Кусочек застывшей, замерзшей, окаменевшей крови. И чуть не уронила камень прежде, чем услышала его название:
– Лопарская кровь... Эвдиалит. Он редок. Кроме Кольского есть еще в двух местах лишь. Почему? Я все думаю… Ведь кровь лилась во многих горах. И льется. – Юрка говорил тихо. Утыкаясь куда-то мне в шею у уха носом. От его дыхания было щекотно, но я сидела спокойно и молча. Ждала, пока он выговорится.
– Лопари, или саамы – это коренные жители Кольского. Пасли оленей с незапамятных времен. Пастухи народ мирный, они не воины. Но однажды пришли на их землю шведы. Завоевать решили. Мечи не знали жалости. Падали пастухи на камни, и кровь их застывала красными камушками. Много крови. А потом собрался с силами саамский народ, и в глухом ущелье дал бой захватчикам. Смешалась кровь и тех, и других. Осталась на камнях, в землю проросла. И был побежден великий воин Куйва, предводитель шведов. И превратился в скалу, навсегда оставаясь частью той земли, которой хотел обладать.
Юрка говорил напевно, а моей по спине бегали мурашки. Я представляла себе все, словно была там сама. Как Юрка находит камушек в ущелье и пристает ко всем с вопросами. Как слышит легенду. Как медленно оглядывается вокруг, а день становится тревожным и резким.. из веселого и уютного. Как встречается взглядом со взглядом камня. Скалы, что была воином когда-то. Как вдруг, неожиданно, что-то смещается в его душе. До комка в горле. Резким осознанием, что есть СВОЯ земля. Место, которое надо защищать. Я слишком хорошо знала Юрку. И не удивилась, услышав:
– Я решил не поступать в институт. Я пойду в армию. Я должен узнать... Понять...
Он пойдет в армию! Больше всего мне хотелось разреветься от беспомощности. Мой Юрка, который во втором классе ревел над сломанным бурей любимым деревом. Которого стошнило, когда он в пятом классе разбил в драке нос Гохе, за то что тот заставлял голубя летать, намотав на лапу птице толстую нитку. Который тайком писал стихи в особую тетрадку, сшитую из хитрым образом высушенных листов клена и сочинял сказки для младшего брата. Что он там хочет понять? Что мир далеко не прекрасное место? Это точно поймет… Но я промолчала. Это его жизнь, его решение. Он сам его и изменит. Есть такая надежда. А пока...
– Идем со мной! – и я вскочила, стискивая камень в кулаке. Потащила за собой. Под дождь. Так что ко мне домой мы добрались мокрые, как эти самые сказочные мыши, если их окунуть в лужу. До нитки.

Этот шкаф открывали редко. Очень редко. Из него пахло чистой отглаженной тканью и мамиными духами. Ну и чуть-чуть – папкиным табаком. Я любила его. Старинный, резной, почти сказочный. Тяжко опирающийся на львиные лапы-ножки. Когда дома ни кого не было - вот как сейчас, я его открывала… И долго стояла, иногда касаясь пальцами маминых платьев – тонких и прохладных. Или фактурной ткани папкиных костюмов. Мягкого шелка галстуков. Но было тут и одно. Особое. Папкино, а гладкое. Это выглядывал, почти закрытый гражданскими ткаными костюмами, рукав сурово-оливковой парадной формы.
Как только я отвела костюм и свет попал на нее - засверкали золотистые погоны с алыми кантами и звезды на них. А стоило коснуться - тонко зазвенели медали и знаки. Не иконостас – просто три медали «За безупречную службу» и впереди них – «За воинскую доблесть». Но это – с правой стороны кителя. А слева... Продолговатый значок специалиста первого класса, чуть ниже посередине - синий ромбик об окончании высшего военного училища. По бокам, с одной стороны, старый, еще с советских времен, знак «Гвардия» с развевающимся алым знаменем. С другой – раскрашенный в цвет тельняшки, то есть синий и белый, значок «Инструктор-парашютист». На покачивающейся на двух звеньях латунной капельке внизу выбито «10». Ниже примостился широкий черно-желтый эмалированный крест с перекрестьем мечей. «За службу на Кавказе».
Я провела пальцем по прохладе метала. Рассказывая Юрке шепотом о каждом значке и каждой медали. То, что знала с детства. То, что было привычным «есть». То, о чем ни когда не задумывалась. «За воинскую доблесть». Папка воевал. Я осознала это сейчас. Знала всегда, а осознала – сейчас. Там, на Кавказе, в горах, осталась на камнях и его кровь. Юрка прав – там тоже должны быть эти камни. Иначе не справедливо. Только, наверно, они ушли в землю совсем. Спрятались. Я разжала кулак и глянула на красноватое и бугристое. Поблескивающее рубиновыми вспышками. А потом глянула выше, на полку. Там, сколько я себя помню, лежит голубой берет. Поблескивает. Разлапистая кокарда и сбоку посверкивает маленький двуглавый орел. Берет пронзительного цвета чистого неба лежит на аккуратно сложенной полосатой тельняшке с синими и белыми полосками. Сейчас я надела его на молчащего в недоумении Юрку. И потянула с полки камуфлированную гору рейдового рюкзака. В нем тоже что-то звенело. «Что-то» – это разгрузка с прикрепленным сбоку небольшим, но удобным ножом. Ну, такой жилет то есть с кучей карманов. Папка говорил «разгрузка» и я привыкла называть так. Но ни когда не задумывалась – а почему? Ее я тоже надела на Юрку. Толкнула того к зеркалу. И мы замерли – плечом к плечу. Глядя в тревожно распахнутые глаза своих отражений. Юрка сейчас казался особенно тонкошеим и лохматым. Перепуганный он был какой-то. Молчал. Я молчала тоже. Сейчас я поняла, почему – «разгрузка». Рация, кобура, фонарик, нож.. и еще многое.. и патроны, наверное – раньше. Все, что не помещалось в рюкзаке или должно было быть под рукой.. в.. в бою. Наверно, так?
Юркины пальцы неуверенно коснулись толстой потертой кожи пустой сейчас кобуры. Я помнила что там, в маленьком кармашке, навсегда остались оттиски патронов. Потом пробежались по кармашкам. Коснулись ножа. Тот был на месте. Скромный такой. Не очень и большой. С черной оплеткой рукояти. Папка… Может быть, он и убивал им?
Наверно, Юрка подумал о том же. Достал нож так, словно это была живая змея. Положил на ладонь. Долго смотрел, прежде чем сжать пальцы на рукояти. Сначала чуть-чуть. Потом – прочно. Уверенным движением охватывая. Словно вдруг вспомнил, как это должно делаться.
А мне опять вспомнился щит в музее. Тот, что словно жил памятью старой сечи. Словно в него вдруг попала стрела. Можно было повести Юрку и туда. Но кольчуги и мечи давно стали почти сказкой. Нож – нет. Нож был реальностью. Которую просто ощутить под пальцами. Жесткой реальностью. А может и жестокой.

[Nita]

Когда отогретый чаем и высушенный феном Юрка ушел, оставаясь все таким же молчаливым, я вернулась в папкину комнату. Осторожно положила камушек цвета крови на крышку ноутбука. И на цыпочках вышла. Легенду я набрала по аське. И, в общем, не ждала ответа. Но ответ пришел:
– Чечня. И мальчишки под моим началом. Я учил их что собой надо жертвовать, лишь бы выжили те, кого мы защищаем. Я учил их выживать, не смотря ни на что. Я гонял их и издевался, потому что выживать надо уметь и хотеть. Я стрелял над их головами, если они не понимали насколько все серьезно. И все равно я вернул на одного меньше обратно, родителям. Кровь. Ее много осталось на камнях и в земле.
Чечня. Удушливый, сладковатый запах уже закопанного, но продолжавшего гнить трупа. Чистый аж зубами хочется хватать горный воздух и вправду пахнувший хлебом. Тридцати-, пятнадцатиминутная готовность, зачистки, десантирования. Всплывший из глубин разума урок «От дизентерии грызи ядра косточек абрикоса». Становящиеся мокрыми к утру окопы. Погибшие друзья - оружие было не только у нас. А часто оружие лучше, чем у нас. По крупицам, иногда ценой другой жизни, накапливаемый опыт. Всегда вычищенный автомат, прошедшие через пальцы патроны, Кусочек ваты из ИПП в стволе или обрезанная пустая гильза от тридцатимиллиметровой сигнальной ракеты, потому что часто возвращались в базовый лагерь живыми скульптурами из-за осевшей пыли). Пластит из разобранной накануне МОНки и два куса «мыла»-тротила, пару детонаторов, моток огнепроводного шнура, минимум еды и пятнадцать магазиннов в разгрузке. На фоне огнеметного вьюка. Боевая нагрузка — почти под 60 кг. Устанешь бросай еду. Потому что боезапас важнее всего. Много веселых и трагичных случаев. И как в детстве - русские своих не бросают. Кружка чистого спирта вечером, выцыганенная у вертолетчиков или у медсестр из МОСНа - медотряда специального назначения. Ночные звонки домой из вагончика НТВшников по спутниковому телефону. И возвращение...

…И возвращение домой. Сюда. В знакомый до последнего миллиметра мне дом. Из ада. Папкино возвращение. А меня еще и не было. Совсем не было, даже в планах. Жизнь-до-меня. А ведь меня могло бы и не быть. Совсем. Если бы он не вернулся. Значит, может не быть кого-то, пока не известного? Если Юркины отношения с армией сложатся совсем уж грустно. Нет, сейчас не призывают в горячие точки. Вроде, не призывают. Но сколько гибнет мальчишек-идеалистов просто так. В совсем мирных местах. Весь Интернет пестрит ужасами. И мне вдруг вспомнились Юркины пальцы, медленно сжимающиеся вокруг рукояти ножа. Привычным, уверенным движением…
Теперь, перечитывая строчки, я понимала: я читаю о своем прошлом. О том, что ко мне имело прямое отношение. Сегодня я резко ощущала, что живу благодаря везению. Многих людей. Отца, деда, прадеда. Особенно отца и прадеда. Они воевали.
– Папка.. Зачем? Война.. Чечня.. зачем? Что для тебя это? – я не знала, как спросить. Но очень хотела понять…
– Командир взвода десятник по-старому. Командир роты сотник. Выше лишь воевода. И будь в руках автомат или сабля - ты не только воюешь сам. Ты вбрасываешь в этот ритм боя тех, кто идет за тобой на прорыв. На прорыв и своих страхов. И твоя обязанность дать им надежду на жизнь. Не важно, как они ей воспользуются. Так шло издревле. Может потому слышится в современных звуках звон мечей и удары щитов? И подвывающий шелест стрел? А руку холодит несуществующий темляк нагайки… Я воин. Это не профессия. Это просто вот так. Склад ума, может быть. Хочешь знать, что было дальше?
– Да.
– Включи песню. «Че Гевара». Помнишь?
Я помнила. И включила. И сердце резануло словами: «На том конце, на том берегу. Кто ждет меня к завтраку или к обеду? На том конце, на том берегу. Кто ждет меня, слышите? Я не приеду!» Я читала о войне в Грузии. И понимала. Он мог НЕ ПРИЕХАТЬ. Оттуда. К маминым завтракам и обедам. Ко мне. Сколько мне тогда было? Лет семь. Что помню я о том времени? Папа в командировке. И все. Да, я ждала. Но каждый день был таким интересным! Я прыгала по «классикам», училась заплетать крысиные свои косички, ссорилась с девчонками и «дружилась» с мальчишками. И каждый день был наполнен радостью жизни, как парус ветром. Как окно солнцем.
Но тогда же происходило все то, о чем под сжатый ритм музыки говорили мне скупые строчки. Тогда же. Во мне пела жизнь, а в отце звучало вот это, скрученное в кулак: «Кто ждет меня… слышите?! Я не приеду!!!» Может быть, было бы лучше, если бы я знала. Если бы мама добилась, что бы я поняла, где отец и что с ним. Если бы я именно ждала. Отчаянно ждала. Изо всех сил. Не отходя от окна. Вслушиваясь даже во сне в шаги на лестнице. Тогда я была бы с ним. А так… Хоть я и жила уже, но словно на параллельных от него рельсах жизнь катилась. Рядом, а не вместе. Теперь уже не исправить. Но не потому ли он начал мне рассказывать про Воеводу? Что бы соединить нас? Мысли прервал зумер аськи, телефон толкнулся в ладонь:
– Простые слова, за которые могут побить камнями: «На войне умирают только глупцы». А подвиг лишь опасное для жизни исправление ошибок командира. Перевод в разряд штабных крыс, недолгая и разудалая служба в штабе соединения и перевод опять в Чечню. Проводка колонн, о которых теперь можно уже только вспоминать. Неторопливая, вошедшая в колею, служба. Знаешь, видел, встречался уже. Опытный в местных делах старший колонны и групп охранения. Все меньше и меньше постреливают местные. Все спокойнее.
Днем шепотом переданная оперативным дежурным командиру дивизии на плацу команда: «Боевая тревога».
Короткие сборы – взять, что есть из боеприпасов, с которыми обычно ходишь старшим колонн. Как обычно – всего 2 магазина. Напоминающий нашествие торнадо поход в местный магазин вода, шоколад, конфеты-леденцы. На трое суток хватит и ладно. И бешенный марш-бросок в Южную Осетию. С криками, матами на подпитывающих украдкой бодрость водкой бойцов. Ночью чуть не перевернувшийся кунговый ГАЗик, в котором сидишь. И постоянное ощущение оружия в руках напоминанием о былом. Когда даже в отхожее место ходил, не отпуская автомата._
Пару часов дневного отдыха в Джаве и, вопреки всем уставам и законам, марш колонны управления соединения в уже занятый грузинами Цхинвал. Короткая брань с командующим армией и уже в 2-х метрах от осетино-грузинской границы. Уже все знаешь, опять в своей тарелке. Патрон дослан в патронник, автомат на всякий случай на предохранителе. Вспоминаешь молчаливую игру нервов на выходах в чеченской кампании. Когда первый, снявший предохранитель проиграл. Уже знаешь, что делать. И ночь на останках разбитого в прах городка миротворческого батальона.
А потом… Потом лишь жалеешь, что тетрадка с отметками о перемещении теряется. Уже история! Эргнети, Каралети, разбухшие от жары трупы. Пистолет в одной, автомат в другой руке. Проверки, зачистки как было уже 8 лет назад. Спешный отход и дикая трехдневная пьянка по возвращению уже обычай. Ты уже в миру, а не на войне. И к этому надо как-то привыкнуть. С этим надо как-то научиться жить.

[Nita]

Шаг пятый. Предощущение беды.
Щека на теплой и, кажется, живой деке гитары. Пальцы перебирают струны. Губы лишь очерчивают слова, не произнося. Да и за чем? Ритм песни удается мне как минимум узнаваемо. Перед глазами – лицо Атоса, поднимающееся и опускающееся в такт мерной и ритмичной скачке. Спокойные глаза. Темные, жаль. У папки глаза словно мартовский снег – прозрачные и светло-серые. И у Володьки такие же. Только темней. А вот у Юрки… у Юрки карие. Как густо заваренный чай.
Вновь и вновь наигрываю простые аккорды. Без изысков, не замысловато. И так же ритмично, как ритмичен дождь за окном. Пальцам приятно натяжение струн, это удовольствие, что они помнят как надо задеть их, чтобы родилось вот это. Почти выговариваемые слова:
На волоске судьба твоя,
Враги полны отваги,
Но, слава богу, есть друзья,
Но, слава богу, есть друзья,
И, слава богу, у друзей есть шпаги…
У меня сейчас такое состояние, как бывает в детстве, когда пытаешься сорвать корочку с болячки. Вроде больно, но и приятно – ведь сейчас сойдет и все. Только я сковыриваю что-то с души. Обидно, что ни как не могу понять – что. А еще я жду. С какой-то обреченностью даже. Вот-вот сонную тишину квартиры разорвет дверной звонок. Вклинится в ритм песни, сломает и его, и мое настроение. И я так ничего и не пойму. Володька. У него просто звериное чутье – раз у меня был Юрик, он-то придет обязательно. Злой и презрительный. Заставляющий меня разом напрячься, как перед дракой. Хотя со мной-то он не дрался ни разику. Со мной – нет. Со всеми остальными – да.
«Нуууу? Хе!» - два звука. Длинный, ехидно-насмешливый. И коротки. Злой, как удар в поддых. Впрочем, именно его он обычно и сопровождал. С мальчишками. Девчонок он лупил по щекам или по уху. Не делая разницы между тем, кто равен ему и тем, кто сильнее. И только малявок не трогал. Да еще всякую живность. Но это я узнала много позже. А сначала удивлялась – откуда столько злости в одном, не слишком-то высоком, хотя и крепеньком, мальчишке? Волосы его за лето выгорали до белизны, а загар въедался в кожу. Но холодные глаза были цвета зимы – так мне казалось. Ему бы равную тельняшку и порты до колен – и был бы зуек. Юнга северных кораблей. Обветренный и лохматый. Бесстрашный.
Володька почти всегда молчал. Губы, щедро украшенные трещинками, размыкались лишь или для едкой насмешки, или для тех двух звуков, что предшествовали удару. Его боялись. Обходили стороной. Но только не я.
– Отпусти. – это было первое слово, которое я ему сказала. Именно «отпусти», а не «спасибо». Хотя он и спасал меня каждый вечер от страха аллейки-туннеля, надежно беря за руку. Но сейчас был день. Вокруг нас троих бесновалась, ходила волнами и устраивала мини-торнадо большая перемена. Володька стоял в классе, у самой доски. Ближе к окну. А рядом всхлипывала Ленка. Ее коса была прочно зажата в загорелом кулаке, и Володька тянул, тянул вниз, заставляя девчонку сесть на пол. Что она ему сделала, я не знала. Может, дневник отказалась спрятать в своем портфеле или на уроке не подсказала. Мы учились в разных классах. Но Ленка жила в одном доме со мной, и я ее знала. Сейчас зашла к старшим отдать ей ключ – тетя Глаша, Ленкина мама, кинула мне его с балкона. Потому что Ленка вообще была растяпой и частенько топталась под запертой дверью до самого вечера – тетя Глаша приходила домой поздно.
– Отпусти… – и мои пальцы легли на крепкое запястье, сдавливая. Мир вокруг зазвенел от моей злости и сузился до узкой полоски в белесом тумане. До Володькиных глаз. Несколько долгих секунд я стискивала пальцы изо всей силы и старалась не моргать. В результате мигнул Володька. Глаз не отвел, но рука его стала мягкой. Ладонь, освободившая косу, привычно и тепло обхватила мои пальцы:
– Слышь, Рыжая? А ты ничего. Идем, дело есть.
…Следующий урок мы дружно прогуляли. И вообще все оставшиеся. Потому что сначала спасали лягушек, а потом отмывались от жидкой глины, в которой изляпались в процессе. И сушились.
Рядом со школой была заброшенная стройка. Котлован, вырытый под дом, затопило. Там образовалось болотце. И лягушачьи концерты придавали уют всем летним вечерам. Сейчас во всю бедокурило бабье лето, и лягушки не то проснулись, не то еще не впадали в спячку. А стройка-то продолжилась. Только не там, а рядом. Лягушки попались в каменный мешок. Знаете, у подвальных окон бываю такие? И, наверно, спасать их никто бы не стал. Никто, кроме Володьки.
Поначалу, когда я наклонилась над колодцем, меня едва не вытошнило. Только зажимать рот ладонями при Володьке было не ловко. Я лишь глубоко вдохнула сквозь зубы. Мальчишки явно приходили сюда не раз… около двадцати упавших в ловушку лягушек обреченно и вяло скакали по камням и по ошметкам своих бывших товарок. Ну, конечно. Швырять камни в эти не слишком подвижные мишени было легче легкого! Я обернулась к Володьке, чтобы засветить ему в глаз. Без разговоров. Потому что решила, что он меня сюда ЗА ЭТИМ и притащил. Камнями пошвыряться.
На счастье, он моего гневного взгляда не заметил. Потому что тащил длинную доску, изляпаную глиной, и смотрел лишь на нее:
– Слышь, помоги. Концом опустим. И они по ней – как по мостику. А?
И я молча принялась помогать, терзаемая виной, о которой мой новый знакомый и не подозревал. Тем, что плохо о нем подумала.
Сразу скажу, что сами лягушки никуда прыгать не захотели. И пришлось Володьке спускаться вниз, подавать пленниц в мои протянутые, очень быстро ставшие грязными и ледяными ладони. А потом самому выбираться по доске – иначе было ни как. А сушились мы уже у него. В крошечной комнатушке частного домика, куда и влезли-то только кровать, стол и узкий диван. Места для ног оставалось не больше, чем в плацкартном вагоне. Зато в коридорчике жаром дышала самая настоящая печь, а в окна умильно заглядывали лопоухие щенячьи морды – ждали, что юный хозяин их покормит. На столе валялся, задрав лапы, обожравшийся и наглый кот. А в клетке на подоконнике прыгал, припадая на искалеченную лапу, галчонок. Всю эту живность Володька собрал по дворам искалеченной и выходил. И неспешно подбирал звериному народу хозяев.
Он очень любил всех зверят. И ненавидел почти всех людей. С Юркой они сошлись, когда мы спасали собак, и я очень люблю вспоминать эту историю. И даже читать. Потому что я тогда записала все в дневнике. Но сейчас искать его было не когда. В прихожей коротко тренькнул звонок.

Оказалось, правда, что это не Володька, а папка. Как-то очень взъерошенный и торопящийся. Кто-то там у них на работе заболел, и ему предстояла вещь обычная, но очень нами с мамой не любимая. Командировка называется. Куда-то к черту на куличках в район. Он торопливо чмокнул меня в макушку и попросил помочь собрать хоть бутерброды. Что ж, это было делом привычным – не в первый раз. И нарезая колбасу с сыром, раскладывая все это дело на чуть поджаренный хлеб, заливая в термос горячий ароматный и сладкий чай, я все думала – а ведь мы ведем себя так, словно и нет никаких писем по аське. Столько я узнала за последние дни, столько передумала. А внешне все как обычно. Почему? Очень меня беспокоило это «почему». Злило даже. Словно я вдруг раздвоилась. И живу в двух, пусть и параллельных, но разных мирах. И не знаю, как снова стать одним целым.
Папка подмигнул и убежал, а я снова взялась мучить гитару. Песня не уходила, жила во мне. Словно намекала на что-то…
И мы горды, и враг наш горд,
Рука, забудь о лени!
Посмотрим, кто у чьих ботфорт,
Посмотрим, кто у чьих ботфорт,
В конце концов согнет свои колени.

Противник пал, беднягу жаль,
Но наглецы не сносны,
Недолго спрятать в ножны сталь,
Недолго спрятать в ножны сталь,
Но гордый нрав не спрячешь в ножны.


Володька появился только поздно вечером. К тому моменту мной овладела ленивая меланхолия, и ничего-то мне от этой жизни не хотелось. Ну, может только горячего чаю. И булку, намазанную сгущенкой. И под теплый плед. Или положить голову папке на колени, и свернуться калачиком рядом, на диване. Слышать, как бормочет в телевизоре очередной его фильм, чувствовать, как сухие пальцы ласково ерошат волосы. И ощущать себя кошкой в добрых руках. Почему-то я всегда очень скучаю по папке. Особенно тяжело дается самый первый вечер, когда квартире начинает недоставать его звуков – шагов, быстрого треска клавиш компа, глуховатого покашливания. И его запаха. Резкого, сильного, ни с чем не сравнимого. Запаха, что как-то сразу успокаивает. Раз он дома – плохого не будет. Мне кажется, мама чувствует себя примерно так же. Поэтому сейчас она так раздраженно грохочет на кухне посудой и напевает что-то резкое, почти маршевое. При отце все куда тише, и мама уютно мурчит себе под нос. Обе мы - кошки.
В общем, ничего мне не хотелось. И к появлению Володьки я отнеслась вяло. Открыла дверь, кивнула, и совсем уж было собралась улизнуть в свою комнату – обратно под плед… не маленький же он? Сам найдет тапочки и дорогу в комнату. Но… не успела. Володька сцапал меня за руку и сказал:
– Не пойдет. Быстро одевайся и бежим! Мы и так опаздываем уже!
Я, конечно, ныла насчет «куда?» да «зачем?», но все же одевалась. То есть, прыгала на одной ноге. Завязывая кроссовки. Валялась-то я в футболке любимой и джинсах, и как-то не находила нужным переодеться. Ну разве что свитер еще через голову натянуть – вечер.
Володька не Юрка, мы не на выставку явно пойдем. Сойдет и так. Хотя он и хмыкнул, проведя по мне взглядом. Пришлось еще и расчесаться. Вот, блин, взял привычку – хмыкать. Всю жизнь я его в брюках и лохматая устраивала, а теперь вдруг перестала?
– Так куда идем-то? – это уже на бегу, в эхом повторяемом по лестнице топоте подошв о ступени. Я лихо оперлась рукой о перила и в развороте перескочила три ступени последнего пролета, оказываясь лицом в Володьке. Ладонью упираясь в плечо, тормозя его бег:
– Слышь,– с ухмылкой повторила его любимое словечко. Впрочем, любимое ли? Что-то давно он его позабыл, – Баснописец. Никуда не пойду, пока не объяснишь.
Нет, мой друг вовсе не пишет ни стихов, ни басен. И не придумывает историй. Фамилия у него просто такая – Крылов.
– На мастер-класс этого, как его.. – мою руку опять перехватили, и пока Володька то ли делал вид, что вспоминает, то ли и правда не мог выговорить фамилию автора неведомого мне пока мастер-класса, мы уже оказались на улице. И я привычно ощутила себя в роли воздушного шарика в лапе Пяточка – умела б летать, взлетела бы точно. Ядро мне, ядро!!! Подарите кто-нибудь, будьте людьми. И цепь. Попрочнее. Чтобы это ядро да Володечке на ногу. И пусть тогда побегает.
– Так чей мастер-класс то? – вообще сам факт того, что меня в этот раз тащат на культурное мероприятие уже вызывал шок. Но… чего только в жизни не бывает!
– Норштейна, вот! – Володька оглянулся на меня, и, боясь, что мне фамили ничего не скажет, добавил: – Ну это дядька, который «Ежика в тумане» снял. Геннадич сказал – обязательно надо посмотреть. Наши все будут.
Я заткнулась. Фамилию и правда не знала, а вот мультик любила очень. Конечно, хотелось посмотреть! Но откуда у Володьки билеты на такую вещь? Кто такой «Геннадич»? Какие такие «наши»? Все это как-то настораживало. Я никогда не слышала, чтобы Володька дружил с кем-то кроме меня и Юрика. Да и с нами последнее время как-то не очень. Ну, хотя… Раз он пропадал где-то каждый день, значит с кем-то познакомился? Эта простая мысль заставила меня сбить шаг. Почему-то стало обидно до кома в горле. Почему? Радоваться бы надо. Да вот только радоваться и не получалось.

Билеты оказались не нужны. Даже в зал, который конечно не вместил всех желающих. И уж тем более на улицу. Тут стоял огромный экран и под навесом были расставлены стулья. Володька пихнул меня на, кажется, единственный свободный. А сам затерялся где-то в толпе сбоку. Первое время я беспокойно и неуютно оглядывалась, хотя и прекрасно знала, что он меня видит и далеко не отойдет. А потом... Потом я просто забыла о нем.
Невысокий седой человечек на экране завладел моим вниманием целиком. И не только потому, что то, что он рассказывал было безумно интересно. Еще и потому, что он был… а вот просто был самим собой. Он не старался подбирать слова, не пытался не заикаться, не думал о том, как выглядит. Он смешно потирал похожую на полуоблетевший одуванчик голову, задумывался, подбирая слова, огорчался, если что-то не мог найти или не ладилось с экраном и мы не видели всех деталей того, что он хотел показать. Ему было интересно. Просто до ужаса интересно рассказать нам все, что он знает. Все, что успел понять, пока снимал мультфильмы. Он хотел, чтобы мы это поняли. Чтобы мы это знали тоже. Ему не надо было притворяться или казаться авторитетным. Зачем? Он обращался к нам, как к друзьям.
И странное чувство охватило меня. Люди вокруг были охвачены одним интересом. Они были – добры. Операторы, снимавшие и зал, и тех кто сидел на улице, иногда мягко шутили, подстраивая под слова Мастера (а никаким иным словом его назвать не хотелось) смешные картинки, или просто показывали лица. Красивые лица. В этой толпе сейчас были красивы все. Даже я. Какая-то особая мягкость сошла на нас. На тех, кто пришел сюда в гости. И это было ужасно непривычно и странно. Это была какая-то анти-толпа. Люди, чья общность родила вдруг совсем иные качества, чем те, что обычно приписываются этому понятию. Не звериные, а ... наоборот. Ясней я сказать не могу.
Я погружалась в лекцию, как в волшебство. Когда вдруг царапнул по нервам термин. «Охрипшая фактура». Норштейн еще говорил что-то о том, что для большей энергетики декораций мультфильма фактуру к ним лучше делать именно такой – несущей отпечаток времени, «охрипшей». Как растрескавшаяся краска на иконе. И вообще, что он многое брал от икон. И от авангардистов. Как ни странно, у них много общего. Он показывал фигуры на иконах и картины. И то, как рождалась играющая с подсознанием фактура его мультфильмов. Не «Ежика». Иных. Я и не видела их раньше. Да, именно играющая с подсознанием – иначе не скажешь. В линиях, в ритмике, в цветах – угадывались знакомые образы. Словно кусочки мозаики. Только кусочки эти рождали совсем новое целое, вставая на не привычные для себя места. Но главным было не это. Главными были люди. Фигурки двух армий. И нападающей. И защитников.. тех, кого принято называть словом «наши». Странные фигурки. Изломанные… Одни – решением боя. Самим ритмом нападения. Хищно согнутые, словно бодаться собрались со своими будущими врагами. Другие – гордостью защитников, которые не могут сделать и шагу назад. В отклоненных назад как-то ломано спинах, в откинутых головах жила... беда. Не хотели они этой гордости и этой сечи. Но пришлось. И тем пришлось, и другим – пришлось.
«Люди беды». Слова пришли как раз в тот миг, когда на экране мелькнул Володька. Нет, не мелькнул. На нем оператор сделал акцент. Задержал кадр на долгие четыре секунды.
Он стоял, запихнув в карманы сжатые кулаки. И, наклонив упрямую голову, слушал незнакомого мне молодого мужчину. Того самого Геннадича? Я не знала. Но сердце в миг задохнулось от страха. Потому что была во всей Володькиной фигуре… эта самая беда. Жила. Кричала. Верно пойманная оператором в стык с кадром мультфильма. Беда нападавших, жаждущих боя. Он был такой же. Неподвижен как и те. В толпе, как и те.
Нет, не в той толпе, в которой жила сейчас я. Эта тесная группа ребят выделялась, как сжатый кулак. Они стояли плечом к плечу, ревниво оберегая «своих» от случайных прикосновений «чужих». Они так же, как и все смотрели на экран горящими от интереса глазами. Но в лицах их не было мягкости. Словно каждый прямо сейчас вел свой маленький бой.
И опять толкнулась во мне песня. Я не хотела ее слышать, но она пришла. Тихими, знакомыми аккордами, что жили под пальцами весь сегодняшний день:
Когда твой друг в крови –
Алягеp ком алягеpо –
Когда твой друг в крови,
Будь рядом до конца.
Но другом не зови –
На войне как на войне –
Но другом не зови
Ни труса, ни лжеца.

Мне очень этого не хотелось. Просто очень. Но я встала и подошла к Володьке. Коснулась плечом. Молча разрывая ту тесную группу «своих» неосторожным вмешательством чужака. Потому что он был прежде всего нашим, а не их. Так я тогда думала…

[Nita]

Шаг шестой. Злое волшебство.
Домой я вернулась замершая, но довольная. Тихонько скинула в прихожей кроссовки и не стала зажигать света. Мама сумерничала. Сидела на диване в большой комнате, поджав под себя ноги. Неотрывно смотрела на крошечный, совершенно сказочный фонарик с зелеными стеклышками. Точней – на искорку свечи в нем. Она не улыбалась, но и печальной не была. Глянула через открытую дверь по-хорошему. Тепло так. Я прошлепала к ней в одних носках. Села на пол, кладя голову на колени. И зажмурилась, ощутив на волосах сухое прикосновение легкой руки и еле заметный запах. Мамин такой... Запах духов, старой ткани, бумаги и краски. Мама у нас художник. Но не простой, а театральный. По костюмам. И я совсем было собралась ей рассказать о том, что Володька теперь играет в театре. В нашем, школьном. «Предел» называется. Загадочными «нашими» оказались ребята из него. Очень интересные, кстати. Хотя сегодня мы и не познакомились, но, уже обворчав Володьку, что бросил одну (хотя он и не бросал, если уж честно. Но поворчать мне хотелось) и уводя его с площади, я обернулась. Геннадич этот их смотрел нам в след. Чуть улыбнулся. И я улыбнулась в ответ. Поймав себя на мысли, что хочу познакомиться с ним. И с ними. Хочу. Или должна?
В общем, почему-то ничего такого я не сказала. А неожиданно совершенно для себя спросила:
– Мам, а почему ты за папу вышла? Он ведь не самый красивый у нас? – да, вот прям так и спросила. Как язык сам выговорил. Как думала. И тут же ревниво напряглась. Вывернулась, заглядывая маме в лицо. Неужели подтвердит, что – не самый? Конечно, не Ален Делон, но папка же! Свой. А значит – самый лучший!
Но мама мою настойчивую просьбу глаз не поняла. И не стала разубеждать. Она просто улыбнулась, и опять смотрела только на свечу. Так, слов это был и впрямь волшебный фонарик. И там, за его стеклышками, она видела сейчас свое прошлое.
– Не самый, – подтвердила она. И в голосе ее была мягкость и улыбка. И что-то еще. Что-то, от чего моя ревность как-то сама собой забылась. Я невольно притихла, словно что-то важное могло убежать из нашей комнаты, из этого вечера, от лишнего звука или движения. От сказанного не вовремя. Мама молчала. И тишина стала почти осязаемой. Но она не давила. Мне было хорошо. Так хорошо, словно папка вернулся вдруг из своей дурацкой командировки, и сидит рядом. Улыбается в усы. Жаль, мама не разрешает ему курить дома. Мне очень нравится, как он попыхивает своей трубкой. Уютный такой, основательный, надежный.
А мама вдруг словно проснулась. Улыбнулась как-то энергичней, чуть тряхнула мягкими своими, вьющимися волосами. И решилась. Сказала неловко, запинаясь. Как подружке – мне:
– Знаешь, он же писал мне сказку. И один раз я поняла, что он – прав. Вот и все. И все другие правды стали уже не нужны.
Она встала, все еще как-то медленно. Оглянулась в смущении. Но все же полезла в ящик стола, зашуршала бумагой. Наверно, решила что я уже большая, и можно доверить. Да, именно доверить – другого слова я не знаю – мне это письмо. Конверт. Старый, потертый. Папкин почти рисованный подчерк. Уверенный и одновременно красивый. Тонкий запах табака.. и совсем маленький листок. Страничка блокнота. Я хватала глазами фразы под мамино виноватое:
– Это все, что осталось…
Руф. Руф! Ну конечно же - Руф! Он жил тут, в этих строчках. И я пожалела, что не могу прочесть все о нем вот так – рукописно. Мама, как же тебе повезло. Ведь так он – живее:
«...в таверне было уютно тем особым, спокойным и чуть сонным уютом, что рождается сам собой в последние минуты истекающего дня. Свечи уже догорают и гаснут одна за одной. Шумные посетители покинули зал, чтобы успеть заснуть до полуночи – ведь по преданию зло проникает только в приходящие после двенадцатого удара часов сны. Все, что планировалось выпить – выпито. А съесть – съедено. И тех двоих, что вопреки обычаям все еще сидели у камина, вдруг накрывает спокойствием и доверием, как одеялом. Голос сам собой понижается до почти шепота, но сухие, как песок в часах, и такие же неторопливые слова внятны и слышны даже слишком хорошо. Рождаются у губ, чтобы достичь сердца. И остаться в памяти...
Разговор явно идет уже давно, и на губах Менестреля играет задумчивая улыбка. Без напряжения спора – он не пытается доказать или отстоять свою правоту. Он хочет лишь понимания. Может и самому себе, а не медвежьей в чем-то фигуре, что едва угадывается напротив в полумраке зала, рассказывая словами то, что раньше понимал или понимала лишь чувствами:_
– Одежда... Она, понимаешь, лишь отражение нашего внутреннего мира. Чехол его. А чехол подбирают по инструменту. Ну зачем мне юбки? И какая из меня женщина? Сорванцом росла, яблоки да арбузы по садам тырила с малолетства. Через забор ли перелезть, по кладбищу ли ночью пройти - я лучшей была, веришь? В орлянку с пацанами играла, в драках участвовала. Девчонки и другие были с нами, но уходили – кто раньше, кто позже. К лентам, ниткам, нянькам, платьям. А я вот к лютне да ветру ушла. Суп варить и то не умею. Бродяжья душа... Так и одежда под стать. К чему обманывать встречных? Я и есть то, что твой взгляд видит. Не мужчина, потому что рождена не им. Не женщина – не научилась быть...
Вздох. И пустой бокал, которым играли тонкие пальцы, тонко зазвенел от легонького щелчка.. точно выверенное прикосновение – не обломить тонкую кромку.. не сделать звук слишком резким.. лишь так, чтобы слуха едва коснулся. Помолчала. И продолжила, невесомой усмешкой тронув голос:
– Но Дорога даровита уроками... Ты мужик, сразу видно, хваткий. Вниманием женским не обижен. Значит знать должен, что делает женщину – женщиной...
Спросила и замолчала. Сквозь полумрак взгляд коснулся, словно пальцы. Осторожный... Любопытный... Что ответит?_
Воевода ухмыльнулся, растопорщив рыжие усы. Покрутил в руке подставленный к свету пламени в камине резной кубок, наблюдая отбрасываемые им искринки. В одежде он толк знал - в практичной одежде. В той, что удобно ходить, бегать, драться. Ибо человек первостепенен в самом облике, а ткани - лишь фон. И в ответ на слова о женском естестве запрыгали озорные искорки в глазах отсветом его бурных похождений._
– Женщину делает женщиной мужчина! – пробасил он то ли тост, то ли ответил в своей манере кратко, но емко выражаться. – Тот, кто прикосновениями рук прочтет книгу тела... – глоток терпкого вина из кубка обозначил короткую паузу в его речи. – Тот, кто в нежном поцелуе обнажит ее сущность. И, когда она сама увидит глубины раскрывшейся нежности, доброты и ласковости, что скрывались в ней – тогда она станет женщиной.
Испив из кубка, воевода прикрыл глаза, перекатывая во рту вино. Что стало раскрывать букет оттенков вкуса перед знающим.»
Я прочла и молча, осторожно положила письмо в конверт. Протянула тот маме. Мы обе молчали. Мы обе улыбались. Она – уже зная, что он прав. Я – понимая, что узнаю. Вспомню. Когда-то потом, в далекий миг чужого прикосновения. А раз вспомню – папка будет со мной и тогда. Более того, может быть вот эти строчки определят, когда этому мигу настать. Потому что есть те, кто под них подходит. А есть те, кто – нет.

Следующий день принес мне новую встречу с театром «Предел». Совершенно неожиданную. Точнее, следующий вечер. Если честно, я легко бы прошла мимо. В осенней полутьме мне вовсе не хотелось подходить на улице к кружку незнакомых ребят. Но меня позвал звук барабана. Такие тамтамчики теперь не редкость даже не городских улицах. Их удобно носить с собой, на них даже можно сидеть. Освоить их ритм тоже не так и сложно. Но меня он буквально завараживает. А еще – под такую вот «музыку» выступают фаерщики. Люди, которым я всегда безумно завидовала. Люди, умеющие танцевать с огненными… эээ... как бы сказать? Штуковинами. Другого названия я не знала для этих цилиндров. Но смотреть на такие танцы могла часами, забыв и где я, и кто я. Всегда безумно хотелось попробовать самой, но я отчаянно стеснялась попросить.
Вот и сейчас, едва заслышав барабан, я задержала шаги. И правильно сделала. Потому что кто-то уже зажег факел. Точнее, это я так назвала: «факел». А на самом деле это была странная емкость, обклеенная хворостом. Огонь в ней был совершенно естественен. Как у себя дома. Перед «факелом» сидел мужчина. Молча смотрел на языки пламени, уперев подбородок в сцепленные пальцы. Губы его шевелились, словно в беззвучной молитве. В полумраке эта фигура была практически незаметна. Тем более что позади нее мягко двигались, изламываясь в танце, две других.
На асфальт был кинут кусок линолеума. Квадратный, огромный как ковер. И ребята танцевали на нем. На улице стояла осень. Не так чтобы поздняя, но зябкая. А они были босиком. Совершенно черные гибкие фигуры с прирученным пламенем в руках. Метались в свете трех «факелов» большие их тени. Лежали грудой куртки и яркие, как это самое пламя, оранжевые футболки
И я узнала. Театр «Предел» сложно не узнать. У них нет костюмов – вообще. Огненное ли шоу они ставят, «Маленького принца», Цветаеву или пьесу о французской революции, одеты актеры всегда одинаково. В черном и босиком. Даже если это футболки, даже если открыты руки от локтя (кажущиеся почему-то особенно тонкими и гибкими так) – шея все равно затянута воротом по самый подбородок. Иногда есть какое-то яркое пятно, но редко. Шарф у Маленького принца, например. Или цветок в руках у Казановы. Музыки тоже нет. Лишь отбивание ритма о сцену – ладонями или ступнями. В самых напряженных моментах.
А еще от них невозможно отвести взгляд. Странная, завораживающая пластика. Вот и сейчас я смотрела – во все глаза. И пропустила тот миг, когда мужчина, что тихо молился пламени, начал раздеваться. Медленно стянул куртку, плавно вставая. Кинул не глядя в чьи-то руки. Так же, не глядя взял из протянутых ладоней цепи. Качнул ими над факелом. Зажег. И начал танец.
Теперь те двое, что только что держали в напряженном внимании всех, стоящих вокруг, стали просто фоном. Подтанцовкой. От Геннадича (а это был, несомненно, он) веяло сдерживаемой силой и странной властностью. Завораживающий и неистовый его танец захватывал. Звук тамтама все убыстрялся, и я невольно подалась вперед. Мне хотелось быть ближе. Мне хотелось быть рядом. И вдруг – все оборвалось. Я пошатнулась, как в поезде во время остановки. Замигала. И, как на удар поддых, нарвалась на взгляд. Геннадич стоял напротив. Опустив руки. Он смотрел мне в глаза. Этот взгляд длился. В нем звенело ожидание. Внятное без слов. И мир вокруг тоже вдруг зазвенел. Я шагнула на линолеум, не думая.
Вязким стал воздух и словно исчезли все. Кроме этого странного режиссера. И кроме огня. Вот огонь.. он стал живым. Взметнулся у лица жарко и ярко. Закружился. И начался танец… каким-то чудом я понимала, когда и куда надо шагнуть, чтобы не разорвать кольцо огня. Не выйти из его объятий. Но в тоже время не обжечься, не опалиться. Да, я танцевала с огнем. Не видя человека за ним. Танцевала напряженно, ощущая, как прикушена губа. С трудом заставляя себя держать глаза открытыми. И не было в мире занятия важней, чем угадать куда шагнуть. И не было вещи прекрасней, чем напряжение танца. Это был – почти полет. Иногда из ниоткуда возникали ладони, легко касались, направляя движения. Но это вмешательство требовалось не часто. А потом я просто упала в огненное кольцо. Но меня подхватили сильные руки. Огня не больше было. Лишь теплые улыбающиеся глаза смотрели мне в запрокинутое лицо. Глаза, светящиеся отсветами недавнего пламени:
– Ты придешь к нам в театр? – сказал он шепотом.
И я кивнула…

...Они что-то задумали. Точно, задумали. Шушукались на переменках, толкая друг друга плечами, переглядывались на уроках. Настучат что-то на телефоне по аське, переглянутся и кивнут. Но при мне замолкали. Просто мертво. Как рыбы. Смотрели в разные стороны, и делали вид, что ничего не происходит. Меня это, вот честно, бесило. Очень. До жути. До желания надавать по ушам обоим. Но поделать я ничего не могла.
Самое-то странное, что последний год для Володьки и Юрки было естественно именно это поведение: смотреть в разные стороны, и перебрасываться короткими, ехидными фразами. Напоминала это ленивое, через силу, фехтование. Причем Володька обычно нападал, а Юрка отбивался. Иногда недоуменно, иногда обижено. Но не зло. Его мягкость спасала нашу троицу от настоящего конфликта. Что изменилось сейчас? Почему? Вопросы не давали мне покоя. Кажется, стоило бы обрадоваться. Просто вот поверить, что все хорошо, наконец. И радоваться обоим. Но… Я - не могла. Отчетливо вспоминался воздушный змей. Ведь тоже казалось – отпусти нить и полетит! Только поверь – и отпусти. Но не полетел. Закувыркался, как птица, сбитая влет. Упал. Я совсем не хотела, что бы мы упали сейчас тоже. Все трое. Потому что нить нас держала одна. И, кажется, пора было ее брать в свои руки. Только вот я не знала, как.
Но все решил случай. Юрка сидел на географии рядом со мной. И надо же так совпало, что старенькой нашей Виолете Львовне срочно понадобился глобус. И не абы какой, а самый огромный. Занимались мы не в кабинете географии, потому что школу не всю отремонтировали к осени. И Володька с Юркой вызвались это громоздкое учебное пособие притащить. Сперва я просто досадливо поморщилась - девочкам глобусы таскать не пристало, и значит я опять не услышу, о чем они там говорят. А потом ощутила ладонью дрожание парты – Юрке кто-то написал в аську. Я поскорей схватила его телефон, он лежал на раскрытой тетрадке. Сначала мысль у меня была одна, и вполне хорошая – отключить этому чудику вибрацию, поскольку она далеко не беззвучна. И я ее, конечно, отключила. Чуть позже. А сначала… Сначала глаза выхватили строчки. Точнее одно слово: «Геннадич». И тогда уже заскользили по строчкам вниз. Я читала переписку своих друзей, и до мурашек на затылке ощущая, что делаю то, что нельзя. И в тоже время – то, что нужно. Потому что то, что я прочла, давало мне повод подумать о многом. Очень многом…
Когда Юрка вернулся, его телефон мирно лежал на месте:
– Я там у тебя вибрацию убрала.. – я скосила в шепоте уголок губ. И добавила – от всего сердца. И уже совсем не о вибрации. Только он того не знал: – Балда.
Юрка посмотрел чуть подозрительно, но я уже читала задание с доски, старательно шевеля губами. И думала о чем-то далеком от телефона. То есть, делала вид, что это так. Но Юрка поверил. Успокоился.
А у меня где-то у самых ключиц рос страх. Ворочался большой и холодной лягушкой. Неприятный. Противный. Я до слез не знала, что делать. Все было просто. Просто-просто. Все было сложно… До невозможности. Все было связано в узел. Еще вчера я бы лишь порадовалась – мы все трое будем в одном театре.. да еще в каком! Самом замечательном в городе. Тем паче что Юрка и Володя фаерщики. Слабенькие, но все же. Значит – мы будем и в одном спектакле почти наверняка. И они помирятся, конечно. И будет нас снова – трое.
Так я бы подумала еще вчера. Но ночь – очень долгое время, если у тебя есть аська. И сегодня я знала о театре «Предел» чуточку больше, чем вчера. Знала, но думать боялась. Даже по отношению к себе. А уж по отношению к Юрке..

Настала моя пора давить на кнопки телефона. Урок отошел на второй план. Я отпихивалась от Юрки локтем.. и вызывала отца. Как последнее спасение – отчаянно:
– Папка.. послушай. Я прочла чужой разговор. Подслушала, считай. Узнала то, что мне говорить не хотели. Это теперь – моя информация? Я имею право вступить в игру? Противодействовать услышанному? Скажи, имею? Если знаю, что случится то, чему случаться не надо?
– Знаешь и уверен – иди, хоть в чем-то на один стук сердца усомнился – отступи.
Ответ был совершенно в стиле папки.. и пальцы набрали, почти без моего участия:
– У ветра и эльфа не спрашивай совета. Оба скажут в ответ где «да», там и «нет». Я знаю, что надо делать. Подойти и дать в нос. Но я не знаю, как потом это объяснить. И что сказать Юрке. Володька был – друг. И я – друг. Но один из нас готовит «волчью яму». А я.. я прочла чужую переписку. Как-то так. И то и то плохо, да?
– А вот Воевода был хитрый. Сделает так, что бы вырывший волчью яму сам в нее попался, получая урок.
– Но.. это же.. Володька. – Эти слова я не набрала, а просто сказала телефону. Растерянно и беспомощно. Потому что, ну, какая “волчья яма”? Это Володька! Мой. Наш. Не чужой, в общем. Друг, чтобы он сам о нас с Юркой ни думал.
Да, я могла врезать ему. Потому что за дело. Потому что врезать – это прямо глядя в глаза. Это по-честному. А если “волчья яма” - то глаз не видно.

Телефон меня, конечно, не услышал. То есть не услышал папка. А вот учительница, наконец, не выдержала:
– Громова! Если тебя не затруднит, отключи-ка ты свой телефон, ты пол урока в него пялишься так активно, словно тему для реферата ищешь.
– Может, и ищу.. – огрызнулась я себе под нос, но телефон все же сунула в карман. Не выключая аську. Он вибрировал в кармане, и я знала – папка что-то набирает. Долго. Значит – много. Значит опять будет интересно. Но дело даже не в этом. Мне были нужны сейчас его мысли. Как направляющие для моих. Я ощущала, что они помогают. Не подсказывают решения, а именно помогают. Искать путь к этим самым решениям.
Постепенно урок меня все же увлек. А телефон затих, и я забыла о нем. Юрка с Володькой убежали с уроков вместе, и меня не подождали. И хорошо. Не хотела я сейчас быть с ними. То есть я вообще не хотела, чтобы Юрик что-то знал. А вот Володька… Мне нужно, мне просто необходимо было посмотреть ему в глаза. Потому что мне надо было его понять. Ударить - это уже потом. Если это вообще будет надо. А вдруг я не правильно его поняла? Ведь может же быть и так! Ух, каким бы солнечным стал бы тогда мир.
Какая-то мысль плавала в голове, но я ни как не могла ухватить её за хвост. Не получалась. Слишком много было их, этих мыслей. Сумятица. Я сжала виски ледяными пальцами, пытаясь сосредоточиться. Но мысль не ловилась, она была упрямая. Такая же, как и сам Володька. И я разозлилась на нее. Перестала ловить.
Дома сунула ноги в тапочки, кинула рюкзак в угол, и протопала к любимому дивану. Чтобы, сидя на нем с ногами, без помех и в уюте прочесть то, что написал папка. Достала телефон из кармана. Но прочесть ничего не успела. Потому что в прихожей заверещал городской телефон. И я стартовала с дивана, даже не успев сунуть ноги в тапочки. Почему-то уверена была, что звонит Володька. Что сейчас он все объяснит. Забыв при этом совершенно, что он и ведать не ведает, что я что-то там знаю. Но это был не Володька. Звонил Генадич.
И вот тут-то я и поймала свою мысль. Стоя босиком в коридоре, я топталась на холодном полу, кивала, прижав трубку ухом к плечу. Да, я приду на репетицию. Да, завтра. Завтра… Мысль накалилась во мне, от нее было почти больно. Завтра. Первая репетиция у меня. Первая репетиция у Юрки. После первой он и бывает, «стул». Но – только для одного. Володька, ты так хотел заглянуть в Юркины глаза? Когда он попадется в ловушку, когда окажется нарочито слабей тебя? А заглянешь – в мои. И фиг я буду слабей. Трубка с треском опустилась на рычаги. Я приняла решение. И не сомневалась в нем. Ни на стук сердца.

Что такое «стул» я узнала совершенно случайно. Буквально вчера. Или сегодня. Не знаю, к какому дню отнести то пограничное состояние, время которому «ночь». Узнала от Леки. Вот так вышло, с этой девчонкой, носящей яркое, как огонек, и звонкое, словно бубенец, вовсе не современное имя, мы общаемся лишь по аське. Хотя и учимся в одной школе, и даже в одной параллели. Только она в «А» классе, а я в «Г». В школе у нее нет времени. Лека уверенно идет на золотую медаль. Но дело даже не в этом. Она все время в вихре дел: конкурсы, фестивали, доклады, рефераты, конференции – и как человек все успевает? Но раз в два-три дня мы обязательно находим час. Вечером. В аське. Обе уже лежа в кровати, под теплыми одеялками… Просто час «на поговорить». И, кажется, обе одинаково любим эти разговоры. Только вот вчера разговор затянулся почти до утра. А все началось с моего восторженного рассказа об «Огненном танце». И о Геннадиче.
Лека так долго молчала, что я уже решила – она заснула. Так бывало иногда. Пишешь ей, пишешь, а ответа нет. На утро приходит извинение: «Прости, заснула с телефоном и даже не заметила как». Мне это вполне понятно – я и сама начала подремывать, выплеснув эмоции за день. И тут как раз пискнула аська, сбивая сон:
– Извини, я не люблю театр «Предел».
Предельно сухо и четко. И даже с точкой в конце. Это Лека-то, знаков препинания в аське вообще не признающая! Нет, она ими пользовалась. Но вне правил русского языка. Чисто интонационно. Потому что аська – это разговор. И точка сейчас могла означать лишь крайнее не желание говорить на эту тему. Точку именно. Конец разговора. Но я с таким поворотом событий была решительно не согласна. Во мне шевельнулось вдруг некое предчувствие. И пальцы уверенно надавили на кнопки:
– Почему? Это же... Волшебство. И их спектакли, и они сами. Геннадич этот их. Он, знаешь? Умеет дарить крылья.
– Не дарить. Давать на прокат. Ты будешь крылата, да. Пока рядом с ним. И ради этого ощущения станешь возвращаться к нему раз за разом. Принимать правила игры, подстраиваться. Пока не станешь просто частью. Частью театра «Предел». Может это и здорово, но не для меня. Я хочу быть собой и только собой. И… знаешь? Я хочу, чтобы и ты оставалась Юлькой. А не «одной из них».
– Лека, постой! Ты меня запутала. Почему возвращаться плохо? Если люди хорошие, от чего к ним не вернуться и раз, и два, и десять? В сказку-то?
– В сказку... Волшебство. Да, волшебство. Это ты верное слово нашла. Только волшебство не доброе. Не станешь смеяться? Я в детстве до одури боялась двух книг. Выкидывала их и прятала. А родители покупали снова. Вроде как положено их иметь «нормальному ребенку»…
Смеяться мне вот совершенно не хотелось. Наоборот, я зажгла настольную неяркую лампочку. потому что вдруг коснулся меня темным крылом детский запредельный ужас. Тот самый, что иногда сам собой возникает в темной комнате. Я ощутила, как дыбом встали на руках незаметные волоски.
– Какие... книги? И... почему?
– Очень обычные... У тебя тоже есть, наверно. «Мэри Поппинс» и «Академия Пана Кляксы». Вроде бы самые обычные детские книжки, а у меня от них мороз по коже. Ты читала?
– Да нет.. фильмы смотрела. Понравились. Особенно «Мери Поппинс, до свиданья!» Такая сказка сказочная.. Где там недоброе волшебство-то?
– А в фильмах его и нет. Фильмы я тоже люблю. В отличие от книг. Книги... Знаешь – не читай. Ладно? Мери Поппинс - она вообще королева-змея, как оказывается. И много там... злого. Нет, не злого. Не-доброго. Люди в клетках в зоопарке. Отломанные пальцы, которые становятся леденцами. Старушка-кондитер, очень живая и маленькая, которая издевается над своими дочками-великаншами. Веселый дядя, который смеется, что когда его знакомую переехал трамвай - зонтик остался совершенно целым…
Меня уже передернуло от отвращения, и я решила ни когда в жизни не читать эту книгу. МОЯ Мэри – совсем иная. А Лека продолжала:
– А в «Академии пана Кляксы» и того хуже. Они там юнгу, мальчишку совсем, оставляют на одном из островов. Он нарушил какое-то правило по любопытству, и навсегда стал автоматом для наклеивания марок. Представляешь, живой славный мальчик с остановившимися глазами сидит и высовывает язык, чтобы лизнуть марку. Когда к нему подходят с письмом. И вот так – навсегда. И люди, с которыми он был в плаванье, взрослые люди, среди которых есть волшебник, с грустью смотрят на это… И просто уплывают. Не попытавшись спасти.
Я представила. Честно представила, зажмурившись. И что-то мне так тоскливо стало, и так противно, что я тут же сыграла в мысленную игру. Представила там еще и Руфа. Как он спасает мальчишку. И что он говорит, догнав тех, на корабле. Приличными эти слова назвать было нельзя, но мне стало сразу легче. И тут я вдруг спохватилась:
– Ну… хорошо. Не буду читать эту гадость. А Геннадич-то причем? Он же своих не предаст. Почем у него-то «злое волшебство»?
– Не «злое», а «не доброе». Юлька. Я же ходила в театр «Предел». И тоже считала их лучшими людьми на свете. Геннадич умеет очаровывать. Долго считала. Аж до первой репетиции…
– А.. что было после? – этот вопрос вырвался у меня сам собой.
– А после был «стул».
И опять она замолчала. А я боялась расспрашивать. Но скоро аська замяукала снова. Жалобно, словно брошенный котенок. Читая короткие, рубленые, но частые фразы, я узнавала, что такое «стул». И не просто узнавала. Я как бы подключилась к Лекиным нервам. И все ощущала вместе с ней. И какой это полет – играть вместе с ребятами театра «Предел». Именно полет. Словно за спиной вдруг выросли крылья. Мир звенит от твоего, наружу рвущегося, счастья, и вспыхивает маленькими радугами. И уж конечно высшим признанием воспринимается предложение стать «одной из них». Пройти некий обряд-вступление. Это же свои люди, они все понимают! С ними ничего не страшно…
– Они все понимают, да. И именно поэтому – страшно. Сначала это показалось забавной игрой. Веревки, стул. Моя полная неподвижность. И даже слова. Сперва и они показались игрой. Испытанием на прочность. Но время шло, и становилось больно. От слов. Я не могла убежать – я была привязана. А они перекидывали стул друг другу. Смотрели мне в глаза. И говорили, говорили, говорили. Смешивая с грязью все, что мне было дорого в этом мире. Умело давя на все мои тайные комплексы. Сперва отшучивалась. Потом злилась. Потом умоляла отвязать. Потом могла только плакать. Безжалостность слов и осторожная поддержка ловящих стул рук и вовсе не злыми, сочувственными даже глазами. Грань. Качели. Я не знаю, как сказать. Так прошло два часа. Прежде чем стул упал – с размаху, на спинку. Ни кем не пойманный. Ужас прошил волной от пяток до макушки. Мне показалось, что я умерла. И тут же сняли веревку, подняли. Кто-то обнимал, кто-то совал горячий чай. «Ты наша». «С нами». «Прошла».. Слова шелестели. И так хотелось разреветься опять – уже от облегчения, что кончился кошмар. Обнять не важно кого, прижаться, и стать – их. Только что-то внутри не давало мне это сделать. Не доброе волшебство. Я ощущала его здесь так же остро, как когда-то в тех книгах. И потому отвела в сторону чью-то руку с чаем, сняла с плеч другую, что пыталась согреть. И просто убежала. Как бегут из ночных кошмаров. Ты понимаешь меня?
Да... Я понимала ее. Не доброе волшебство… Танец с огнем прокручивался перед моими глазами. Еще и еще раз. Снова и снова. И я начинала чувствовать в нем именно это – не доброе волшебство. потерю своей воли в воле чужой…
В этот раз с включенной аськой уснула я. И, как спасение, мне приснился Руф. Травы бесконечного поля мягко летели назад, под копыта его коня. Ветер бил мне в лицо, даря ощущение полета. И поверх моих, раскинутых рук лежали его руки. Никакой потери воли не было в этих крыльях. Лишь слияние. Дополнение одной воли другой. Одного человека – другим. И это было правильным.

[Nita]

Шаг седьмой. Свое пространство.
Плеер стал моей неотъемлемой частью. Дурной привычкой. Необходимостью. Песни подбирались по странной смеси наития и памяти. Папкины, мамины, мои… Володькины. Как вот эта, например:
Дремлет Малыш,
Под одеялом тепло.
Спит, и видит сладкие сны.
Там, как и прежде,
Вдруг влетает в окно
Карлсон, вернувшийся с войны…
Я слушала слова, и держала дверь в папкину комнату за ручку. Словно за руку. Просто держала. Еще не зная, хочу ли войти. Папки-то там не было. Не приехал еще. Но меня не оставляло это ощущения – я вхожу, а он все же дома. Оборачивается от ноута, чуть улыбается. А ветер треплет шторы открытого окна. Карлсон… Он часто уходил или уезжал от нас с мамой. Но мы знали – он вернется. И сразу станет так, словно разлуки не было вообще. Это ощущение поддерживало всегда. Мы с мамой даже и не скучали почти. Понимающе улыбались друг другу, весело убираясь или стряпая. А вдруг сегодня? Нет? Тоже не беда. Значит – завтра. Папка оставался центром, стержнем дома. Вот только…
Мама тронула меня за плечо неожиданно – ведь в моих ушах Медведев все еще пел своих Карлсонов. И потому я спросила, не подумав. Просто мысль сорвалась в слова, словно арбалетный болт в полет – если неосторожно задеть спусковой крючок:
– Почему, мама? – я обернулась, не выпуская ручку из пальцев. Поворачивая ее, но не открывая. – Почему ты никогда не заходишь сюда? – и я кивнула на дверь. Ну нет, сказать чтобы мама вот нарочито избегала комнаты – так сказать было нельзя. Она убиралась там и проветривала. И возилась с нашим красавцем-фикусом, что давно уже стал не домашним растением, а домашним животным – по степени любви к нему всех нас.
Но вот когда папка был дома – мама ни когда не заходила в эту комнату. Иногда весело выстукивала его через стенку, требуя на кухню – попить чаю. Иногда выкрикивала – к телефону или так, посмотреть что-то по телеку, чем хотела поделиться. Но никогда не заходила.
– Почему? – я повторила это с напором, потому что мама, кажется, растерялась. Молчала, сдвинув брови, и чуть шевелила губами, словно что-то и хотела сказать, да не решалась. Но она все же заговорила. Провела кончиками пальцев по двери, словно котенка погладила:
– Может быть, ему хочется немножечко побыть так? В раковине. В чисто своем пространстве? Понимаешь, он не звал. А раз не звал, то зачем? Это же его.
У меня даже челюсть чуть отвисла от такого объяснения. На мой взгляд – несколько лет это уже не «чуть-чуть». И потом, мы что, вампиры, что ли? Чтобы входить только с разрешения? И я уверенно потянула за ручку, беззастенчиво внедряясь в папкин мир. Тут было привычно. И пахло знакомо, по родному. Табаком и папкой. Тут жили его вещи и его книги – именно жили. Находились в самых неожиданных местах, и, кажется, сами перемещались по комнате – так, как им было ловчее и уютнее. Лично я никогда не могла тут найти ровно ничего, даже если сама клала. Наткнутся на нужное можно было лишь случайно. Папке же стоило лишь протянуть руку. И, кажется, вещи сами приходили под пальцы. Его мир? Может, мама не так и не права…
Я плюхнулась на папкину кровать с ногами. Завернула пледом босые ступни, успевшие подмерзнуть на холодных плитках коридора, пока я топталась то у телефона, то у двери. А потом и вовсе залезла под него, устроила себе палатку. Потому что меня потряхивало. Нервный такой озноб. Озноб-предвкушение. Или ожидание. Как перед боем. И песня сменилась в такт и в настроение. На этот раз – мамина. Из ее книг и фильмов:
Если боль настоящая,
И враги настоящие,
И надежды напрасны,
И слова не нужны…
Нам дороги не легкие,
Вихрем боя палящие,
Оставляют последние
Пол часа тишины…

Ну, у меня так было и вовсе часа три. Ровно столько, чтобы собраться с мыслями. И при этом не начать бояться или сомневаться. Но одно мне все ж было надо. Один разговор. И я опять потянула из кармана телефон…
Папка не подкачал. Может, он вообще телепат? Или просто так хорошо знает меня, что понимает все-все, до самого донышка?
– Ты слишком привыкла к дракам, доча. Раз, и в нос. И юшка каплями между пальцев. И перепуганные глаза над растопыренной ладонью. Тебе даже и противники-то никогда не попадались сильные. Может быть, стоило рассказать раньше. Иногда нужна не драка. А – бой. Иное. Совсем иное.
Драки у меня были и в школе и в училище. И потом – жизнь все же разнообразна в своих проявлениях. Когда глаза наливаются кровью и остается лишь одно желание – бить. Бить. Все равно, как и куда. Пока противник не упадет. А потом - ссадины, разбитые в кровь костяшки кулака.
Следующим этапом пришло осознание того, что бить надо всем телом. Куда там пресловутым ката! Каждое движение - удар. Про защиту уже нет времени думать. Натасканное за годы тренировок тело лишь услужливо сокращает мышцы в уклонении - легком и незаметном. Как в танце. Стойка, резкий, но плавный вход-бросок на расстояние вытянутой руки, отвлекающий финт - и удар. Единственный. То из носа хлынет юшка, то острой болью кольнет бок. Да так, что противник потом долго приходит в себя.
Кто там говорит о том, что встречный удар самый сложный? Чепуха. Бить надо вдоль чего-нибудь – руки или ноги. Вдоль руки кулак движется, как поезд по рельсам. Чуть взлетает, как состав над пропастью по мосту, оказавшись над плечом. И обрушивается в ухо противника. Или - в висок. Но все же это – драка. Только драка.
Но лишь в горячей точке пришло ко мне осознание боя. Это только в фильмах показывают, как умудренный опытом герой с одной очереди валит врагов. А на самом деле это работа. Где надо думать. Заметил, откуда раздался выстрел – посмотри туда через целик прицела. Если далеко – нет и смысла ответного огня. Ближе - стреляй. Но не забудь, что ты – командир. И в твоем магазине – трассирующий патроны. Подчиненные готовы без разбора поливать все, что перед ними, забывая о том, что магазин всего лишь на 30 патронов. Потом - перезарядка. И, возможно, в это время кого-то настигнет шальная пуля. Работать в связке - он умеет стрелять, но нет времени выслеживать цели. Ты - видишь цели. И обязан позаботиться о том, что бы они были уничтожены, а подчиненные остались живы как можно дольше. Действовать рука об руку. Спина к спине. Это и есть бой. Не безшабашный, не веселый, как многие думают. Лишь расчетливые и скупые движения.
Ты, кажется, собралась именно на бой, отвергнув более просто вариант – драки? Тогда, прежде всего, думай. До мелочей продумывай все. И не забудь: ты не одна. С тобой те, кто тебе верит.

Я прикусила губу.. еще и еще раз перечитывая папкины слова. Они были нужными. Они были правильными. Они врастали в меня – сразу и накрепко. Такие понятные, они словно ложились на специальные, давно и именно их ждущие полочки. Вдох… глубокий. До самого донышка легких. И я откинулась на подушку. Я была полна. Как бывает полон кувшин – молоком. Чашка – чаем. Или вот душа – знанием. Наступило вот это самое состояние ТИШИНЫ. Внутреннего покоя, почти замершести. У меня было еще время – просто полежать. Но сейчас не хотелось даже планировать. Глаза закрылись сами. Перед веками замелькали лица, в ушах зазвучало эхо слов – сказанных когда-то. Не сон, но дрема. И все это свивалось, накладываясь на образ ракушки. Папкино личного места, которое мама без спора оставила ему. Смирившись с тем, что есть в его жизни что-то закрытое даже от нее. Или.. она не смирилась? А просто ждала? Пока зарастут какие-то внутренние его раны, пока он сам решит выйти? Как это сложно! Отношения двоих, казалось бы – самых близких. Самых любящих. Наиболее понимающих друг друга. Смогу ли я? Когда придет мое время понимать? Пойму? Приму? Не сбегу ли от сложного? Где-то я читала, что сейчас люди разучились любить. И ни кому уже не придет в голову трястись в санях многие версты, чтобы просто чаю попить при любимых глазах. А потом – обратно. Те же версты… Что это была за книга? Я не помню. Зато помню разговор о другой книге. С Володькой.
Я перевернулась на спину, прикрывая глаза локтем. Да, я помнила тот разговор. Я слышала его так, словно он шел вот сейчас – в комнате. А не давным-давно, в пустом классе. Мы сердито шваркали о пол тряпками, пытаясь отмыть затоптанные за день полы. И перекидывались такими же сердитыми фразами. А все из-за того, что я терпеть не могу читать книги, если мне их навязывают. Сопротивляюсь просто как могу, до последнего. Хотя иногда и жалею потом – все же прочитав. Володька же тогда болел Сапковским. «Ведьмак» - ни о чем больше он не говорил. И злился, что я не читаю. Вот и сейчас:
– Ты просто не понимаешь! Меня эта книга удивляет постоянно, каждой мыслью. До дрожи порой! – он оперся подбородком о ручку швабры, и сверлил меня возмущенными и вдохновенными глазами. – Например, о любви. Уси-пуси, все в розовом и ах, как хорошо – так же не бывает! Вот смотри…
Швабра полетела в угол, а Володька оперся о парты, рывком перекидывая тело вплотную ко мне. Уперся лбом в мой лоб, близко заглянул в глаза. Так что я с трудом подавила в себе желание попятится, почти уверенная, что сейчас и начнутся эти, так не любимые им «уси-пуси» - слишком близко оказались шальные, лихорадочные глаза. Но нет. Он просто хотел донести свою мысль. Вжать, вдавить ее в меня. Как вдавил сейчас ладони – в плечи:
– Смотри.. ведь даже любящие друг друга люди порой вынуждены разойтись из-за того, что у них совершенно разное отношение к жизни. Понимаешь? Пожертвовать жизнью ради друга – это бывает проще, чем пожертвовать привычками. Душой своей, самой ее основой. Ради любимого и любящего…
Я молчала. Я пока вообще не понимала, как можно приравнять душу к привычкам. И только старалась не опустить глаза, не моргнуть – хотя слезы уже упорно наворачивались. В «гляделки» я играть не умела ни когда. А Володька был захвачен своей мыслью:
– Тут вопрос, на какие жертвы ты можешь пойти ради влюблённого в тебя человека, если быть с ним – противоречит всему, что в тебе живёт. Но, ты его любишь. И не можешь просто так бросить. Потому что больно будет и человеку и тебе. – Он говорил, словно гвозди вбивал. Коротко, рубленно. Уверенно.
–Что делать? Вы такие похожие. И такие бесконечно разные! Смотрящие на всё с разных сторон. Живущие разными жизнями много лет. И уже нельзя исправить себя. Изменить. Можно только жертвовать чем то, ради другого. Вопрос - чем и как долго сумеешь терпеть?
И я все же не выдержала. Дернулась, скидывая Володькины руки, отошла так, чтобы между нами была парта. Устроилась на ее краешке. Потерла глаза. Подумала. Нет, я честно подумала. Старательно так. Вспомнила все, что читала. Каша в тот момент в моей голове была порядочная… все книги – от Крапивина до «Джейн Эйр». Одного не было - своего опыта. Но ведь и у него тоже?
– Прости, но бред. Тут нет выбора. И нет жертвы. Если любишь - жить без человека все равно не возможно. Так чем жертвовать? Голодом ради пищи?
Он глянул на меня, как на маленькую. И я поспешила спрятаться от взгляда. Опять шваркнув на пол мокрую, словно большая лягушка тряпку. Завозила ей старательно. И его слова летели мне в спину. И мне впервые в жизни казалось – он вообще не слышит меня:
– Вот ведь банальнейшая оказия, один не может жить в городах, второй путешествовать.. казалось бы – пойти на компромисс, половину времени жить в городе, половину – в пути. И идут на компромисс. Но в итоге обоим надоедает, потому что мучается то один, то другой. Одному привычна рубка, другому – тишина и покой. Один одевается до невозможности красиво, другой практично. Один вхож в высший свет, другой с несоразмерно большим удовольствием проведёт время в трактире... И это лишь немногое, что разделяет...
И я вдруг поняла, что он говорит не только о героях книги, но и о себе. Или может о своих родителях. О больном. Таком больном, что не тронуть – просто нельзя. И все же… и все же… все же… Спор жил и звенел во мне. У меня ведь тоже были родители. И хотя я никогда не задумывалась об их отношениях – они жили во мне. Неким шаблоном: «так должно быть». И я пожала плечами:
– Один путешествует, второй ждет и делает так, чтобы был дом, куда хочется вернуться... а вернувшись жить так, чтобы тобой насытились. И опять в путешествие – за новым собой. И так во всем. Есть место, где хорошо обоим.. и они несут туда впечатления и мысли добытые в иных местах. Иногда больше времени проводя вместе и отдавая, иногда – порознь и получая, накапливая. Что тут такого?
– А если одного не устраивает ждать? Если ему хочется, придя домой увидеть того, кого любит? А его нет, он где то у чёрта на куличках, при этом может там пробыть год.. работа такая, пограничная.. двигается граница, двигается с ней и человек, исследуя новые территории.. а телефонов нет, и машин нет.. переходы занимают недели и месяцы - не выход...
Но я уже потеряла интерес к спору. И пол был домыт. Ну не видела я проблемы. Проблему, когда не любят – да, ее я понимала. Проблему любить – нет.
– Значит, человек решает для себя – что ему проще. Ждать или жить без любимого совсем. Это две большие разницы, и выбрать из них не сложно. Ну, пусть сложно. Больно. Только выбор внутри происходит все же независимо от нас. Просто или ты можешь без человека, или принимаешь его таким, как он есть. – Я развела руками. – Как-то так. Идем домой, что ли?

Он тогда разозлился на меня крепко. Ушел молча, и молчал еще долго – не один день. А потом все пошло как прежде. И я забыла о разговоре. Сейчас вот вспомнила. И руки опять потянулись к телефону:
– Пап? Это сложно – жертвовать душой? Подстраиваться под того, кого любишь? Не жизнь, а душу? Или если ты любишь – то душу отдал и так? Уже, сразу? Не смейся, па. Я понимаю, что это не в тему боя. Только мне это, может, еще важней сейчас…
– Жертвовать душой для любимого - как петь песню. Звуки сами складываются в слова, слова - во фразы. И льется мелодия – мелодия самой души.
Я помотала головой. Что-то не складывалось. У Володьки это было как-то слишком сложно и трагично. У папки - слишком просто. Может, он не понял?
– Нет, па. Послушай! Вот твой Менестрель. Он же не может без дорог, так? Без дорог и песен, без слушателей и их взглядов. А Воевода - он привязан к своей службе. И просто так порхать по дорогам же не может? Вот скажи, как им быть в твоей сказке? Может, они и не влюблялись, но ведь нужны друг другу? И как же? «Кто-то уйдет, кто-то вернется, кто-то простит, кто-то осудит... меньше всего любви достается нашим самым любимым людям». Помнишь песню? Это – так?
– В сказке... В сказке они сходились и расходились, что бы встретиться вновь.
Слова показались мне пустыми, заставили поморщиться. И набрать короткое:
– Бла-бла-бла, пап…
Что давно и привычно означало – «ты болтаешь пустое, отговариваешься, не хочешь говорить серьезно».
Ответа не было долго. А потом побежали короткие, сердитые строчки:
– Доча, просто может рассмотрение вопроса о том, что они ДОЛЖНЫ быть вместе не ведет ни к чему? Должен-обязан – принуждение. А такие ситуации просто не подразумевают принуждения – если двое захотели быть вместе, то они – будут. Поэтому и не надо смотреть на воеводу и Менестреля, так, что они ДОЛЖНЫ быть вместе. И один и другая - вполне свободны в том, что бы поступать по своему желанию, а не по стороннему принуждению. Да и если один ощущает обязанность в том, что бы находиться подле другого – это разве любовь? Может, тогда основной движущей силой в отношениях служит жалость? А разве жалость – это то, что им нужно? Нет - и на жалости можно построить отношения, но будут ли они так прочны? Ведь кругом - великое множество страждущих...
Я как-то притихла, словно он накричал на меня. Захотелось сложить уши по-кошачи и уползти одеяло по самый нос. А он продолжал:
– Разве что-то бывает «все время»? Ведь бой или дороги быстротечены. А жизнь - долга. И встречи – притяжение душ. И потом, разве надо быть рядом, чтобы быть вместе?
Мне представилась тонкая-тонкая резинка. Такие в детстве применяла для рогаток-малюток, делая их из маминых шпилек. Папка называл эти резиночки «венгерками», и они, хоть и были очень тонкими, а били исключительно больно, если срывались и попадали по пальцам. А по сердцу? Вот расходятся двое. Утро. Сырой и сонный час. И небо – высоко. Даже не смотря на то, что заложено тучами. И сыпется с него медленный снег. На запрокинутые лица. Смотреть вверх ведь проще, чем в лицо. И на сердце еще покой и уют только что закончившейся ночи. Еще настолько вместе, что расставание и не коснулось. И только резинка натянулась чуть-чуть. И я начала набирать вдруг:
– Ну что же, мне пора. И я вернусь весною. А может быть, и летом. Иль будущей зимой. Но ты все время знай, ты помни – я с тобою! Запомни – я с тобою. Не бойся, я с тобой. Дороги полоса змеей волшебной вьется, и я, дойдя до пасти, вдруг окажусь иной. Но пульсом у виска все время строчка бьется: «Не бойся, я тобою. Запомни – я с тобой…»
Я сделала паузу, и улыбнулась образу:
– Снусмумрик, помнишь? Он уходил каждую зиму. Он приходил весной. И Мумитролль ждал его и радовался ему. Только, папа, это была дружба все ж.
– Думаешь? Может и так. Но ведь если двое несут взаимную любовь, то никогда у них не возникнет мысли о рациональности того, что нужно приезжать и уезжать. Что можно загнать пять лошадей только лишь ради встречи на пять минут. Что один будет ждать другого в его командировках. Что будет окатывать теплотой, когда будет читать скупые строчки писем... И не возникнут мысли, что что-то неправильно в их жизни.
– Я буду думать…
И я нажала отключение, рывком вставая. Мне было пора. Бой подступил вплотную. Но где-то там, глубоко во мне теплыми клубками свернулись две нити. И я не хотела испытать болезненное натяжение хоть одной из них. Я не хотела, чтобы в наши с Юркой и Володькой отношения вкрались жалость или принуждение. Они все испортят. Дружба. Любовь. Какая разница? Если мы захотим быть вместе, мы будем вместе. Но каждый решит это для себя сам. Сам, и только сам.
Выходя из дома, сбегая по ступенькам, я хотела лишь одной песни. И пальцы выискивали ее на плеере – на ощупь. Пока я не услышала:
На ступеньках старинного храма,
В лабиринте прошедших эпох
Мы стояли. Нас было так мало!
Мы стояли и ждали врагов.
Нам бежать бы, забывши о чести –
Вроде ж нечего больше терять.
Но сказал кто-то: мы еще вместе –
Им нас не взять.
Спина к спине, плечом к плечу,
Жизнь коротка – держись, приятель!
Своею кровью отплачу за то,
Чтоб вы смогли остаться.
Пускай сегодня день не мой,
Пока друзья мои со мною
Мы справимся с любой бедой –
С чертями, богом, и судьбою.
С таким настроем я и начала его... мой первый в жизни бой.

[Nita]

Шаг восьмой. Слияние.
Впрочем, сразу начать бой мне не удалось. Настрой мой был совсем не тот. Я поняла сразу, как увидела Геннадича. Влетевшая в зал, вся такая из себя напружиненная, я споткнулась о его взгляд, как о натянутую веревку. Удивленный взгляд. Цепкий и настороженный. Пришлось излить возмущение на случайно тут же оказавшегося одноклассника, и, обвинив во всех тяжких преступлениях против дела конкурса классных стенгазеты, уволочь несчастного в коридор. Где он и был выпущен со строгим наказам «все узнать», но без уточнения – что именно и у кого. Благо, я точно знала, что именно этот тип ничего узнавать не пойдет, а, пожав плечами, спокойно направится в буфет, попить чайку перед заседанием литературного клуба. Потому что стенгазетой занимался именно он и только он, и уж конечно все давно знал о конкурсе. Это я о нем лишь краем уха слышала. Что его вообще занесло в театральный зал – оставалось загадкой. Не иначе как двери перепутал. А может, пьесу заносил… В общем, счастливой была моя звезда. Я смогла вдохнуть-выдохнуть. Расслабиться. Вспомнить тот огненный танец. Вытеснить им все мысли и эмоции. Теперь мой взгляд был правильным. Ведь мне и правда хотелось повторить то чудо еще раз. Волшебство. Пусть не доброе, но – волшебство. Но теперь Геннадич не смотрел на меня. Он смотрел только на сцену. И я глянула туда же. И тут же рванулась вперед. Но не успела. «Тссс…» меня перехватила уверенная рука. И как во сне я остановилась. Послушалась. Молча прошла за Геннадичем в неприметную дверку. В мир Закулисья… Отсюда все происходящее казалось спектаклем. Хотя и не было таковым. Совсем нет…

«Бенг.. Бенг! Бенг…» – мерный стук палок был даже ритмичен. Своеобразный ритм боя – рваный и завораживающий. Я стояла за кулисами, и старательно дышала пылью. Неразличимая – в черном, на фоне черного. Ощущая себя зверем. Только не в засаде. А… наоборот. Затаившимся. От настроя на бой не осталось и следа. У меня. А те, на сцене, выплескивали в этом бое что-то, что давно висело между ними. Недосказанное. Или просто – не могущее быть сказанным. Ни когда. Я видела, как яростно наступает Володька. Как уверенны, точны и откровенно рисовочны – на публику – его движения. И я видела, как мечется Юрка. Не собираясь отступать, но не умея парировать удары – совершенно. Его рука с палкой успевала в нужное место каким-то чудом. Неловким, жалким движением. Расширенные глаза казались остановившимися, губа была прикушена так, что кожа вокруг побелела. «Бенг, бенг... Бенг!» – а я стояла. Пришитая к месту чужой рукой, что легла на плечо. И все стояли. Молчали. Ждали. И ждал человек за моей спиной. Я всеми нервами ощущала, как он напряжен. Так же, как и я. Только мои нервы натягивал страх за друзей, что вот-вот могли перейти невидимую грань. И перестать быть друзьями.
А режиссером знаменитого театра владело вдохновение. Он из их боя, из их эмоций, из их беды лепил свой спектакль. И старался угадать момент, когда Юрка поймает «второе дыхание». Начнет жить не мечущимися в ловушке условностей чувствами – обидой, страхом, недоумением – а только инстинктом. Так будет – я знала. Мне рассказал Руф. Еще тогда, давно... Когда я впервые узнала о нем и торопливо глотала с папиного ноута куски текста. Теперь один из них вспомнился так, словно строчки повисли перед глазами. Только вот Руфа тут не хватало. Отчаянно. А тот, кто стоял за спиной – был лишним. Может быть, только сейчас я поняла – кто мой враг. Не Володька. Володька останется другом, даже если он сам решил иначе. И в своем бою, если я смогу вытянуть его, я буду рассчитывать на его руку в своей руке так же, как и на Юркину. Но сперва мне было надо успокоиться. Расслабиться. Стать такой же, каким был Руф.

…Руф, придерживая саблю за перекрестье и эфес ладонью, не спеша, вразвалочку обходил лагерь. Дальние посты проверены – плевать, что до ближайшей границы с ворогом аж три дня скачки на верном коне. Обоз кашеварил так, что воздух после вздоха хотелось кусать, отъедая от него насквозь пропитанные ароматом мяса, лука и немудреной армейской сборной каши, куски. Кто чистил кольчугу, дабы ржа не достигла клепанных соединений колец — в бою малейшая оплошность могла стоить жизни. Кто с размеренным скрипом стали о камень, будто косарь в пору покоса, точил на грань хищные скосы лезвий меча...
Под ласково трепавшем усы, косички и бороду теплым ветерком поры средины апреля умудренный боями воин почти оттаял сердцем, как слуха достигли торопливые сухие удары. Даже закрыв глаза, он смог бы определить, что являлось их причиной. Вот после шелеста дерева о дерево – протянутый выпад одного из молодых дружинников – раздался короткий и отчетливый стук. У оборонявшегося явно возникли страх и изумление – уж слишком глуховатым был звук. Значит – начало атаки воином было пропущено. И он попытался из неудобной позиции сделать слив. О том, что он не был успешным, возвестила частая и размеренная дробь.
Мягкий сапог воеводы подмял при шаге высокий пучок травы около одной из палаток – и Руфу открылась картинка схватки.
Юнец в добротной и ладно скроенной одежде нападал на невзрачного паренька. Наметанным глазом воевода сразу определил — княжеский отпрыск выбрал в качестве потехи на сегодняшний день очередного новобранца. Которых набирали во славу Императора из тех деревень, коих не минул твердый шаг сотен воеводы. Обычное вроде дело, но сам Руф прекрасно помнил тот момент, когда его самого, отняв от сохи, от батьки, определили в такую же сотню бывшего воеводы.
А схватка на деревянных мечах, похоже, подходила к окончанию – княжич теснил паренька. И теснил умением, что отнюдь не произросло из сердца. Ото ж и понятно – благо у князей тоже имелись бывалые бойцы и ни один из князей полностью не полагался на мощь и умелость княжеской дружины. Только одно коробило Руфа при виде таких «боев» – показушность всего действа. Унизить, оскорбить, втоптать в грязь — словно указывая, что противник и сам к ней родство имеет. И, скрипнув зубами, воевода продолжил смотреть на бой.
Княжич вел правильно – град ударов, вводивших соперника в их ритм, неожиданный финт, выпадавший из общего рисунка и дезориентировавший противника, и конечный укол в грудь. Паренек, завалившись на спину, не смог противостоять ни силе тычка, ни собственному весу. И, перекатываясь через голову, которую предусмотрительно упер подбородком в грудь, распластался в невысоком ковыле меж палаток.
Руф посмотрел на княжича, упоенного своим мастерством, и шагнул к бывшему пахарю.
– Бьешь не ты – бьют твои руки. Отпусти их от себя – они тоже хотят жить. И хочет жить твое тело, – заставлявший течь струйки пота на длительных переходах варбуд покачивался, перехваченный воеводой за «уши», – Ты – не послушная овца, которая безропотно подставляет свое горло под нож мясника. Бейся всем телом. На удар отвечай ударом...
Глухой, хрипловатый и сердитый бас Руфа изливался на паренька мощью горного водопада.
– А теперь встань – и бей! – Рявкнул он и снова отошел к пологу ближайшей палатки, что бы благодушно рассесться в ее тени. Он и так был без бригантины – важного довеска доспехов в бою. Но позволить себе снять еще и кольчугу, да и стеганку, поверх которой она была надета, при воинах своих сотен Руф не имел права. Он – водевода. Тот, кто вел их в бой и был не в праве обнаружить хоть единственную слабость не только в характере, но и в одежке. Отмашкой он дал начало следующему этапу «турнира».
«Пахарь», хоть и воодушевленный обращением к нему воеводы, все же предпочел глухую оборону – иначе и не скажешь по его сгорбленному виду и немного подрагивающему деревянному клинку. Что нельзя было сказать о княжиче – гордая стать, небрежные взмахи его подобия меча говорили о его убежденности в превосходстве над соперником.
Последовали быстрые выпады княжича, нащупывающие слабости защиты пахаря. И тут... Тот словно понял Руфа, понял всем телом. На атакующий выпад паренек отвечал мгновенным сливом и ответным ударом. Темп ударов возрастал. На мгновенья движений княжич уже не мог вдумчиво отвечать – не хватало времени. А паренек дрался уже на инстинктах. Удар – отбив. Удар – слив – атака. И не только мелькала рука с зажатой в ней до побелевших костяшек деревянной рукоятью. В открытый под удар бок влетал локоть или кулак. Паренек усвоил урок – он бился всем телом. Финт – подсечка – и княжич распластался среди ковыля так же, как это делал его соперник не так давно. Но парень не завершил атаку тычком — он просто поднес тупое острие деревянного меча к горлу княжича... Уже не глядя на окончание боя, Руф поднялся и зашагал к своему шатру, бормоча в усы: «Выйдет толк из паренька»...

«Бенг!» – и пауза. Сбой ритма. Володька на миг опустил меч... То есть – палку. Перечитала я папкину сказку, что ли? Даже звон метала слышался. Опустил, и стоял – растерянный. Низко опустив голову. И Юрка стоял. Тяжело дышал и пытался не прозевать следующий удар. На лбу его блестели крошечные капельки пота. Но хуже, что и на ресницах тоже были капли. Не от них ли замер Володька?
И тут я отчетливо поняла, что «волчьей яме» все же быть. Потому что Геннадьич не упустил момента. Он мягко махнул рукой. И черные, гибкие фигурки стали заполнять сцену. Они сидели на корточках. Они отбывали ладонями сложный ритм, аккомпанируя действу. И Володька дрогнул. Поднял меч. Напал вновь. Почти сразу же, в один такт с этим его движением, на сцене возникли две пары фаерщиков. Они тенями отражали движение бьющихся – на заднем плане. Только на их палках были плошки с огнем. Вот теперь это был спектакль. Сложное шоу. Жизнь первобытного племени. И двое, бьющихся в центре, больше не имели возможности остановить бой. Они стали лишь частью мозаики. Деталью. Вот только я была с этим не согласна.
Мысли вдруг стали ясными и четкими. И словно бы текли разом на разных прозрачных слоях. Я успокоилась. Я знала, что успею все. И все сделаю верно. И я вытянула из кармана мобильник. Мне был нужен Руф. Здесь, сейчас, немедленно! Не папка – именно Руф. Только он мог помочь Юрке так же, как помог тому пареньку. В том, лишь в папкиных снах и мыслях существовавшем бою. У меня хороший мобильник. У него громкий динамик. И много памяти. Поэтому любимые мелодии жили в нем. так же, как в плеере. Плеер – это когда хочется побыть с песней наедине. А сейчас… сейчас было нужно совсем иное.
Я уже успела кое-что понять о репетициях театра «Предел». В некотором роде они были все же именно полетом. Импровизацией. В которую каждый вплетался, как мог и как хотел. Соблюдая лишь заданный режиссером ритм и направление. И потому я уверенно нажала на кнопку. Кто сказал, что Руфа нет? Он жил в папке. Он жил во мне – через его сказку. Он жил в Юрке – через мои рассказы. Через тот миг, когда его пальцы сжимали папкин нож. И, конечно же, он слушал «Gorky Park». Ту композицию, название которой бесконечно повторяли сейчас удары их палок: «Bang». Ритм барабанов ворвался на сцену. Заставил подстроиться под себя ритм ладоней, бьющих о нее. Движения танцующих. А Юрка вздрогнул. Нашел меня глазами. И... Словно проснулся. Посмотрел на свои пальцы. И – я знала это – тоже вспомнил нож. Ладонь сжалась тверже. Рука взлетела уверенно и легко – парируя удар. Бой стал танцем, наконец. Яростным и красивым. Геннадич одобрительно сжал пальцы на моем плече. Он ничего не понял. Я не дополняла его спектакль. Я ломала его. Разбивала в мелкие клочки. Во мне жили две теплых нити. Две. И я не собиралась терять ни одну их них.
Меня несло. В права вступила вдруг моя собственная сказка. Мой «звездный час». Я собиралась дирижировать миром, и выйти из круговерти фаер-шоу «рука в руке» с теми, кто продолжал бой. Пока еще – продолжал. Только вот все меньше друг против друга. Все больше сливаясь в упоение движениями. Я знала, это продлится не долго. Мне до дрожи хотелось вписаться в ритм и танец тех, кто был на сцене. Но я не могла. Искусству управлять в танце огнем надо учиться, и не далеко не пять минут. Искусству парировать удары палки-меча – тоже. Я же не умела ни того, ни другого. То есть, второму папка все же учил, но это было так давно! И сейчас я ощущала сейчас себя не способной сделать и пол шага на сцену. Но, кажется, от меня этого и не ждали.
Те, двое, что сейчас уже без злости или обиды, а с одним только упоением скрещивали свои палки на сцене, кажется, вообще не знали, что я здесь. Не должны были – откуда? Мистика закулисья не может не действовать на человека, и сейчас я ощущала себя в сказке. Мне казалось… нет, я просто всеми нервами чувствовала, что Геннадич знает о нас все. Что он знал про этот бой. Что он знал про меня. Не то, что я нажму на кнопку мобильного, включая музыку, а то, что если я выйду на сцену – ребята остановятся. Знал, и именно это включил в свой план спектакля. Недаром рядом с ним лежали веера. Мой не состоявшийся танец.
Фаерщики, танцующие с огромными веерами, которые становились продолжением их рук, всегда казались мне, заворожено замиравшей на всех фаер-шоу, какие только удавалось увидеть, огромными птицами. Странными птицами, чьи тяжелые, огнем украшенные крылья, не вверх, в небо их тянут, а вниз. И они взлетают в танце словно не благодаря им, а вопреки. Конечно, чтобы танцевать с веерами нужно умение. А вот чтобы просто выйти, ощутив себя огненной птицей… Выйти и стоять, уроник крылья…
Я видела, я просто наяву видела, как бы это было. И себя, растерянную… И их – обернувшихся. Юрку, в отчаянии безнадежного боя почти не заметившего, как метнулась под спину сцена. Еще осознающего себя – побежденным. И Володьку, вдруг ощутившего что палка, все еще направленная на Юрку – лишняя в руке. Отбрасывающего ее, подающего Юрке руку со смущением и превосходством – победителя. И взмах моих крыльев – словно я хотела бы улететь, да не могу.
Я видела все это, и ощущала в руках, под сжимающими телефон пальцами, тихое «крак!» - сухой звук на куски развалившейся чашки. Чашки, что давно была с трещинкой. А вот теперь на нее еще и нажали. Я знала, я чуяла эту трещинку между нами. Но я не хотела в нее верить! Пальцы сжались, словно пытаясь удержать несуществующие осколки. И это было вовремя. Музыка оборвалась именно в тот момент, когда вот-вот должна была начаться новая песня. И ровно в тот момент, когда двое на сцене замерли, вскинув вверх, над собой, в молчаливом ликовании, скрещенные мечи.. тьфу, то есть палки.
Чужие пальцы, все еще жившие на моем плече, чуть сжались: «А ты умница, девочка..» подтолкнули меня на сцену. Туда, где закончилось действо. И сейчас у всех вырвался одинаковый, ликующий выдох. Они стояли – счастливые и оглушенные удачно сложившимся танцем. Все – еще в ритме только что отзвучавшей песни. Все, кроме меня. Я уже жила иной песней. И именно в ритме той, иной, встретилась глазами с Володькой. Так бывает у всех, кто часто слушает композиции в одном и том же порядке. Еще только началась пауза, а в тебе уже начинает жить следующий мотив:
Будь моей тенью, скрипучей ступенью,
Цветным воскресеньем, грибным дождем,
Будь моим богом, березовым соком,
Электрическим током, кривым ружьем,
Я был свидетель тому, что ты ветер.
Ты дуешь в лицо мне, а я смеюсь,
Я не хочу расставаться с тобою без боя,
Покуда тебе я снюсь –
Будь моей тенью…

Я смотрела молча. Но я еще более четко осознавала – я не хочу. Не хочу этого «крак». Я не расстанусь с тобой, Володечка, я не отдам тебя чужой стае, даже если тебе в ней и хорошо. Мне вдруг вспомнилось, просто картинкой мелькнуло! Давнишнее. Старое. Дача, веранда. Россыпь листов. Сказка: «Трое стояли на площади, спиной к старинному храму. Они держались за руки, и плевать им было на весь мир. Ведь они были вместе. Рука в руке». И я качнулась к Юрке, к Володьке – чтобы встать между ними и ощутить их руки. Я чувствовала – сделай я это, и все будет хорошо!
И именно в этот момент Юрка с удивлением коснулся своего кармана. И я поняла, что попала в собственную ловушку. Время замедлилось, но я уже не успевала встать рядом с ними. Ни как! Юрка потянул к уху телефон. Это звонила его мама. Я знала, потому что сама и просила ее позвонить! Чтобы она позвала Юрику. Чтобы он ушел. Чтобы на «стул» села я. Сейчас это казалось уже не нужным, сейчас я бы смогла увести их обоих! Но… момент уже был сломан. И я опустила руки. Словно в них все же были зажаты тяжелые, железные веера огненных крыльев. Юрка попрощался с нами глазами, что-то шепнул Геннадичу и убежал. А я осталась. Словно бабочка булавкой приколотая к месту осознанием – ошиблась! Ему не нужно было уходить. Нельзя было уходить. Никак нельзя… Почему я поняла это лишь сейчас? Только что я управляла событиями. И вот – оказалась в их власти. Как камушек во власти волн.
Геннадич потер подбородок. Задумался. Кому-то кивнул. И на сцену лег моток веревки. Стукнул ножками рядом со мной стул:
– Юля? Хочешь пройти тренинг?
Наверно, стоило сказать «нет». Но со мной что-то случилось. Словно я попала в поток, как щепка. И меня крутит и вертит, совершенно не считаясь с тем, хочу я того или нет. Стул толкнулся под коленки, и мир качнулся, как во сне. Я поняла, что уже сижу. И ощутила, как притянула к спинке веревка, ложась виток за витком:
– Не бойся, – шевельнулись губы совсем рядом с моим лицом. – Чтобы летать, надо оставить груз на земле. Расстаться с ним. Понять, что тянет вниз. Это может быть неприятно, конечно. Но ведь надо?
Я вовсе не была так уж уверена, что это надо. Но кивнула. Слова звучали логично… Только… папка говорил иначе. То есть нет. Руф говорил иначе. Или – это одно и тоже? Воспоминание о Руфе пришло, как спасение. Потому что в кармане зажужжал зумер не выключенной аськи. Папка. Наверняка это он! И мир перестал казаться сном. Я улыбнулась наклонившемуся надо мной мужчине:
– Но птицы ничего не сбрасывают перед полетом… Они просто отталкиваются от земли…
Так сказал Руф. Кому-то растерянному, как сейчас Володька. Кому-то, кто не знал – как и куда шагнуть. Я не смотрела на него. Но постоянно видела краем глаза. А еще – ощущала. Как ему хочется подойти и прекратить вес это. Как он то делает движение ко мне, то отшатывается. И ни как не решится сделать шаг. Я не хотела сейчас ни помогать, ни мешать ему. Это был его бой. И потому прикрыла глаза. Перед закрытыми века немедленно встали строчки.. словно именно их набирал сейчас папка. Телефон вибрировал в кармане не переставая. А я вспоминала...

Мягкий сапог, едва слышно проскользил над самой землей, раздвигая высокую, по колено, траву.
– Чувствуй дистанцию шага, – басовитый голос Руфа, словно далекие раскаты приближавшейся грозы, катился над травой. И, срываясь с тонких стеблей, впитывался в землю. – А шаг – это полшага твоего и полшага – соперника.
Воевода, как медведь, переваливался с ноги на ногу перед пареньком. И неуловимым движением подшагнул к нему, неожиданно толкая его в плечо раскрытой пятерней.
– Но шаг - еще не все... – Воевода скрутился в поясе, уклоняясь от протянувшейся к нему в попытке ухватить руки парня. – Гораздо важнее при шаге чувствовать землю. Землю по которой ты ходишь. С земли не упадешь – над ней можно лишь прыгнуть. Даже птицы не могут постоянно в небе маячить - и им нужно опускаться вниз.
Что бы летать – надо сначала оттолкнуться от земли. Птицы не освобождаются от груза перед полетом, поскольку изначально они рождены не в небе, а здесь - на землице родимой. А что бы хорошо оттолкнуться, нужно хорошо уметь ходить по земле. По земле! Основе основ и началу начал...
Носок сапога уперся о теплую почву, оттолкнулся. И стал поворачиваться внутрь. Вслед за ним пробежавшая по всему телу волна движения повернула ногу, корпус Руфа. И волна выплеснулась в паренька через толкнувшую его в грудь ладонь, словно ударивший с разгону комель дерева. И пока соперник Руфа кувырком катился по траве, воевода неторопливо шел за ним, бормоча на ходу.
- Да, и человече может летать. Только невысоко и недалече. И помни об одном: и гора, и травинка, и человек, и птица растут из земли. А потом в нее и возвращаются! - Крепкая, в мозолях от эфеса сабли, рука протянулась навстречу парню.

Я качнулась на стуле. Он глухо стукнул ножками по сцене. Ощущение «земли» было прочным. И я вновь распахнула глаза. Страх ушел, словно и не было… только червячок азарта жил внутри меня. Торопил события.
Словно не замечая возражения, те же губы прошептали:
– Птицы взлетают, именно взлетают, Юля. И они живут небом. Живут в небе. – И Геннадьевич дотронулся рукой до спинки стула. И вдруг резко толкнул его, роняя. Нет, не роняя – бросая. Меня обожгла жуть падения, но.. это был страх тела. А душой я знала, кто не даст мне упасть. И была права – Володькины руки подхватили меня за плечи. Его пальцы дрожали, и я испытала резкий укол жалости:
– Все хорошо… – беззвучно. Взгляд в глаза. Только глазами стараясь именно это сказать: все-хо-ро-шо! И увидев в его глазах глухую, звериную какую-то тревогу. Он балансировал на грани принятия решения, но еще не принял его. И я позвала:
– Ладька! – как звала редко-редко. В самые светлые моменты. Иногда. Но слово осталось шевелением губ. Оно было не для чужих. Не для стаи. Увидел ли он его? А стул опять рванули – уже чужие руки. Я инстинктивно вцепилась в спинку пальцами, а в Володьку – глазами. И тут же пожалела об испуганном своем взгляде, отвела глаза. Потому что заметила, как натянулась кожа на его скулах, как были стиснуты зубы. Кулаки, наверно, так же… Сколько же ты ходишь сюда, Володька? Почему врос так, что не остановишь все это? Тебе же неприятно. Да нет, тебе просто больно! Я же вижу…
А телефон между тем вибрировать перестал. И я ощутила себя как-то одиноко. Папка… Жаль, что ты не догадываешься, как нужен мне сейчас. Я запуталась, кажется. Я не знаю, что делать дальше! Я… Мир дернулся и вдруг стремительно изменился. Папка! Он пришел. Я знала, что он тут. Я ощутила его запах – крепкий запах трубочного табака. Значит, все и правда хорошо? Спокойствие захлестнуло волной.
Геннадич продолжал говорить. Я улыбалась, и слушала, закрыв глаза. Или не слушала. Скорей второе. Эти резкие слова о зажатости, о не умении открыться, о неумении быть вообще самой собой – быть девочкой. Это перечисление всего, что мне не хватает, чтобы свободно ступить на сцену. и влиться в общий полет – в спектакль. Так же свободно, как вливались они. Все это было совершенно не больно и не важно для меня. Лека? Чего так испугалась ты? Они же просто чужие люди. Так пусть говорят, что хотят. Какая разница? Или для тебя они не были чужими? «Это же свои люди, они все понимают» – отчетливо вспомнились строчки аськи. Почему Генадич поспешил со мной? Я не стала своей для них, они не понимали меня. Ни меня, ни Юрку. Ни кто из них. Никто, кроме Володьки.
И вдруг в моей голове словно пазл сложился. Они понимали Володьку, вот причина! Геннадич не успел меня узнать. А остальные – и подавно! Он не знал, куда бить, искал ощупью – начиная с самого очевидного. С моей мальчишечей одежды, с того ступора у границы сцены. Он говорил, и ждал. Не моей реакции – чтобы понять, куда давить дальше, а слов Володьки. Он рассчитывал он именно на него. Играл для него. Ему хотел дать возможность высказаться. А мне – возможность услышать. Спектакль этот шел лишь для нас двоих – остальные согласились с молчаливой ролью декораций или статистов. Почему? Не потому ли, что видели что-то, чего не заметила я? Неужели «стул» был единственной возможностью для разговора? И меня было нужно зафиксировать, чтобы я услышала своего друга? Меня. Юрку. Словно огромный кристалл, ситуация поворачивалась ко мне вдруг совсем иной, неожиданной и болезненной гранью. Глаза распахнулись сами. И опять нашли Володькин взгляд. Напряженными и несчастными были серые, так похожие на папкины, глаза.
– Ладька?
Это было сказано в слух. Но почти тут же я замолчала, переглатывая. Лишь взгляда не отвела. Что сказать? Почему ты ушел к ним, Ладька? Тебе, волченку, всегда сторонившемуся людей, понадобилась стая? Понадобились «свои», что поймут всегда? Значит, мы с Юркой перестали быть такими «своими»? Когда это случилось, почему я не заметила? Ты старше… на чуть, на два года, но старше. Может быть, ты просто – вырос? Последнее время мы с Юркой все чаще оказывались вместе. Мы по одну сторону вопроса, а ты – по другую. Мы по одну сторону игры, а ты… в стороне. Наблюдаешь снисходительно. Не хочешь или стесняешься дурачится, валяться в куче осенних листьях или сугробе. Хотя это часто делают и куда более старшие!
– Ладь?
Как давно я не произносила именно это имя. Потому что и ты давно не звал Юлой? Потому что случайные касания ладоней вдруг стали отдаваться слабыми ударами тока? Потому что ты стал странно смотреть на нашу с Юркой борьбу, и напрочь отказывался ходить, взявшись за руки, втроем? Как мы это делали всегда, с самого детства?
Я молча обвела глазами стоявших. Долго-долго смотрела в глаза Геннадичу. Тот бой на сцене. И мой выход – в его финале. Чего хотел ты для своего воспитанника? Победы? И приза в конце – в виде вдруг все осознавшей девчонки? Ой, дураааак…
– Ладька, ты дурак! – закончила я вовсе не так, как собиралась. – Ты вообще идиот, что ты себе напридумывал?
«Ты и вы все!» – это уже досказал мой гневный взгляд – по кругу, как и только что. Я дернулась на стуле, и потребовала:
– А ну-ка, развяжи меня! И…
– …И пойдем от сюда.
Это тихо и спокойно потребовал Юрка, что неожиданным прыжком через рампу оказался на сцене. Встал за моей спиной, растолкав собравшихся. Даже не встал, а присел. Кажется, зубами, неумело, развязывая узел. Отплевываясь потом:
– Володька, давай. Забираем Юльку, и пошли. Ну на фиг такие игры! – он говорил тихо и мрачно. И все молчали. Все, кто был во круг.
Володька шагнул. Деревянно как-то смотал с меня веревку. Он молчал – лишь дергались губы. И я с отчаяньем понимала – он не пойдет. Мы уйдем, а он останется. Что-то было не так. Ну не говорить же: «Вы мне нужны оба, как были всегда – оба. Рядом. Вы мои друзья! да, по какой-то случайно случайности, по нелепости какой-то я девочка, а не мальчишка, но что это меняет? Ничего! Не хочу, чтобы меняло! Не сейчас еще! Может, потом – не скоро. А сейчас – мы же вместе? Ну, мы должны быть вместе!» Это рвалось с губ, этим плакало сердце. Но я не могла этого сказать – мои мысли превратились бы в слишком правильные, «книжные», слова. Особенно прозвучав на этой сцене, под светом софитов. Они умерли б, едва прозвучав. Стали б ложью. И я молчала. Может, еще и потому, что к горлу подступали слезы. И только встав со стула, нашла слова. Может, и вовсе не те. Но уж какие нашлись:
– Он бы не испугался, – я кивнула, подбородком показывая на Юрку, а потом на стул. – Володька, он бы не испугался, веришь?
И Юрка вдруг сел на стул. Молча протянул Володьке веревку, глядя в глаза. Без вызова глядя, лишь с желанием все это поскорее закончить. И уйти уже. Остаться втроем.
– Я могу. Если хочешь – пожалуйста.
Молчаливо разошлись, ушли со сцены, актеры театра «Предел». Лишь несколько человек стояли за Володькиной спиной. Может быть, те, кто был тут с ним чаще других? И Геннадич. Но он тоже молчал. Не мешал нам. А чего мешать? Мы и сами все прекрасно запутаем и сломаем. Опять все шло не так. Я это чувствовала. Но как нужно – не знала. И почти совсем забыла, что тут папка. Хотя запах табака и продолжал выдавать его присутствие. Но он напомнил о себе сам. И когда только успел дойти до той «закулисной» дверки? Ни кем не замеченный. Но так или иначе – вышел именно из-за кулис. Неожиданно для всех.
Мне послышалось, что тонко прошелестели-прозвенели колечки кольчуги на сцене. Скрипнули доски под тяжестью шага. Серые глаза вмиг схватившие все, что есть на сцене, чуть сузились. И проступила та самая отрешенность и безразличие, та смесь, поразившая меня когда-то в глазах актеров. Качнувшись, как медведь, папка сделал еще шаг, и почти сразу – третий, чуть смазанный от невероятной скорости подшага. Почти мгновенно оказываясь около нас. На плечо Володьке легла его рука, крепко, но одновременно и успокаивающе сжимая сустав.
– Погодика-сь, парень. Дай-ка мы по-своему стул поваляем. – Он отобрал и выкинул веревку, словно змею. Мне даже успела показаться, что она уползла за кулисы, недовольно шелестя.
Геннадич напрягся, шагнул навстречу молча. Он не звал сюда этого участника спектакля, и теперь ждал объяснений, слов. Да и остальные напряглись. Встали плотней, загородили собой младших. Тут привыкли к простому принципу: «Кто не с нами – тот против нас». Привыкли, что враги все. Весь мир, отчерченный рампой. Вот на сцене – свои. А кто остальные – те «не наши». Угроза. Подавляемая веселой наглостью и вежливым хамством слов. Напором смеющихся глаз. Вызовом свободной пластики движений. Всем тем, что так брало за душу на спектаклях…
Володька стал своим. И потому мы с Юркой были обречены на сегодняшний спектакль. Чтобы или стать своими же, или перейти в разряд врагов уже для всех. И для Володьки тоже.
Только вот что-то пошло не так. Хотя бы то, что папку-то Володька ни как не мог воспринимать врагом. Слишком много лет он возился с нами, уча всему, что знал сам. Володька знал его. И верил ему куда больше, чем Геннадичу. Потому не мог не потянуться навстречу. Как и я. Как и Юрка. То есть все мы оказались едины в движении – на встречу:
– Папка!.
– Дядя Миша!
– Дядя Миша...
Слова прозвучали в унисон – несмотря ни на что, мы трое оставались еще командой. И почти сразу раздалось такое же дружное:
– Не надо!
Потому что Генадич не остановился на одном шаге. Его не предупредил ни взгляд, ни сама манера движений. Столь же уверенный в своей неуязвимости по причине крайней наглости действий, обычно воспринимающейся за силу, как и все актеры театра, он попытался оттеснить отца от Володьки. От стула:
– Уважаемый, Вы срываете репетицию! – неистребимо было желание конфликта в этом человеке.
Я даже зажмурилась на миг. Юрка с Володькой – не знаю. Но все мы хорошо знали, что будет дальше. У папки это на уровне инстинктов, наверно. Подходить к нему вот так, с угрозой, хоть и вежливой – себе дороже.
Словно опять раздался призывный клич “Бэнг” от ударивших о щиты мечей. Шаг - выпад. Ладонь взметнулась вдоль локтя режиссера, на лету собираясь в кулак для удара..._Кулак не вернулся назад - он только подождал двинувшегося к нему тела.
События развивались быстро и театрально. Жаль, зрители оценить этого не могли. Володька сделал шаг и разворот, выворачиваясь из-под руки отца и подставляясь под кулак. Голова наклонена, как у упрямого, собравшегося бодаться бычка. Глаза прищурены и дрожат, кривятся губы. Я дернула его дернула сзади за свитер, заставила отшатнуться. Одновременно режиссер подставил локоть, пытаясь заслонить ученика, и крикнул короткое, яростное:
– Назад! – не то отцу, не то Володьке. не то своей труппе, уже готовой ринуться в драку. Замерли и отшатнулись все. Кроме папки, конечно. Он-то продолжил начатое. Предплечье поднырнуло под локоть – и с силой рванулось обратно, защемляя в зацеп сильных пальцев заднюю сторону шеи режиссера. Сильно, до подавления воли к движению.
В тишине, в блеске злых и тревожных, испуганных и не понимающих глаз, мне нестерпимо захотелось сказать что-то ехидное. И я сказала. Убедительно, как только могла:
– Па, не устраивай драку в детском учреждении...
– Доча, ну разве я дебошир? Я только хочу предложить свой вариант «стула»! Почему нельзя?
Он посмотрел на меня, и в подмигнувших глазах мигнул добрый, теплый огонек. Быстрое движение – и Геннадич оказался сидящим на сцене. Вряд ли это было больно. Но обидно – наверняка.
Взрослый человек сидел, раскинув ноги. Как в дурацком спектакле. И это было не смешно. Ни чуть. Но… Почему-то приятно. А еще – страшно. Любимый папка делал то, что НЕ ДОЛЖНО. Где-то глубоко в нас проведена эта грань. Делящая весь мир на “можно” и «нельзя». «Стул» был за гранью. Но и эта рука на только что молчащем от боли (да, бывает и так), а теперь злой кровью наливающемся человеке была за гранью. Отчетливо – за. Как за гранью этого мира был сейчас и сам папка. Именно – этого мира. Я не раз слышала от него странную, к маме обращенную фразу: «Я не умею жить в миру». И только сейчас поняла ее. Все, что он делал сейчас. подчинялось иной логике. Логике боя.
Несколько секунд... Пара ударов сердца. Столько было надо на узнавание. Строчки аськи и ноута дернулись и смешались, возникнув перед глазами. И губы шевельнулись в уверенном, хотя и ни кому не понятном:
– Руф... – и почуялся на миг горький запах степной полыни.. отголоском того ветра, что трепал волосы Менестреля. И что-то новое родилось в душе. Я пока не знала – что. Вечером будет время все обдумать, рассмотреть, понять. А пока… Пока вмешался до сих пор молчавший Юрка:
– А что за вариант, дядя Миша? – он смотрел любопытно. Да и Володька тоже – я видела. В нем ожило привычное «дядя Миша, научи!». Которое мы с Юркой всегда понимали, и умели отойти в сторону. У нас были отцы. У Ладьки – нет.
– Держись крепче за стульчак... – папка вел себя так, словно ничего не случилось. И нет вокруг злых, напряженных людей. Вовсе не собираясь связывать Юрку, он медленно наклонил стул на себя, держа за спинку. И на мгновение отнял руку. Точно поймав равновесие. Теперь Юрка балансировал на двух ножках.
– Теперь решай: остаться там, на четырех ногах, или ощутить полет, пусть и короткий?
После того как Юрка опустил подбородок на грудь, усилия даже не требовалось – центр равновесия покачнулся и он завалился назад.
Полет был – меньше секунды. Но с пола смотрели на нас совершенно восторженные, широко распахнутые глаза:
– Еще!!!
– И я!!! – вскинулся Володька. Но папка опять взял его за плечо:
– И ты. Но не тут же? Махнули на дачу? – спросил, как у равного. Как ни когда еще не спрашивал у меня. И Володька кивнул ему. И, конечно же, это было лучшей идеей. Как и всегда.
Покинули мы сцену не почтительно. Перепрыгнув через рампу. Все трое… я позволила себе еще одну маленькую театральность – взять друзей за руки. Тоже – как и всегда. И, в прыжке через теплым светом заливающие сцену софиты, переходя из освещенности в загадочный полумрак, я ощущала спиной взгляд отряхивающегося, молчащего Геннадича. Может быть, он хотел как лучше. Может быть, он пытался помочь Володьке. Может быть. Но есть вещи, которые убивает лишний свет. А может, и лишняя «досказанность» тоже. Дружба – одна из таких вещей. Невольные участники и зрители сегодняшнего «спектакля» видели лишь блеснувшую под светом грань нашего треугольника. И совсем забыли в своей воинствующей правоте о том, что эта грань – не единственная. Что есть и другие. И, пересекаясь, они рождают новое пространство. То, что только для нас троих. И всем остальным в нем делать не чего. И уж совсем не надо входить в него, не стучась.

[Nita]

Эпилог
Что осталось рассказать мне в этой истории? Только то, почему вернулся Юрка. Сама я не видела этого, но он рассказал потом. На даче, когда все мы не раз свалились на пол вместе со стулом, и папка, наконец, ушел раздувать самовар. И Володька – вместе с ним. Учиться. Может, он просто понял, наконец, что иногда может быть нужно поговорить вдвоем. И нам с Юркой. Юрке с ним. Или... Нам с ним. Всякое бывает. Даже в одном пространстве.
– Юр? – я стояла у окна, глядя на капли дождя. И боялась повернуться. – Юрка? Почему ты вернулся?
Он был вправе обидеться на меня за тот подставной звонок. Но не стал. Сказал просто:
– Я встретил твоего отца. Точней, врезался в него. Возле той аллейки, помнишь? Ты ее всегда боялась…
Я слушала. И пыталась представить себе, как это все было. Представить так, словно видела сама. Словно прожила вместе с ними…
Юрка был, конечно, удивлен. И нападением Володьки, и хлестанувшей по нервам музыкой, и неожиданно пришедшим чувством танца, слияния с партнером. И моим появлением на сцене… А тут еще мамин звонок.. Каша в его голове царила страшная. Но он старался не думать. Потом разберётся. А сейчас – нырнуть в ту аллейку, что так пугала Юльку в первых классах, из неё - на троллейбус. А от остановки и до дома рукой подать.
А в это время папка выходил из той самой аллейки и бодрым, походным шагом следовал к школьному крыльцу. Точно так же, как следовал своему принципу: не опаздывать, не спешить, а все делать вовремя. И поднял свою руку именно тогда, когда Юрка его заметил.
– Здорово, Юра! Куда спешим?
– Дядя Миша? – притормозил Юрка свой стремительный бег. Остановился, пританцовывая, - Да я тут... Домой. Мама.. – он коснулся телефона через карман: – А Вы... чего тут?
Сдвинув черную вязанную шапочку на лоб, дядя Миша почесал затылок. И снова вернул на макушку шапочку. И, помятуя о том, что лучше, чем кувалдой в лоб, человека можно ошарашить правдой, сказанной туда же, он негромко пробасил:
– Вот скорее всего на это твое «тут» я и иду... Кстати, домой можешь не спешить – это Юля попросила твою маму позвонить тебе.
И, не давая парню осмыслить сказанное и опомниться, мягко и крепко обнял его за плечи. А дальше, развернув к школе, пошел туда же, куда изначально и собирался. Только теперь в компании Юрки.
– Юля знала, что мама заболела? – совсем застопорилось у Юрки соображение. Он ничего не понимал, но послушно пошел обратно. – А... Вы куда? То есть... Мы - куда?
– Куда идем мы с... Мда... Большой-большой секрет! – нараспев, подражая одному весьма непоседливому медведю, ответил папка. – Наверное, туда, где сейчас находится Юля... – переходя на ворчание, он распахнул перед Юркой дверь. – И, наверное, мы ее оттуда заберем...
Юрка шагнул было в зал, но почти сразу отшатнулся. Впечатался в дядю Мишу спиной. Широко открытыми глазами смотрел он на происходившее на сцене:
– Что это? Зачем они... так? – он помотал головой в недоумении, верхняя губа брезгливо вздернулась: – Это игра? Или что? Нет, там же Володька! Значит – игра?

– А вот я понял все с одного взгляда…
Я вздрогнула. Юркин рассказ, что сам вставал перед глазами, прервал папкин бас. Они вернулись с Володькой и самоваром. Самовар папка тащил на вытянутых руках, и часто отдувался из-под усов. Смешно так.
– Что такое «стул» я знаю прекрасно. Когда падаешь навзничь вместе со стулом. Только сам и обязательно – без посторонней помощи. Что бы научиться сбрасывать внутреннюю зажатость и скованность. Но то, что происходило на сцене, на тот стул из давнего армейского прошлого похоже не было. Скорее было антиподом – ведь привязанный к стулу как бы терял свою волю. Терял себя...
Он глянул на Володьку. Но продолжать не стал. Недосказанность – иногда это то, что не дает прерваться верной мысли в нравоучение. Сейчас мне казалось так…
– А кто такой Руф? – Володька был серьезен. Он все еще решал какой-то старый спор.. с самим собой. – Ты на сцене сказала «Руф». Помнишь?
Я молча улыбнулась, и посмотрела на папку очень-очень жалобно. Умоляюще просто. Это был тот вопрос, который уводил нашу троицу в чужое пространство. Пространство моего отца. И сейчас мне уже не казалось странным, что туда нельзя войти без стука.
Папка крякнул, ставя самовар на стол. Потом махнул рукой:
– Доча, тащи сюда ноут. Чего уж там…
И я радостно убежала искать, куда он его бросил. Я знала, что сейчас для нас заново родится сказка… или – быль? Не так важно. Важно – для нас. И еще я знала. Точно знала. Не раз во время этой сказки Юрка и Володькак как бы случайно столкнутся локтями – чтобы ощутить друг друга. Я просто видела это. Я верила в это.
А пока… пока я предвкушала, как мы будем пить чай под уютное шуршание дождя и треск дров в камине. И как будет разносится по комнате уютный бас, когда папка станет читать – неторопливо, вслух, останавливаясь иногда. чтобы глотнуть чаю:
«Уж и не помнил Руф, с чего началась стычка в таверне. Но как бы то ни было – сейчас напротив него стоял не уступавший воеводе по крепости и размерам мужичок. Холодный и колючий ответный взгляд в глаза, сжатые до побелевших костяшек кулаки. Хотя какой он противник для Руфа?
А вокруг улюлюкала и гикала разгоряченная медовухой и близостью бранной потехи толпа. Ожидавшая от обоих нечто большее, чем просто бой на кулачках.
Мужичок поддался на раззадоривающие крики и первым шагнул к воеводе, замахиваясь кулаком и целя про меж глаз. Руф лишь довольно ощерился — решая не потакать настрою толпы сладостно поиздеваться над проигравшим, он решил, что бой будет скоротечным.
Вжимая голову в плечи и наклонив корпус, воевода шагнул навстречу противнику. Двигаясь, будто обходя мужичка. Тот еще не успел опустить руку, а кулак Руфа уже с силой ткнулся ему в подмышку. И тут же, надавливая коленом на сгиб ноги мужичка вниз и распрямляясь в корпусе, воевода распрямившейся резко пружиной послал локоть тому в челюсть. Все, бой выигран.
Но оставлять недавнего супостата на потеху распоясавшейся толпе он не собирался. Руф просто выиграл бой, а втаптывать поверженного дальше в грязь было выше его разумения. И, похлопав по щекам нокаутированного и пару раз ткнув его в плечо, он подал ему руку:
– Подымайся! Пошутковали – да и хватит. Обиду кулаками выбили, а теперича пойдем подружкуемся...»

А еще я почему-то знала, что папка больше не будет плотно закрывать дверь своей комнаты, когда сидит за ноутбуком. И, может быть, это станет важным. Для мамы. Для меня. Для нас.


***
…Дверь была приоткрыта, словно створка ракушки. Или словно в доме жила кошка, и она только что выскользнула из комнаты. В щель пробивался неяркий свет включенного ноутбука. Дядя Миша долго сидел за столом. На экране мелькали фотографии...
Фотографии друзей, мест, где он успел побывать за годы службы. Изредка серыми облачками проносились фотографии, сделанные в боевых действиях. Почти вся жизнь.
Устало щелкнув по клавиатуре, он прекратил мельтешение картинок и открыл файлик. Электронная копия той давней рукописи. Указательный палец на долгие, тянущиеся будто бы в воде, мгновения застыл над клавишей ввода. Но так и не нажал. Чему-то улыбнувшись, дядя Миша отодвинул ноутбук и положил на стол чистый лист. Перьевая ручка двигалась по нему нарочито медленно, вырисовывая ровные ряды почти каллиграфических букв. Буквы причудливой вязью сплетались в слова. Слова выстраивались в дорожки предложений. Утро обозначило себя освещенными восходящим солнцем шторами. Дядя Миша скопировал файл с рукописью на флешку, выключил ноутбук, взял исписанный листок. И, не шумя, вышел из кабинета... А на столе Юльки, спустя минуту, нежились под розовым светом восхода флешка и последний лист рукописи. Лист, на котором уверенным почерком бывшего офицера было написано:
«Колыхнулась трава под очередным порывом ветра у ног воинов сотни Руфа. Кузнечики испуганно застрекотали и смолкли. Сотня и двадцать лучников. И пять сотен варваров впереди. Руф повернул голову, подмигнул стоящему рядом менестрелю весело и безшабашно. И накинул варбуд на голову.
– Фаеее! – раздался уже знакомый боевой клич над когортами. И воевода лишь чуть отшагнул в сторону, оставляя менестреля за своим правым плечом. И взлетела вверх острие сабли, пытаясь вонзиться в жаркий, оплывавший по краям, диск июльского солнца. - Бэнг!»

[Nita]

Первая часть на этом была закончена. То есть... мы тогда просто думали, что все дописали. Но Руф продолжал жить - моему соавтору все так же "приходили" в голову отрывки из его жизни. Постепенно и он, и Менестрель, перекочевали в ролевые чаты, встретились уже в мире игры. И начала складываться, развиваться их история.
Юлька же продолжала жить во мне. Не ощутила я некой точки в ее отношениях с отцом, что ли... словно незакончили они разговор. И через год, из игр и асечных разговоров, из моих воспоминаний о пресс-центре, куда ходила в детстве и об отделении журналистики, которым руководила уже сама, совершенно неожиданно для нас с соавтором... возникло продолжение. Вторая часть "Воеводы". Но только собрав куски в уже связанный тест я поняла, что написала ее от третьего лица. А не от первого, как начало.

[Nita]

ВОЕВОДА. ПОИСК ПУТИ

Прежде, чем войти, подумай…
Стремительно взбежав по лестнице, Юлька на несколько мгновений притормозила у самой двери. Обычная была дверь, из светлого дерева, имевшая ничего никому не говорящую, да еще и затертую, циферку «26». Стандартная. Была. Точней, была бы. Потому что всякое представление о стандартности разом улетучивалось из головы, стоило прочесть висевшие на двери вкривь и вкось объявления: «Без идей не входить!», «Хорошее настроение приносить с собой!», «Ни дня без строчки!» И даже: «Прежде, чем войти, – подумай, нужен ли ты здесь?»
Прочитав в первый раз такое, Юлька оторопела и очень сильно задумалась: а правда, она там, за этой дверью, вообще-то нужна? И все же дернула ручку, заглядывая. Потому что как раз из странного кабинета, будоража душу, раздались сдержанные гитарные аккорды.
Помнится, синий и полосатый слон из известного всем мультика про Колобков терял волю при звуках флейты. Юлька тоже лишалась ее начисто, стоило только краем уха услышать, что кто-то перебирает струны. Но ведь тогда не только перебирали! Не очень-то стройно и чисто, совсем негромко, но как-то слаженно несколько голосов начали песню:
Нет холода в доме, пока есть вода и заварка,
Пока для гостей ни того, ни другого не жалко.
Копи, не копи, все равно не успеешь потратить…
Нам – хватит!
Отведав вина – не считать на лозе виноградин.
Смотреть на огонь – просто так, не чего-то там ради.
Подальше от тех, о которых забудем – как звать их...
Нам – хватит!
И все мы поймем, помогая подняться уставшим.
К чему нам кроить и делиться на «наших» и «ваших»?
Пускай по счетам нам никто ничего не оплатит.
Нам – хватит!
Нам хватит всего, нам всего понемногу досталось.
Еще бы хоть самую малость, да лень и усталость.
О чем промолчим на последнем, на главном закате?
Нам – хватит!
Юлька, замерев, слушала эту песню, и даже нос засунула в дверную щелку. И вот на последнем «хватит!» ее решительно втолкнули внутрь:
– Игорь, опять ты свою писанину на дверь нацепил! – зарокотал над ухом веселый бас, разгоняя не только былую тишину, но и сам полумрак комнаты, кажется. Стало светлей, потому что как раз в этот момент зашипела, чиркнув, спичка, и загорелась на столе очередная свеча. Но Юльке показалось – посветлело не от свечи, а от улыбок, от того, как все потянулись к вошедшему. – Говорил ведь: не вешай! Всех гостей распугаешь!
– Змей! Ну, наконец-то... сколь ждать тебя можно?
– Змей! Ты к чаю принес?
– Змей, а в «Креативе» говорят, что номер только в понедельник забрать можно! Позвони им и скажи, что они с дуба упали, мы ж в печать сдали еще неделю назад!
– Цыц, пираты! Прежде всего, вам надо запомнить простую истину. А именно: «Начальство не опаздывает. Начальство задерживается». А потом научиться правильно задавать вопросы и слушать умных людей. Ну, или головами думать. Если говорят, что в понедельник, значит, начальство деньги перевело только вчера. И еще скажите спасибо, что перевело! Грант-то мы с вами опять профукали!
Шагнувший мимо Юльки человек бухнул на стол пакет пряников, и почти сразу дробно застучало – словно камушки посыпались. Это что-то мелкое и крепкое билось о стенки прозрачной вазы-салатницы. «Тростниковый сахар!» – поняла Юлька, вытянув голову. В неровных гранях кристалликов дробились огоньки свечи.
Или точнее – свечей. Они тихонько мерцали повсюду – на столе, на краю тихо шуршащего вентилятором и мирно спящего компьютера, на столах, на подвесных полках. Неяркие звездочки в граненых, забранных цветными стеклышками, фонариках. О Юльке в этой суматохе забыли, и она оглядывалась, переминаясь с ноги на ногу. Понимая, что оставляет на полу неряшливые следы – за окном почти весна, все тает. Смущенно сопела.
Ребят за длинным столом было около десятка. И ее ровесников, и совсем больших – одиннадцатый класс, если не начальные курсы института. Сидели они вперемешку, и, кажется, чувствовали себя друг с другом совершенно по-свойски. А еще ощущалось, что хотя сейчас и чай, отдых, но есть у них всех какое-то общее дело, общая забота. Именно забота – то, что болит в душе. И прежде всего все спешат выяснить об этом, беспокоящем. Потому что пришел, наконец, нужный и знающий человек. Впрочем, к взрослым людям, что становятся центрами ребячьих компаний, Юлька с этой осени относилась насторожено. И была совсем не прочь пока просто помолчать и осмотреться. Но такая возможность была у нее весьма недолго. Обернулся тот, кто до сих пор перебирал тихонько гитарные струны, вплетая в ставший суматошным ритм вечера негромкий мотив. Откинул за спину волосы, собранные в «хвостик», которому позавидовала бы любая девчонка, и бесцеремонно ткнул в Юлькину сторону пальцем:
– Ты.
Воцарилась заинтересованная тишина, а Юлька попятилась, изумленно мигая. Старшеклассник помолчал, выдерживая поистине МХАТовскую паузу, и продолжил, очень довольный собой:
– Ты будешь гостем сегодняшней таверны. Проходи!
Кто-то потянул Юльку за рукав, кто-то пододвинул стул, кто-то катнул через весь стол чашку, которая едва не грохнулась на пол. Юлька машинально остановила ее около края. И ей тут же налили чаю:
– Юная леди! Что привело Вас в эту богами забытую таверну? Поведайте не стесняясь!
Это пророкотал над ее головой басок Змея, и он потеснил остальных, вклинивая еще один стул в тесный круг сидящих. Закряхтел, довольно откидываясь на его спинку. И уже обычным голосом шепнул, чуть склонившись:
– Рассказывай…
«Рассказывай»! Ага. Сказать-то хорошо. А рассказать – как? Юлька отпила глоток чая, закашлялась. Вокруг не обидно засмеялись. Но больше никто не говорил ничего – все ждали. Притихли, рассматривая ее любопытными глазами: «Человек? Какой ты?» И она решилась. Зашуршала пакетом, потом листами, что легли на стол. Закашлялась опять. И никто уже не смеялся. Собралась с мыслями. И заговорила:
– О, досточтимые господа… – первые слова дались с трудом, но попасть «в тон» игре, что шла за этим столом, хотелось. Еще глоток чая, и она встретилась глазами с коротковолосой и черноглазой девушкой. Та чуть улыбалась, переплетая «хвостик» парня с гитарой в косичку. Юлька поспешила добавить: – И дамы… Попалась мне в руки сия древняя рукопись. А точнее фрагменты ее. И любопытство взыграло во мне – уж очень захотелось прочитать все. Целиком…
В общем и целом – так оно и было. Если отрешиться от слов и слушать суть. Осенью папка подарил сказку. Очень редкий подарок в наши дни. И тем более ценный, что героем сказки был, по сути, он сам. Нет, не отставной офицер, прошедший войну, а воевода из «давно минувших дней». Его служба, бои, звон мечей и драки в тавернах. Его друзья и его враги. Или, что верней, противники. Врагов, как таковых, Юлька не помнила. Наверное, воевода Руф просто молчал о них. Как о чем-то очень своем.
Да, он стал для нее живым. Как ожил и второй герой – девушка-менестрель. И Юльке очень хотелось сказки. Именно сказки, настоящей! Чтобы кто-то кого-то спасал, чтобы нервничать, грызя ногти, и ждать – а чем кончится? Папка же подарил ей россыпь ярких и интересных, но эпизодов. Сюжет за ними лишь угадывался. Она ходила вокруг него кругами, как любопытная кошка. Она канючила и выпрашивала, она просто требовала: допиши! Но он неизменно отшучивался. И лишь один раз сказал серьезно:
– Ты хочешь сказки? Но я-то не ты. Как мне угадать, какую именно сказку просит твое сердце? Пиши. Сама пиши. А я помогу там, где о событиях будет знать только Руф.
Что же, это было справедливо. И она пыталась писать. Но неумелые строчки, которые удавалось настучать на клавишах компа, тут же стирались. Это был не Менестрель. Это был не Руф. Это вообще не хотело оживать, хоть плачь, хоть головой бейся о клавиатуру – строчки оставались мертвыми.

Помучавшись так до февраля, Юлька вдруг увидела в газете, под ехидной и умной заметкой про школьные советы, подпись: «Игорь Ильин, член детской литературной студии «Стрела».
Выяснить же, что литературная студия «Стрела» находится в бывшем дворце пионеров (а ныне Дворце творчества юных), не представляло никакой проблемы. Гораздо сложней было решиться туда пойти…
И вот повезло же – она попала в студию именно в среду! В тот день, когда неизменно проводилась «Таверна «Печатный пряник». Может, точнее было бы назвать эти посиделки «литературной гостиной», но просто язык не поворачивался! Чай, свечи и эти самые пряники… неизменные смешки: «Печатные пряники – печатному слову!». Гитара и песни. И кто-то в качестве «гостя» таверны. Кто-то, читающий свои стихи, прозу или просто – дневниковые зарисовки. Негромко, при всеобщем внимании. Так же, как читала в тот вечер Юлька:
«– Боев-то тогда и не было – Империя успокоилась, решила полежать в мире в границах своих. А воевода, радуясь такому нежданному отдыху, направил Каурку своего по лугам. Что перекатывали сизо-зеленые волны ковыля неспешным морским бегом по своим бескрайним просторам. Глухо стучал копытами по земле коник воеводин - словно плыл в ковыльной воде лугов. И казалось - воевода один во всем этом зеленом мире. Ветер встречный не стегал загорелое лицо воина, как в бешеном ритме атаки, но мягко поглаживал, принимая его в этот мир без войны.
И едва заметным волноломом пролегла тонкая ниточка тропинки через луга - прямо перед воеводой и конем. По ней и затрусил Каурка. Лишь вдалеке неторопливой мухой ползла по тропинке чья-то фигурка…»
Не такое оно было и длинное – то описание встречи Воеводы и Менестреля, которое она сама для себя наметила как начало сказки. И очень скоро Юлька остановилась, проговорив:
«– От заката до восхода – день один! Помчались вместе по ветру? – протянул воевода широкую ладонь, наклоняясь над передней лукой седла. – А там и на закат посмотрим, али что еще попадется по дороге, путник! Песню твою послушаем да мои рассказы! Идет?»
Подняла глаза. Обвела ими притихших, пока не знакомых ребят. И сказала почти виновато:
– Наверное, они доехали до таверны. – Неловкая улыбка, дальнейшие слова показались совсем игрой. Не примут, засмеют! Но… сил удержаться от них не было: – Может быть, до вашей. Может быть, тут прозвучала песня менестреля. Но какая – я не знаю. И не знаю, почему они решили путешествовать дальше вместе.
Сказала – и замерла. Опустила голову. Но никто не смеялся. Тишина все так же наполняла комнату, словно чай – стакан. Теплая тишина. Лишь гитарные струны позвякивали. И, наконец, опять закряхтел, завозился на своем стуле Змей. Тихо тронул Игоря за плечо. Потянул из его рук гитару, глазами указав на девушку с длинной, совершенно несовременной косой. Почти просительно проговорил только одно слово:
– Оленька?
И та приняла гитару. Покачала на руках, как младенца. Задумалась. Мальчик, чуть старше Юльки, вздернул решительно руку, молча ткнул в сторону компьютера. Змей кивнул. Сухо быстро застучали клавиши. А потом перекрыл этот звук напев гитарных струн. И голос, от которого хотелось заплакать – разом, едва услышав. Сильный и красивый, он словно брал в плен – не шелохнуться:
Запылились тома перелистанных судеб.
Лишь одну из них мне не дано прочитать.
Не сумею солгать, если ночью разбудят:
Я не знаю тебя, не сумею узнать.
Юлька замерла. От песни, как от прикосновения к душе. Это были ее мысли о воеводе, только ее! КАК их сумела угадать эта девушка? И из звука ее голоса, из запаха свечей, из дыхания ребят, сидящих рядом, рождалась у Юльки уверенность – так и было. Вот именно так. Менестрель пела – это. Она вдруг представила себе: как именно это было. Все. До мельчайших деталей. Даже не представила, просто ощутила. Мгновенная картинка, словно воспоминание о когда-то виденном фильме. Юлька зажмурилась, пытаясь удержать увиденное, осознать.
И Змей это понял – каким-то чудом. Встал, мягко поднимая ее за плечи. Подтолкнул к компьютеру, стул без спора освободил мальчик, до этой секунды что-то сосредоточенно набиравший. Она опустилась на согретый им стул, и мир перестал существовать. Где-то, словно за стеклянным куполом, приглушенно звучали голоса «Таверны», опять звенела гитара, слышался смех. А перед ней жил только текст. Несколько строк, что успел набрать мальчишка:
«Это был совсем небольшой трактир. И Руф, распахивая дверь перед девушкой, пророкотал недовольно:
– Добро пожаловать в это Богом забытое место! Надеюсь, хороший ужин и ночлег нам тут все же найдут.
При этих словах приподнял голову странный человек, что спал, казалось, за одним из немногочисленных столиков. На миг Менестреля ожег его взгляд. Странный взгляд. Слишком острый для спящего. Но она не захотела показаться мнительной новому знакомому. Да и чего бояться, пока он с ней? Такой большой и надежный. С кучей опасного железа. Глупости какие! Вечер обещал быть спокойным. Уже смеркалось. И на столах оплывали свечи, даря пьяному от запаха разнотравья, что врывался в окна, воздуху, еще и запах воска. Теплый и уютный…»
Юлька переглотнула, посидела молча… и принялась выстукивать. Пальцы не успевали за мыслью, и как не развалилась на кнопки несчастная клавиатура – совершенно непонятно. А потом сытым шмелем зажужжал принтер, и в ее руках оказался тепленький лист, пахнущий озоном. Строчки занимали меньше половинки этого листа, но Юлька улыбалась, как победитель. И опять все стихло. И опять настало время читать. Но теперь она не стеснялась. Она знала, что, выслушав, они помогут и подправят. И что папке она принесет готовый кусок сказки – такой, на который он захочет ответить. Руф захочет. Не может не захотеть.
Да, так оно и вышло. Ее слушали опять в тишине. А потом толкались у компа, плотно притеревшись друг к другу плечами. Выверяя каждое слово, пытаясь сделать так, чтобы то, что почувствовала она, сидя тут, ощутил и дядя Миша – по ту сторону экрана. Ощутил и захотел ответить. Интернет в студии был, так что письмо кинули сразу. А потом опять были песни и чай. Никто ни капельки не показывал нетерпения, но оно все равно звенело в комнате, как натянутая струна. И, наконец, дежурный, сидевший у компа, обрадовано заклацал мышкой, копируя ответ и сохраняя. А потом – опять довольное жужжание принтера. И еще один теплый листок. И снова – тишина. Дядя Миша ответил. Он не стал ничего писать отдельно, но вплел в их текст кусочки рассказа воеводы. Именно то, чего и не хватало:
«Вечер и стал спокойным. За временем еды пришло время чая. А вместе с ним и время рассказов. Время песен. Две души шепотом открывались друг перед другом, становясь все понятней. И каждое слово подтверждало – да, они не ошиблись. Странным, непостижимым образом они, совершенно разные, о многом думали одинаково. Ей хотелось смеяться его шуткам, а серьезные слова рождали в душе отзыв-толчок. Хотелось ответить. И все чаще она брала в руки лютню. И все теплей становилось на сердце. И все чаще улыбались привыкшие быть плотно сжатыми губы. Давно настала ночь, и слова вдруг стали приобретать какой-то особый смысл, понятный только сердцу. Они забыли совсем о том странном мужичке, что спал, упав головой на локоть столе. Тем более, что Руф и не видел его глаз. Ну, перебрал человек. Ну, спит. С кем не бывает? Плавились, догорая, свечи. Сгущался полумрак, но их глазам уже не нужно было видеть друг друга. Они говорили так, как можно говорить лишь тогда, когда двое становятся одним – хотя бы ненадолго. Душами говорили. И не было рядом никого, кто бы подсказал – это опасно. Очень, очень опасно показывать свою душу, если ее может увидеть кто-то третий.
Было давно пора спать. Но опять и опять звенела лютня, и песня сменяла песню. Опять и опять слышался негромкий басок воеводы. И то, что пела она, находило те точки его сердца, что так и остались не защищенными. Не закрытыми броней. Ведь даже у дракона есть места, где чешуйки растут неплотно! И эти прикосновения, легкие, словно от кошачьей лапки, рождали в нем желание говорить, рассказывать, вспоминать. И то, что рассказывал он, было для нее увлекательней сказок. Но и страшнее самой страшной из них. Совсем иная жизнь, отблеск которой порой жил в ее песнях, но которой она не знала! Как же так? Глаза разгорались любопытством, ей самой казалось, что они даже светятся в полумраке, как у кошки, – настолько было интересно.
– Схрон – это хитрая штука! Особенно в степи. Все ровное, как стол, кажется, где тут спрятаться? А есть где! Эту шутку еще скифы придумали. Жил когда-то такой хитрый народ. Выкапываешь яму да ложишься, а поверх кладут специальную сеть, вроде рыбачьей, только с травой вплетенной. Разглядеть засаду, даже вблизи, невозможно – степь кажется глазу единым пятном, а если человек – новичок, то и расстояния «скрадываются». Кажется близко – а идти не один час! Кажется, что далече – а оно вот тут, рукой подать! Поэтому когда из-под земли в полуметре от физиономии выскакивает вооруженный человек, то даже подготовленный воин сначала теряется…
– Пластуны очень ценные люди. Двигаются бесшумно, и могут близехонько подобраться к самому чуткому противнику. Ползком обычно, да и в засадах часами могут лежать, распластавшись на земле. Потому вот и «пластуны». Их и птицы не всегда чуют, а они сами видят и слышат все. Стрелять могут, не поднимая головы, просто на хруст от неосторожного шага. Крики зверей и полет да посвист птиц понимают, следы читают как открытую книгу. Неистощимы по части придумки ловушек. Выжить могут где угодно: зимой костер в дупле дерева разведут, да и переночуют легко там, где другой замерзнет насмерть! Девиз у них интересный: «Лисий хвост, пасть волчья». Вот такие они, хитрые да безжалостные. Появляются неожиданно и одним коротким ударом могут уничтожить врага. Словно молния…
Однако все имеет свой конец. И глянув в окно, на светлеющее небо, воевода пристукнул по столу ладонью:
– Разболтался я. А, однако, пора спать! Иначе выболтаю все и разом, во мне не останется загадок, и ты заскучаешь, улетишь искать иного общества, словно любопытная птаха.
Лукавая и мягкая улыбка. Он шутил, конечно. Но она осталась серьезной. Тронула опять струны лютни. Тихонько запела – даже словно бы просто заговорила. Выговаривая, а не выпевая то, понимание чего пришло само собой:
Запылились тома перелистанных судеб.
Лишь одну из них мне не дано прочитать.
Не сумею солгать, если ночью разбудят:
Я не знаю тебя, не сумею узнать…
Голос становился мягче и чище – постепенно. И теперь она уже именно пела. Не громко, со странной грустью. Словно боги позволили ей подвести итог этому странному знакомству вот сейчас – в самом его начале. Предсказать: «так и будет». В голосе была и печаль этого знания, и неверие ему, и легкая улыбка, потому что до итога все же предстоял долгий путь. Интересный, не смотря ни на что:
Ни в горячей тоске, ни в раздумьях холодных,
Не найду, не пойму, стало быть - не спасу.
Мне неведом твой путь, одинокий охотник,
Мне тебя не догнать в этом страшном лесу.
Где на каждом шагу то силки, то ловушки
Понаставили те, кто привык убивать,
И тебя каждый миг кто-то держит на мушке,
А твое ремесло - те капканы снимать.
Только раз оглянись - искры выстрелов брызнут,
И нельзя никого за собой увести...
Ты привык рисковать только собственной жизнью,
Потому ты один на безлюдном пути.

А потом струны резко прижала обветренная ладошка:
– Пора спать… – подтвердила и ушла, не оборачиваясь, в свою комнату. Проскрипели ступени лестницы в такт шагам. Она знала, что он сидит, не шевелясь. И тоже не смотрит на нее. Отлично чуя, что что-то осталось недопетым. А песня тихонько продолжалась в душе. Но время этих слов еще не настало:
Что ты дался мне так? И не друг, и не сродник.
Что тебя в мои ночи и дни привело?
Я боюсь за тебя, одинокий охотник.
Я хочу, чтоб тебе, как всегда повезло...

Можно верить в чудеса, но не ждать их. Совсем не ждать. Не быть готовым, что чудо случится с тобой. Но и тогда совсем не хочется потерять то, что уже случилось. Так и вышло, что двое, нечаянно встретившись на дороге, решили продолжить путь вместе… Так и вышло, что третий, вкусивший их беседу, как лакомое яство, тоже решил для себя что-то, пока не ведомое им обоим. Так и вышло, что началась эта история…»

[Nita]

Кляузничайте на здоровье!
С тех пор прошла не одна неделя, и Юлька давно стала в «Стреле» своим человеком. Были уже прочитаны на «Тавернах» все эпизоды про Руфа, и несколько раз складывалась короткая переписка с отцом. Причем не всегда писала Юлька. Но сказка потихоньку рождалась. Например, стало понятно, что Менестрель, хоть и проводил Воеводу до его дома-терема, долго жить на одном месте не смогла – сманили ее дороги. В самую что ни на есть осень, когда улетают из дома птицы… и менестрели.
И, конечно, Юлька недолго ходила на занятия одна. Затащила она в «Стрелу» и Юрку, что втихаря пописывал стихи. Упорно пыталась привести Володьку – но тот уперся, как строптивый козел: не пойду и все! Однако надежды Юлька так и не оставила. Ведь они же «тройка»! Значит, должны быть вместе. А пишет Володечка или нет, значения не имеет. Интересное дело тут находилось всем.
В общем, почти каждый день после школы спешила Юлька в красное здание с колоннами. Не слишком интересуясь расписанием занятий и списком групп. Впрочем, так поступали многие, и Змей, руководитель этой свободолюбивой компании, никогда не ругался. Что на самом деле его зовут так же, как папку, – Михаил, Юлька узнала далеко не в первый день. А отчества не знала и до сих пор.
Но сколько бы раз не приходила девочка сюда, всегда останавливалась на миг, читая объявления, что продолжал вывешивать неутомимый Игорь. Это стало хорошей приметой. Вот и сейчас – прочитала, значит, можно войти. И Юлька решительно толкнула дверь.

Кроме Игоря, еще никого не было. А он лишь угукнул в ответ на ее «Трям!», даже не оборачиваясь: верстал очередной номер межшкольной газеты, и, кажется, что-то не ладилось. Ну, Змей придет и разберется. Юлька же пока на верстку «Меты» смотрела со страхом и в дебри этого процесса не лезла. Название «МЕТА» было хитрым сокращением от «МЕжшкольной газеТЫ», идеей Игоря. Он говорил, что приставка «мета» очень многозначна, и одно из ее значений – «то, что за». За пределами. Школы, уроков, скучной и серой жизни. И газета с одинаковым удовольствием публиковала интересные сведения по истории, которые обычно не даются на уроках, и рассказы о фестивалях фолка и рока. Да и вообще – все. Совершенно все, что казалось интересным ее редакции. Сегодня, например, Змей обещал принести такую информацию о прототипе Карлсона, от которой «все попадают». Юльке было очень интересно, с кого же писался забавный и самоуверенный человечек с пропеллером, и она ждала занятий с известной долей нетерпения.
Но пришла девчонка как всегда раньше всех. И оставшийся час следовало чем-то занять. Для начала Юлька помыла чашки, оставшиеся после «Таверны», и поставила чайник – и для уюта, и наверняка кто-то захочет глотнуть горячего. А пока он по-домашнему сопел, закипая, взяла полистать «Кляузник».
Эта тетрадь была роскошной. Коленкоровая обложка кое-где прожжена, название написано акрилом под «позолоту», а куча надписей кроме него – чем попало и о чем придется. От «Васька – дурак!» до «Мойте руки перед статьей!». Сюда записывались шуточные и серьезные объявления, кляузы друг на друга, ехидные репортажи с занятий и вообще все, что угодно. Многие записи образовывали цепочки, начиная с «Кляуза на…» и заканчивая «Ответом на ответ ответившего ответу на кляузу №..». Юлька тоже с удовольствием вплетала в общую переписку свою пару строк, хотя пока особо ехидничать и стеснялась. Но сейчас, прочитав: «Кляуза на гитару! Она не настраивается!!!», не выдержала. И написала: «Это не гитара не настраивается! Это руки (и уши!) у кляузника такие!» Потом посмеялась, прочитав:
№40 Кляуза!
Игорь Ильин, 1995 г. рождения, неправильно обрезал «Берег» и хочет его неправильно расположить!
В чем подписуюсь: доброжелатель.
№41 Опровержение кляузы.
Все это ложь и клевета! Я утверждаю обратное! Обрезал «Берег» я замечательно и расположил фотки просто великолепно! А доброжелателю я наклепаю морду (личико).
О. Ильин, (гроза доброжелателей)
Речь в кляузах шла о фоторепортаже с концерта детского КСП «Берег», который должен был выйти в этом номере «Меты». Юлька хихикнула и оглянулась на Игоря. Тот, хоть в «Кляузнике» и отписался, а фоторепортаж все же сидел и переверстывал. Она глянула на часики. До общего схода оставалось полчасика, и можно было с удовольствием засесть за второй комп – почитать очередную переписку с собственным папой и попробовать «слепить» из нее продолжение «Воеводы». Вскоре девочка увлеченно стучала по клавишам, не видя и не слыша ничего вокруг:

«Это решение пришло случайно. Просто – сердце пропустило удар, и она поняла: пора. И причины-то никакой не было. То есть совершенно. Подумаешь, началась пурга, и болели настеганные ветром щеки. И сапожки были полны снега, ноги промокли и заледенели так, что каждый шаг давался с трудом. И не гнулись пальцы, даже кольцо в двери удалось подцепить не сразу. А уж постучать им вообще мука мученическая оказалась. И ничего не осталось в мире, кроме мельтешения белых кусачих пчел, мелких и ледяных. И вот тут-то, в какой-то миг, она вдруг и ощутила жажду тепла. И настолько, что отчетливо почудилось вдруг – вот сейчас откроется дверь, и можно будет просто упасть в теплые руки, уткнуться носом в рубашку у ворота, вдохнуть родной запах... и ни о чем уже не думать. Стать маленькой. Ненадолго. На час или два. А может и на пару минут. Позволить себя согревать и растирать, поить горячим и заматывать в кусачий шерстяной платок... Иллюзия была настолько сильной, что она даже качнулась навстречу тому, кто открыл дверь. Но слова:
– И что же привело юную леди в этот забытый богом трактир? – резко вернули ее к реальности. Хотя и показались смутно знакомыми…
Пришлось прокашляться, возвращая замершему горлу способность говорить. Но все уже было неважно. Ни слова, ни странная, слишком мягкая улыбка пропустившего ее в относительное тепло трактира мужчины. Ничто не могло изменить пришедшего ощущения: она возвращается. Пора. Да, вот так – раньше весны. Не в срок. Но она возвращается. Осталось лишь понять дорогу. То есть просто подумать, как быстрей добраться до знакомого города и ставшего почти домом терема. Они ведь где-то недалеко. Совсем даже рядом.
Ожидая заказанный глинтвейн, девушка подошла к окну. Пальцы в нетерпении сжали подоконник. До сих пор и месяц не казался сроком, и вдруг каждая минута стала отзываться колючей иголочкой у сердца. Билось и пульсировало в ней ожидание встречи… Нетерпеливым весенним ручейком, что, сливаясь с другими, приводит к разливу тишайшей реки. Длинный вздох... и она словно разом подключилась к миру. Всеми нервами. До слияния... она ли влияла на мир.. или мир на нее... но там, за окном, была уже не буря. Раскат грома сотряс маленькое здание, а полосы снега вдруг стали правильными… словно по линеечке отчерченными. Почти струями. Зимняя гроза! Явление редчайшее и захватывающее. И столь же нетерпеливое, как ее желание встречи. Она впечаталась лбом в лед стекла и видела сейчас лишь снег и свои глаза. Тревогу и радость в них. Мир был одним целым с ней, бесконечность расстояний перестала иметь значение. Где-то там, в резном деревянном тереме, так же стискивал подоконник, глядя на грозу, совсем другой человек. Еще не знающий, что она возвращается. Но не смогший не ощутить тот же внезапный перебой в ритме сердца. То же ликование предвкушения встречи. Сотни нитей снега соединили их... и время отошло на задний план. Отступило перед пред-решенным. Так – будет. Именно так, как помстилось перед самой дверью. Будет! И – скоро.

Однако в мире были и другие силы. Кроме решения двоих, кроме времени и снега. Вкрадчивым движением плеча коснулась чужая рука. Словно кошачья лапка. На миг, не более. Но ощущение чужого не пропало. Трактирщик стоял за спиной, и любое ее движение сейчас привело бы к прикосновению. Неизбежно. Оставалось замереть и ждать. Ведь что-то ему надо? Значит, не станет стоять молча. Знакомый кураж возник мгновенно, ведь она все еще была слита с грозой. И с тем, другим. Кто жил по ту сторону мятущегося снега. Странным образом эта слитность давала ощущение защиты. Может быть даже и вредное. Ведь друг никак не мог не то что помочь ей, но даже узнать о том, что что-то не так. И все же – она ничего не могла с собой поделать. Страх не приходил. Защищена – и все. Словно в незримую броню закована.
«Не бойся, я с тобой» – слова, что сопроводили несильный тычок ладони в плечо: мол, решила, так иди. Нечего тут торчать. Она засмеялась тогда. Вскинула руку со сжатым кулаком. Отсалютовала. И ушла. Ни разу не оглянувшись. Осень мягко стелила под ноги разноцветный ковер чуть влажной листвы, голову кружил не хуже вина запах дыма, что вился по садам, и усидеть на месте было нельзя – просто невозможно.
Осень, она создана для дороги. Для неспешной ходьбы, для ночевки под все более холодным и высоким небом, для того, чтобы сидеть у костра или смотреть на звезды. Для того, чтобы петь. На свадьбах, на праздниках, на ярмарках. Дирижировать настроением толпы, заставляя внимающих песне грустить или смеяться и становиться чуть-чуть светлее сердцем. Так же, как светлеет мир в ожидании снега. И зима, она тоже создана для дороги. Да-да, хотя не все это понимают. Для чудесных сказок у теплого бока печи, что отражаются восторгом в глазах детей, которых ты видишь первый раз и не увидишь больше никогда. Но будешь знать, помнить, что семечко, заложенное твоей сказкой в их сердца, однажды прорастет – и ты чуточку изменишь мир... А как хорошо идти по хрусткому снегу! А как весело вырядиться скоморохом на празднике середины года и заставлять всех смеяться до колик в животе! А как слушают по корчмам песни! Хоть раз в год ожидая от них не жалостных или похабных событий, а... чуда. Чего-то чистого, как снег.
Дни, недели, месяца – она оставалась верна себе и своему дару. Жила настоящим и не оглядывалась. Не оглядывалась – но помнила. «Не бойся, я с тобой». Всегда помнила. Вскидывая смеющиеся глаза на очередного, кто решил положить руку на плечо, она знала – эта защита читаема во взгляде. Различима так, как если бы она и впрямь была в кольчуге. И чужие руки отбрасывались простым движением плеча. И взгляд, только что искавший ее глаз, смущенно вилял в сторону: «Простите...» Она лишь улыбалась в ответ. Задорно и дерзко. Ощущая себя в такие моменты кошкой. Независимой кошкой, гуляющей где угодно – но всегда могущей вернуться домой. И этим осознанием дома –сильной.
Незримая эта броня помогала и на темных дорогах: уверенный голос и движения, которым научил он, воевода. Нет, боец она была никудышный. Только те, что встречались на пути, не проверяли. Им хватало незаметных взгляду простого горожанина зацепок, чтобы сделать иной вывод. Сделать, и расстаться миром со своей не состоявшейся добычей. Так было всегда. Или почти всегда... Потому что сейчас вот явно выдался совсем иной случай. Он ведь не собирался к ней «приставать» или ее грабить. Он всего-то предложил сделку. И девушке захотелось потереть уши – уж не послышался ли вопрос?
– Хочешь стать моим учеником?
Она мягко и быстро запрокинула голову – это движение оказалось возможным. А ей было нужно увидеть глаза стоящего за спиной. Ну что же, увидела. И подобралась, как зверь перед прыжком. Нет, ничего особенного не было в этих глазах. Ни угрозы, ни мрачности. Только мягкость. И – запредельная самоуверенность. Этот человек ничего не брал силой. Потому что и так не знал отказов.
– Хочешь стать моим учеником? – и голос-то, повторивший вопрос, прозвучал, как у сытого кота. Со скрытыми нотками удовлетворенного мурчания. Без нетерпения. Не торопя. Он был вкрадчив и уверен в себе. Ну что же. Достойному противнику – достойный бой.
– Нет… – коротко, как удар шпаги о шпагу. Но – с обворожительной улыбкой, чтобы не смотрелось вызовом. Взять кружку, и совершенно по-детски присесть, минуя его руку. Оказаться сразу далеко – пара шагов, и между ними стол. А уж как смотрится-то все... просто естественней некуда. Она отхлебнула горячего вина, и осталась довольна собой.
– Разве можно быть в этом уверенной, не зная, кто я? – теперь он стоял к окну спиной и загораживал от нее грозу. Словно поддержки лишал. Знал ли о том? О мистической почти ее связи с неистовством неба?
Еще глоток – и выщелк пальцев. И вспышка грома – после секундного промедления. «Вот так-то...» – смеялись ее глаза. «Вижу или нет – неважно. Гроза – моя». И мужчина склонил молча голову, опираясь широкими ладонями о подоконник. Но улыбка не пропала с его губ, и все таким же мягким остался голос. Он был доволен. Очень. Крайне. Словно она сделала что-то, что лишь укрепило его решение:
– Маленькая леди не любопытна? Или... ей так уж часто встречались маги? И она много знает о них?
– Вообще ничего не знаю. – Совершенно честно, и без малейшего интереса. Только виски похолодели. Маги… «люди, с которыми лучше не встречаться» – вот такой штамп отчетливо был оттиснут в ее сознании. Но боятся? П-фы. Просто оттаявшие ноги ощутили, что они все же мокрые. Холодно стало и неуютно. Однако разговор было бы некрасиво оборвать так быстро. И потому спросила именно то, что он и ожидал от нее: – Ну и.. какие они? Маги?
– Мы никогда не спешим.
Мягкий шаг к ней. Точнее – к столу. И с каждым новым утверждением – новый шаг. Движения кота, решившего поиграть с мышью.
– Мы – терпеливые...
– Мы – наглые...
– Мы умеем менять судьбы...
– И мы редко отпускаем тех, кому предложили ученичество.
На последних словах ладони впечатались в доски стола, и он навис над ней. Без угрозы... но вновь ставя все перед тем же выбором: не шевелиться или прикоснуться. Пока она не шевелилась. Точней – откинулась на спинку стула. Максимально увеличивая расстояние. И улыбнулась прямо во внимательные, выжидающие глаза:
– Надо же... как много у нас общего...
А ведь не соврала. Много. Очень много. Она тоже меняла людей, а значит – и их судьбы. Песнями… сказками. Тоже была и терпеливой, и наглой. Только вот держать рядом с собой насильно никого не собиралась. Обо всем этом можно сказать без слов. Просто взглядом. Предельно открытым и в то же время не слишком-то добрым. Готовым к бою. Хоть она пока и не понимала – зачем магу понадобился самый обычный менестрель?
Взгляд все длился и длился... долгий, слишком долгий. Затягивающий. Еще глоток вина. И спокойное:
– Но у меня ноги промокли. Может, о магах поговорим в другой раз? Комнату. И бочку с горячей водой.
Сухо, спокойно, уверенно прозвучал ее голос. И ставя точку, легли со стуком на стол монеты – придавленные ладонью... и тут же буквально отшвырнутые к нему через стол – резким движением руки. Он помедлил еще миг. И отодвинулся, давая ей встать. Уже не кота, но змею напоминая:
– Хорошо... продолжим позже. Но помните – тот, кто говорил с магом, никогда не поймет и не уловит момент, когда в него начнут прорастать Нити... меняя и готовя. Ты же знаешь, чем платят за ученичество?
Она передернулась, не отвечая на вопрос:
– Ну, Вы же не грибница? – и встала, разворачиваясь. Комнату покажет служанка. А ее задача сейчас – не обернуться. Не обернуться, хотя затылок и сводит от чужого взгляда. Да, она знала – чем. Потерей себя. Отказом от себя – прошлого. От друзей, от интересов, от привязанностей. От всего. Чтобы все новое – с чистого листа. Огромная плата за огромные возможности. Непомерная для нее плата…»

[Nita]

Весенняя сопель
Когда Юлька с трудом вынырнула из текста, часть которого читала впервые, народу собралось уже немало. Кто-то пил чай, кто-то торчал за спиной у Игоря и тыкал пальцем, почти касаясь экрана – в попытке что-то подсказать или доказать. Змей спорил с Мэри, дежурным редактором этого номера «Меты». По правилам, ее слово о материалах, идущих в печать, было решающим:
– Змей, я тебе и так могу сказать, какие письма пойдут! «Зачем вы напечатали эту гадость? Мы не хотим знать это о нашей любимой писательнице!»
– Но почему гадость-то? Вот скажи, тебе было интересно прочесть? – Михаил ткнул, не оборачиваясь, в распечатку, что лежала на столе. – Ведь да? И что, прочитав, ты стала хуже относиться к Карлсону или Линдгрен?
– Нет, но… Змей, напряги воображение! Все решат, едва прочитав о национал-социалистической партии, что мы льем грязь на светлый облик…
– Послушай! Вот я был октябренком, пионером, комсомольцем! Причем не «на бумажке» – более чем активно. Ну и много я за это время думал о деле юных ленинцев и о Ленине вообще? Думаю, Линдгрен не в большей степени думала о национал-социализме...
– Нет, это ты послушай! Напишут, что мы путаем «божий дар с яичницей»! И такие исторические факты, даже если и имеют место, ни о чем не говорят! Потому что если рассуждать так, то сказка «Мио, мой Мио» вообще о Гитлере? Хороший материал в весенний номер! Перед днем Победы!
– Да зачем так рассуждать?! И «Карлсон» не о Геринге!
Спор грозил затянуться, а Юльке вот прочитать то, из-за чего сыр-бор разгорелся, было очень интересно. Она качнулась на стуле, дотягиваясь до листков. Пробежала текст глазами и тихо присвистнула. Дааа… Действительно – неожиданно. Змей любил находить такие вот факты, к которым и не сразу поймешь, как относиться-то. Юлька перечитала еще раз:
«Мало кто сейчас знает, что создательница знаменитого "Карлсона" в 30-40-х состояла в ультраправой национал-социалистической партии Швеции (Nationalsocialistiska Arbetarpartiet), аналоге немецкой НСДАП, а сам Карлсон прямо списан со второго человека Третьего Рейха, Германа Геринга, с которым она дружила все 30-40-е, а познакомилась еще в 1925 году, когда он, будучи лётчиком-героем Первой мировой, устраивал авиашоу в Швеции. "Моторчик" Карлсона - намек на Геринга-авиатора. Но все гораздо интереснее. В книгах Астрид Линдгрен их главный герой, Карлсон, постоянно употребляет наиболее расхожие фразы своего прототипа. Знаменитое "Пустяки, дело житейское" - любимая поговорка доброго и полноватого Геринга:) "Я мужчина в самом расцвете сил" - тоже одна из наиболее расхожих фраз этого жизнерадостного и милого весельчака, "ужаса человечества". И ему же, Герману Герингу, принадлежит сама идея о моторчике за спиной, которого ему в жизни так не хватало - именно это он сказал однажды в кругу друзей, в числе которых была и Астрид Линдгрен».
– То, что здесь написано, не делает сказки, которыми я в детстве зачитывался, для меня хуже! – горячился Михаил, и Юлька, вообще-то предпочитавшая молчать, вдруг сказала то, что подумалось. Неожиданно для себя влезла в разговор. Все получилось само собой и впервые в этой компании:
– Для меня тоже. А должно? Не знаю, для меня был основным факт, что вот человек жил. «Не наш», да. Враг, вроде как. Но... вот не будь его – не было бы и Карлсона. Почему везде надо видеть негатив? Это прикосновение к человеку через время. Вот его фразы, вот его характер. И сложись иначе история – может, стал бы и он сам доброй сказкой. Почему нет?
Мэри мгновение молчала, а потом тряхнула короткими своими, антрацитово-черными волосами:
– Хорошо. Вот ты и напишешь «подводку» к этому факту.
Юлька испуганно моргнула – до сих пор она в «Мету» еще ничего не писала! Но заспорить не успела. Потому что Змей решительно хлопнул в ладони:
– Народ, внимание! Объявляю десятидневную готовность к «Весенней сопели»!
Ответом ему был дружный стон. Но Юлька уже знала – ребята лукавят. Всероссийский фестиваль детских и юношеских театров «Капель» тут все любили. Вон сколько фоток по стенам с прошлых годов! А «Сопелью» прозвали потому, что каждый фестиваль проходил для студийцев, как тяжелый грипп. Со слезами, соплями, ломкой и лихорадкой. Шутка ли – посмотреть пять спектаклей в день, после каждого провести пресс-конференцию, потом посидеть на обсуждении жюри, потом набрать материал! А еще же нужны фотки и интервью с жюри и зрителями. Игорю и Змею приходилось тяжелей всех – они ночью верстали «Кулиску» – так называлась маленькая фестивальная газета. И утром зрители получали ее в руки – чтобы почитать о том, куда не успели попасть. А юным актерам и их режиссерам газета помогала увидеть спектакль глазами зрителей, а не только жюри. Причем очень часто точки зрения «профессионалов» и старшеклассников сильно расходились. В фойе над свежим номером возникали стихийные дискуссии, и авторов материалов не раз требовали «на ковер». Или, напротив, искали, чтобы сказать: «Спасибо! Вы поняли даже больше, чем мы хотели сказать!» В таком бешеном ритме проходило пять фестивальных дней. Так что, в общем, и стон тоже понять можно…
Но, простонав, народ занялся подготовкой. Каждый знал сам, что ему делать. А Юлька вновь осталась как бы и ни при чем. Закусила губу. Ничего, скоро все изменится. Поработает она на «Сопели» и тоже будет знать, что делать, когда наступает «десятидневная готовность». А пока… Она оглянулась на светящийся экран компа. Набрать эту самую «подводку», что ли, попробовать? Или уж еще немного повозиться со сказкой?
Змей оглянулся на нее и шагнул ближе. Наклонился, упираясь ладонями в стол:
– Ну, как сказка? Получается? – он спросил это тихо, хотя и не шепотом. Не делая из разговора секрета, но как бы все же отделяя его от общего делового шума в комнате.
Она смущенно кивнула. А потом сказало то, что давно приходило в голову:
– Знаете, это похоже на игру. Или даже на спектакль. Только словами и без сценария. Когда я пишу, мне все время представляется сцена. Не экран, не фильм, не книга с иллюстрациями, а вот именно так.
Змей серьезно кивнул, пробегая глазами текст:
– Ну что ж, тогда фестиваль многое может тебе дать и подсказать. Особенно – обсуждения жюри. Там умные люди, и они говорят умные вещи. А что о спектаклях, а не о том, как писать книгу – так все между собой в чем-то пересекается, а?
Теплая ладонь на мгновение коснулась ее макушки:
– Пиши… – шепнул он, отходя.
И Юлька продолжила обрабатывать текст. «Подводка» подождет. Не потому, что она не важна. А потому, что еще «не созрела» в ней самой, недодумана. А Сказка рвалась на волю, и хотя Юлька лишь соединяла сейчас написанные другими куски (а каждый писал понемногу, если приходило настроение), ей казалось, что делает Сказку именно она:

«Когда через час девушка опять спустилась вниз – мягкая от теплой ванны и согретой около печи одежды, в теплых и толстых шерстяных носках вместо обуви – менестрель же, значит, может позволить себе еще и не такие странности! – мужчина, что назвал себя магом, все еще стоял у окна. Гроза кончилась, и над его плечом висело в мутном ореоле от запотевшего стекла размытое веретенышко месяца. Похожее на глаз огромной хищной кошки. И глаз этот подмигивал Менестрелю. Вероятно, там, в вышине, ветер все еще гнал, перемешивая, снежные тучки. Словно огромные ночные бабочки носились за стеклом тени от крупных снежных хлопьев – неторопливых и тяжелых.
– Ну, какой из меня ученик?
Молчать было неловко, и она постаралась вложить в этот вопрос как можно больше насмешки. И правда, какой? Ученик сказителя – еще куда ни шло. Но мага! Насмешка получилась не очень. Уж слишком благостно она себя ощущала. Подсыхающие волосы кудрявились, а ворот белой мужской рубахи был расстегнут – и позволял ощущать шею тонкой, ведь был больше размера на два, чем нужно. Как и манжеты, да и рукава, – отчего ее кисти были скрыты тканью почти до середины пальцев. И это было приятно. Она вообще очень любила носить мужские рубахи. И как нельзя кстати пришлась чашка чая, что ждала уже на досках стола. Сесть, блаженно вытянув уставшие за долгий путь ноги. И сделать первый, не обжигающий, но согревающий глоток. Поглядывая на стоящего мельком и смея надеяться, что она лично ничуть не играет в его игру, что он ошибся в выборе «жертвы».
– Ответь на свой вопрос сама. – Голос был все тот же. Мягкий, мурчащий. И ласково щурились карие глаза в обрамлении темных ресниц. Он сделал паузу, пока она мигала, соображая, и машинально глотала чай. И напомнил: – Гроза… ударит молния или нет? Для каждой секунды – есть такая вероятность. Что ударит. И не маленькая. Но совместить эту вероятность с щелчком пальцев – это может только маг.
Чашка со стуком опустилась на стол. И округлившиеся глаза впервые стали серьезны. Черт… а ведь он прав. Она никогда не думала об этом, относясь к грозам как к кошкам. Которых можно позвать. С которыми можно поиграть. Но молнии всегда, с самого детства, были послушны ее руке. Как и сила ветра. Как и напор водяных струй ливня.
– Значит, я могу менять реальность?
Она буркнула это, опуская глаза. Неужели – правда? И... что ей теперь с этой правдой делать?
– Быть может… – кошачья мягкость мурчания перекатывалась в голосе. Он играл им, как хороший актер играет мимикой, мышцами лица. – Но, если ты пойдешь со мной, то будешь уметь это точно. И очень хорошо. Управлять и событиями, и людьми. Например, вот так…
Ни тени угрозы не мелькнуло в словах, да и жест был самый безобидный – он просто прокрутил в пальцах невидимую нить. Прокрутил – и потянул на себя. Веретено луны в окне неожиданно начало свое вращение – словно мужчина и впрямь прял пряжу. Или это у нее закружилась голова? Почему стол вдруг больно удалил по щеке? А это, теплое, – это что, кровь? Нет... чай из упавшей почему-то чашки. И чей это голос? Не может быть… слишком быстро вращается комната. Приподняться навстречу – и упасть вновь. Этот стол сошел с ума. Он все время встает на дыбы и стремится ударить. Почему так?
– Руф, стол… дерется. – Сказала? Или лишь шевельнула губами? Не понять. Кружит, кружит снег. Хотя гроза ведь прошла? Значит, сейчас – уже другое сегодня? И она давно ушла из таверны, и вот – дошла? Раз Руф – здесь? Или просто сменила эту самую реальность? Попав не в завтра даже – сразу в послезавтра.
– Дошла… – тихий выдох. И беспокойный сон заменил собой реальность.

Как это ни странно – ей не показалось. И мягкие раскаты баса все же принадлежали именно Руфу. Точнее – Руфу дер рот Шнуррбарту, воеводе полка Штормштадского. Снег в эту ночь таки выполнил несвойственную ему задачу. Связал, а не разделил. И правильно угадала: стоял он у окна, любуясь грозой.
Точней, не стоял. А покачивался, заложив руки за спину, с пятки на носок перед маленьким оконцем. Глядя из уютной, теплой и освещенной свечами светлицы на кружащую снаружи в безудержном танце танцовщицу-пургу. Войска на постое, сам он отдыхает. Токма отдых тот – скучный дюже. И вроде даже не поймешь сразу, чего не хватает... Хотя воевода точно мог назвать одну из причин его скуки – потерявшегося до весны Менестреля.
И в тот же миг содрогнулись слюдяные пластинки. Гроза? Зимой?! Вот это уже было чересчур! Но это было – здорово! Это было то, чего никак нельзя пропустить, просто сидя дома.
Быстрым шагом Руф протопал вниз по лестнице, едва не снеся с петель крепкие двери.
– Коника моего из конюшни! – басовитая буря голоса воеводы пронеслась по терему. Подхватив в сенях овчинную шубу, просто накинул ее на плечи. А на голове уместилась вязаная шапочка, неизменно носимая под варбудом. Когда Руф сходил с крыльца, конюх уже подводил Каурку. Нога безошибочно попала в стремя, и, похожий с виду на медведя, воевода одним движением взлетел на коня. Чуть нагнув голову, будто бодая упругие струи перед собой, он устремился к таверне. К кружке горячего глинтвейна.
Выпрыгнув из темноты перед тусклыми оконцами таверны и едва освещаемым ими ее крыльцом, Руф немедля осадил коня. До коновязи было далеко, и он тут же, соскочив, затянул уздечку на перилах. Ежели тавернщик не глуп будет, то сам поймет, что присмотреть за другом воеводиным будет себе в прибыток. Удар кулаком в дверь, и, впуская впереди себя танцующие снежинки, скрипя половицами пола при каждом шаге, Руф вошел внутрь.
– Хозяин! Сена лучшего моему коню да кружку горячего глинтвейна мне! – Стягивая шапочку, прорычал воевода. – Будешь расторопнее, так за заказ золотишка подкину!
Только скинув шубу на лавку, Руф приметил памятные кудряшки на другом столе. И крякнул от неожиданности. Вроде ж обещалися токма весною повстречаться! Однако ж вот те на... И странно как-то лежит – уткнувшись в стол. А глаза дурные, как голову на его голос подняла. И шепчет...
Рука дотянулась до рукояти сабли под кафтаном, обхватила крепко рифленую поверхность, не дававшую ладони соскользнуть при сильном ударе. А большой палец привычно был вдет в большое кольцо сбоку гарды. Другая рука крепче подхватила нагайку-волкобоя. Если этот поганец опоил Менестреля, то не смердеть ему под солнцем этого мира!
– Слышь, хозяин кружек да тарелок! Шаг в сторону от дивчины, покуда я тебе песью главу твою не снес сталью булатной! – Нарастающий рык рассерженного медведя заставил задрожать стекла в таверне.
События нарастали со скоростью снежного кома, что несется с горы. Но мужчина у окна остался спокоен, лишь руки скрестил на груди, словно закрываясь.
– Неверно думаешь, уважаемый. Я не причинял девочке зла. Травы, яды… это ж все искусственное. Зачем оно тому, кто умеет говорить с душой? Проникать в душу. Нитями перетягивать наиболее уязвимые места. Не принося вреда! Скреплять, латая. Девушка талантлива. Она должна стать магом – у нее большие задатки. А тебе бы лучше отойти в сторону, ты всего лишь помеха на ее пути. Привязка. Зачем сильным привязываться к кому бы то ни было?
«Ага, еще один говорун...», – догадался бесхитростный воевода, выстреливая в сторону мужика тяжелый, свинцовый шлепок волкобоя. И скрывая этим движением выскользнувший из-под левой руки на горизонтальный удар клинок сабли. – «Это ж надо проверить, так ли у них хорошо языки подвешены, что голова, отделенная от тела, говорить продолжает...» – ненароком пришла на ум Руфу сумасбродная идея. Магов он всегда считал никчемными болтунами, полу врушками, полу клоунами.
– Поспешишь – людей насмешишь… – голос, полный насмешки, еще звучал. А вот стоявшего уже не было. Не принял боя. Растаял туманом. Руф же вновь огласил окрестность рыком. Демон ушел от расплаты! И буквально остолбенел, услыхав ворчание от двери:
– Да что ж ты все серчаешь-то, касатик? Надо ж, громогласный какой! – голос был явно старческий, чуть дребезжащий. Он оглянулся. И верно – старушка. Выкатилась из-за двери, как колобок круглая, по причине вороха пуховых платков, что грели немощное тело.
– Ты, бабка, кто? – оторопело поинтересовался воевода.
– Да как же, родной, я ж хозяйка тутошняя. Трактир держу, путников привечаю. Ты эвон коня просил обиходить – так я зараз. В лучшем виде коник-то твой! – прячущиеся в частых морщинах глазки смотрели умно и чуточку заискивающе – накинет ли гость монетку?
Руф только крякнул недоуменно, а пальцы сами нащупали монетку да опустили в подставленную ладонь – темную да сморщенную, словно из сосновой коры резанную. И тут же перевел взгляд на девушку. Да что ж такое, померещилось ему, что ли? Но почему тогда она – так вот? Не то спит, не то в забытьи?
Старушка мелко покивала, вздохнув:
– Худо, видать, с девчонкой-то. Спервась все у оконца стояла, словно ждала кого. А потом вот плащик тока сняла, и сразу на столе уснула – ровно подкошенная. Иль устала сильно, иль кто чары наложил. Тебя что ли, ждала-то? Тогда вот ключики, снеси ее в комнату! Мокрехонька она, ровно мышь из лужи. Застудится, тут и до жара недалече…
Воевода, стараясь не выказать волны нарастающего удивления, звякнул медяком о столешницу.
– Ключ от горницы, горячего чаю туда же, если есть травник под рукою – тоже туда кликай.
Отрывисто посыпались рубленые слова, будто отголоски приказов. Если это навь была, то какую порчу она успела на менестреля навести? Вот те и подался в таверну – грозу за кружечкой глинтвейна переждать. А ведь хорошо, что подался. Словно угадал. Пока сабля занимала с тихим шелестом подобающее место в скромных ножнах, тяжелый взгляд пробежался по кудрявой голове, заснувшей за столом, и отметил цепким взглядом появление нового перстенька.
– Бабушко, ты ж того, со знахарем поторопися... – буркнул напоследок Руф, подхватывая за пояс менестреля и вскидывая ее себе на плечо. И потопал, переваливаясь будто медведь, по лесенке на второй гостиный этаж таверны.
Тельце на плече казалось легким, словно не человека нес, а куклу из хорошо просушенной древесины – а может, просто веса не ощущал, придавленный мыслями да заботами. От рыжеватых волос пахло медом и почему-то сухим пером, как от подушки. А вот и перышко подрагивает у носа Руфа – запуталось в кудряшках. Не то помогала кому-то подушки перебирать, а не то и дурачилась с детишками, кидаясь оными подушками. Сейчас Руф мог только гадать о том, что с ней было день, ночь, час назад. Но уже предвкушал, что скоро узнает все и представит так ярко и так подробно, словно и сам был участником событий. Словно рядом провел длинные месяцы предзимья и зимы. И будет хохотать всласть, слушая в лицах разыгрываемые рассказы... и задумываться над новыми песнями... и понимать беспомощно, что все самое страшное, самое черное, остается невысказанным. Лишь намеком, наметками. Холодные ночи в дороге, неудачные выступления, гнилой помидор, что обидно шлепнул по щеке, чужие пальцы на плече... или, чем черти не шутят, и нож у ребер. Понимать, и тут же забывать о том под напором смеющихся глаз, быстрых веселых слов, всего лицедейства, которым для него и только для него будет превращать она свою жизнь в беззаботную сказку...
– Эх ты, птенец... – вздохнул, не выдержав, скрежетнул ключом в замочной скважине. И, открывая дверь уже, наваливаясь на ту плечом по-медвежьи, дунул на перышко – пусть летит. Конечно, Руф не ждал ответа. Уложить бы ее поскорей, а там уж, может, и травник подоспеет, в себя привести поможет. Но сухие губы шевельнулись. В короткой улыбке. И трех словах-выдохах:
– Зеркала... друг другу...
Он не понял сразу, просто слова показались знакомыми. Его собственными. Сказанными когда-то. Но – когда? И вдруг – ярче вспышки вновь прорезавшей ночь за окном молнии – встала перед глазами картинка. Город, еще не знакомый. И тройка ребят на площади. С коротким выдохом он опустил ее на постель, всмотрелся в лицо. Она ли? Та ли девочка, что встретилась ему когда-то? Похоже, что да. Волосы – так совершенно те же: солнышко тогда путалось в них, зажигая медные блики. Яркое, полуденное.
Воспоминание о двух мальчишках и девочке, что пускали зайчики на площади города лет 6 назад, и которым он помог не поссориться, пронеслось вспышкой – быстро, коротко. Оставив лишь безграничное, но обычное в таких случаях удивление: «Как тесен мир...» да еще понимание: не зря тогда, в степи, она показалась ему знакомой. Руф улыбнулся воспоминаниям и даже как-то успокоился – девушка казалась просто спящей. Ни жара, ни бреда – может, по утру проснется как ни в чем ни бывало, да и все?
Но тут скрипнула дверка, и кто-то деликатно закашлялся у порога, завозился, прежде чем войти, – словно время давал Руфу убрать руку от рыжих кудряшек. «Больно времена ныне стали неспокойные», – подумалось воеводе, пока тот опускал на лежанку менестреля. И очень ненавязчиво скрывая этим движением протянувшуюся к эфесу сабли руку.
– По что на ночь глядя притопал? – напуская в голос максимум суровости, он стал разворачиваться к двери навстречу вошедшему.
– Так травника ж кликал, мил человек? – гость горбился, кутаясь в плащ, и мелко потирал руки. Голова, что больше всего напоминала наполовину облетевший одуванчик, тряслась, а детски голубые глазки, что смотрели из-под набухших век, слезились. В общем, немочь ходячая. Дунь, и будет на полу кучка костей. Почти и без плоти уже, словно старичок загодя начал заботится о том, чтобы оставить смерти как можно меньше работы над своим телом. Кажется, из него б и мумия получилась просто сразу, без подготовки. Ну, максимум пару дней подсушить и без того ссохшееся тельце.
– Вот я травничком и буду... что у нас тут? На что жалуетесь? Ась? – и он воззрился на крепыша-воеводу с вполне обоснованным в наличии жалоб сомнением.
– На что жалуемся, от того и мрем! – рявкнул Руф, обнажая саблю и распахивая кафтан, чтобы представить на обозрение «знахарю» тихо перестукивающийся набор амулетов из дерева и костей животных. Напряжение так и сквозило в каждом его движении.. О нормальном продолжении несуразно начавшегося вечера Руф и не помышлял. – Кто ты есть? И чего немощь из тебя кажет, коли травы знаешь? Нет пока у меня к тебе доверия, мил человек! Ежели человек ты при том... – пробасил воевода, шагом заслоняя лежанку с менестрелем. Кто их знает, тутошних. В воздухе растворяющихся. Может, и этот такой же.
Ответом грозному рыку было мелкое старческое хихиканье. Голова лекаря затряслась так, что было странно – как вообще на ней держатся, не улетают, седые паутинки волос. Знахарь просеменил к кровати, по-птичьи, одним глазом, косясь на грозного воеводу и поблескивающую в полумраке комнаты сталь. Затем, остановившись на безопасном расстоянии, он присмотрелся к девушке. Шея вылезла из шарфа, что был намотан в несколько слоев, и напоминала ощипанного петуха – пупырчатая, с большим кадыком, жилистая и тонкая.
– А Вы поживите с моё, молодой человек! Я бы мальчиком назвал, да обидитесь же. – И лекарь осекся, глаза вдруг прищурились, стали прицельно-жесткими: – Маг…
Рука размашисто, будто не собираясь ощутить препятствие на своем размахе в виде старческой шеи, протянулась вместе с саблей в сторону старичка. Елмань с размаху уперлась о сморщенную кожу, словно встретила гранитную глыбу, а острие чуть зацепило шею. – Где? – вкрадчиво, но не теряя басовитые оттенки, прозвучал голос у знахаря за спиной.
– Ах, нынешняя молодежь! – знахарь не умерил болтливости, но замер, словно и впрямь каменным стал. – Никакой выдержки, никакого почтения к сединам! В мое время... – и он закатил глаза к потолку, словно собираясь там увидеть и деревья, что были выше, и небо более яркое, и отроков, которые почтительны. Но вместо этого лишь повел рукой в сторону лба лежащей плавным движением старого кота:
– В ее снах, где еще быть Ночному охотнику? Магу снов. Ночных видений.
Голос резко вновь сменил интонацию на серьезную, чтобы через секунду уйти в шутовство вновь:
– И уберите уже железку, юноша! Вы же не брадобрей, да и брить у меня, по совести сказать, давно нечего...
Не прислушиваясь к речитативу старца, даже не задевая его мимолетным, похожим на порыв слабого ветерка, движением Руф на обратном оттяге вонзил остриё сабли в потертые половицы. И тяжелая рука в перчатке легла на худощавое левое плечо старика.
– Как убрать, друже?
Минимум слов – максимум смысла. Словно вновь ступил на поле брани. И пусть он не верил в нечисть, но относился к неожиданному точно так же, как и всегда. Как к врагу. Хитрому, сильному и беспощадному.
– Ну, вот слова не мальчика, но мужа! – одобрил странный старичок и шагнул к кровати. Его пальцы быстрыми паучками забегали по спящей, то касаясь пульса, то трогая виски. Потер он и черный камень перстня. Задумчиво пощипал безволосый подбородок, садясь на край постели:
– Что ты хочешь, чтобы я сказал? Путей много, как много и итогов. К какому идти, вот вопрос? Птицу, что хочет улететь, можно окольцевать, чтобы просто следить за ее судьбой. Ей можно подрезать крылья, и она останется. А можно и просто поверить, что вернется... Магу нужна ее душа. Чтобы она поверила ему, чтобы согласилась свою жизнь перечеркнуть. И вот ее-то, душу, он будет приманивать, как дударь птицу. Ждать, пока сама захочет опуститься в руки. Ты можешь пойти в ее сон и попытаться помочь. Можешь разбудить, навсегда оставив мелодию зова жить в ее душе. А можешь просто лечь спать рядом. Обнимая, грея, и веря, что она и сама сделает верный выбор.
Выдернув саблю из пола, отшагнул. И лег, как есть, прям на дощатый пол. Крепко сжимая саблю и нагайку, не сомневаясь, что и во сне сможет найти им применение. К лешему варбуд – голова улеглась на свисавшую с него и распластанную по доскам бармицу. Настороженные, обрамленные сеточками морщин, глаза уставились на знахаря. И как-то совсем уж бесшабашно, весело подмигнули.
– Веди в сон, волхв...
– Расслабься, вояка.
Знакомое уже мелкое хихиканье рассыпалось частым горохом. Зашелестел скидываемый плащ и лег поверх Руфа, укрывая. По полу ощутимо дуло, и, в общем, лишней забота не была. Но и приятной тоже. Запах старости состоит не только из запахов лекарств и немощи. Есть в нем еще одна нотка, щемящая и тонкая, входящая в душу подобно игле. Запах прощания. Словами не описать, но и не забыть, один раз ощутив. Впрочем, через пару вдохов Руф перестал различать любые запахи, кроме одного: приторно-сладко, как подгоревшая слегка карамель, пахла сжигаемая на спиртовке трава. Ее листья ежились, как живые, на медном блюде. На потолке шевелились уродливые тени – словно из детских кошмаров. Мягко закружилась голова, и через накатившую слабость, через дурноту, подступившую к горлу и ватно заложившую уши, Руф услышал:
– Глаза-то закрой…
Удивленно посмотрев на травника, воевода даже чуть приподнял голову. Но поняв смысл сказанных ему слов, устало кивнул и глухим, деревянным и долго звучащим стуком уронил затылок на пол. И тут же закрыл глаза. Пусть и непривычно ему было становиться ведомым в этот момент, но из потаенных запасников воспоминаний приходили образы проводников. Вот один, сгорбленный старичок, ведет дружину через узкую тропку перевала. Где по правому боку дерет поднимающийся с невообразимых низин ветер. Вот крепкий парнишка проводит по невидимой гати в болотах его первую сотню, чтобы успеть выйти врагам в спину... Вот... Сознание закружилось, проваливаясь в темную бездну пред-сна...
Тело наливалось тяжестью, и хотя он еще все слышал и прекрасно ощущал и плащ на себе, и доски пола, пошевелиться уже не мог. Как и открыть глаза. Под закрытыми веками мелькали картинки, как это часто бывает в дреме. Но ярче, четче, а, главное, они не пропадали от неосторожного желания их рассмотреть. Наоборот, приближались и становились реальными. Но чья-то рука трясла за плечо, не давая уснуть. И, в конце концов, картинки ушли, пропали. Остался лишь туман... через него была еле различима стена и приоткрытая дверь в ней. И откуда-то взялось совершенно четкое знание: ему туда. За нее. В сон Менестреля…
Ярко... Слишком ярко и отчетливо, чтобы быть сном. Пальцы рук ощутили и прохладу уже успевшей остыть кожаной обмотки эфеса сабли и рельефное плетение оплетки нагайки. И, нагнув голову, плечом толкнул низкую дверь...».

[Nita]

Дела вечерние
Про сны писал, конечно. Игорь. Да и вообще старичок-знахарь явно был придуман им. Последнее время, кроме любимой «Меты», говорить этот человек мог только на две темы: ролевые игры и Кастанеда с его осознанным сновидением. И если первое было практически всем знакомо и всеми любимо, то второе встречали удивленным молчанием. И рассказы его о том, как можно попадать в сны к другим людям, хоть и завораживали, но лично Юльке казались абсолютной фантастикой. Как непонятными были и зарисовки Ольги о любви. В поведении девушки-менестреля Юлька все чаще ловила именно ее, Оленькино, влияние на Сказку. Самой-то Юльке раньше казалось, что Сказка все же о дружбе. Постепенно, не торопясь, она узнавала обитающих в комнате номер двадцать шесть людей. И все уверенней могла сказать, какие слова кому принадлежат в той общей писанине, что потихоньку рождалась на экране компьютера.
Особенно помогали этому «вечера». Так принято было называть тот час, когда занятия уже официально закончились, но вахтерша еще гремит по лестницам шваброй и ведром и не гонит расходиться. Оставались в комнате только те, кого не ждали срочно домой. То есть из младших лишь Юлька, да иногда Юрик. Опять делался чай, кто-то брал в руки гитару, ведь играли в этой странной студии почти все. Змей смеялся: «Руководитель КСП жалуется мне, что директор считает, что если люди играют на гитаре, они и писать должны. И наоборот…» Да, пели тут много. Но, совершенно не заботясь о том, как это будет звучать. Не пугаясь того, что кто-то сфальшивит или не попадет в такт. Лишь бы души не фальшивили, жили песней. Сливались в ней.
Вот и «вечера» всегда начинались с песен. Пели все вместе что-то любимое, пока заваривался чай, потом болтали, о чем придется. Юлька молчала. Сидела на полу, на набитой шариками подушке, отгороженная от всех углом компьютерного стола, почти незаметная. Иногда кто-то совал ей в руку чай и вкусняшку, и она машинально съедала. И – слушала. Слушала. Слушала. Слушала так же, как говорили и пели они – взахлеб. Впитывала в себя все, как губка. И слова, и мысли, и общий настрой этих вечеров.
Узнавала для себя, что есть на свете книги Кастанеды, что даже сказочную, казалось бы, теорию Великого Кристалла Владислава Крапивина можно рассматривать совершенно серьезно – или пытаться рассматривать так. Что мир наполнен тайнами и загадками, и очень может быть, что и правда – параллельные миры где-то рядом. Что когда мы что-то пишем, мы должны отвечать за каждое слово – и перед собой, и перед теми, кто прочтет. Что можно подписать чужим именем статью, если стесняешься признаться в том, что это именно тебя так восхитили люди, концерт, спектакль. Но никогда – если кого-то критикуешь. Потому что любой бой – только с открытым забралом. Что не важно, ругают газету или хвалят, лишь бы не молчали равнодушно. Потому что «все жанры хороши, кроме скучного».
А потом опомнившаяся вахтерша выгоняла-таки обнаглевших ребят и их дурного руководителя на улицу. И так же все вместе шли «провожаться». Змей боялся поздно, по темноте, отпускать своих воспитанников одних. И потому по самому оптимальному маршруту одного за другим всех разводили по домам. Не просто доводили до подъезда – но ждали, пока плохо различимая фигурка из окна махнет рукой. Один раз такое ожидание на минуту буквально затянулось. Змей переглянулся с Игорем. И оба скользнули в подъезд, дверь которого привычно придерживал са мый младший из ребят, Юрчик – а то с этими домофонами и не войти, если надо быстро. Вскоре послышались громкие голоса, потом шум. А потом из подъезда выбежали трое парней, чуть постарше студийцев. Ошалело глянули на напрягшихся ребят, невнятно сыпанули ругательствами и бегом исчезли. Запыхавшийся Игорь выскочил следом. Убедился, что все в порядке, и молча стал тереть снегом сбитые костяшки кулака. Змей вышел чуть позже – на нем был еще разговор с родителями. А потом… все просто пошли дальше. Без ненужных вопросов и охов-ахов.

Дома Юлька торопливо поглощала горячий ужин, взахлеб и сбивчиво рассказывая родителям о дне. Не только о занятиях, вообще обо всем. Ей вдруг стало дико не хватать времени. Куча дел, и везде – бегом, а то опоздаешь. Жизнь казалась пестрой каруселью, такой интересной, что глаза невольно распахивались широко-широко и начинали светиться, как у кошки. В этом она вполне понимала Менестреля.
А после ужина, разговоров и сделанных уроков оставалось лишь одно: упасть на кровать и уснуть. Мертво. Безо всяких сновидений, что бы о них не рассказывал Игорь. Но перед тем как уснуть, она еще раз прокручивала в голове написанное:

«Последнее ощущение, которое связывало Руфа с миром не-сна – это запах. Тягучий запах той самой травы, так похожий на запах благовоний. Тот всегда казался ему имеющим свой собственный цвет – такой же, как маленькие конусы и палочки, что тлели на специальных подставках. Что-то коричневатое, приглушенное. Притягивающее своей бархатистостью и одновременно отталкивающее странным ощущением болезненности цвета. Запах этот сейчас заполнял сознание, вязкий, словно кисель. И сон как бы «склеивался» им. Вот картинка дернулась, стала не четкой. На миг он ощутил даже собственное тело и доски пола. Но запах усилился, и сон нехотя вернулся, вновь обретая реальность. Не так уж отличавшуюся от того, что было за окном. Снег... Воевода стоял на снегу, слежавшемся и весеннем – сочившемся влагой, стоило только посильней надавить носком сапога. Наверное, именно поэтому фигурка, лежащая на льду, посреди реки (а за дверью оказался именно берег реки), вызвала такой острый толчок тревоги: нельзя же! Лед даже на вид был совсем тонким – стеклянно-прозрачным, голубоватым... и змеились по нему тонкие, не глубокие пока еще трещины.
Руф хлопнул себя по поясу и тихо выругался – обычно наматываемая под него в случаях вылазок веревка на этот раз отсутствовала. Внимательно присматривая за лежащей на льду фигуркой, осторожно стал пробовать ногой прибрежный край ледяного панциря речки. Загодя перехватив с темляка нагайку и начиная расстегивать плащ. И лишь изредка над рекой раздавался зычный голос воеводы:
– Уходи! Уходи, итить душу через коромысло!
Девушка не шевельнулась. Да и не могла. Вмерзшая в лед, она покрывалась им все больше, скрывалась под ледяной коркой, напоминая причудливую прозрачную статую. Таяла, теряла себя, становясь льдом вся... А со спины, с берега, раздался насмешливый голос:
– Недоверие... это ли не лед души? Как ты думаешь, воевода, насколько нужно заморозить ее, чтобы ей стало все равно, есть ли ты на свете? Чтобы перестала тебе верить? Мне вот кажется, хватит и маленькой ледяной иголки в сердце, чтобы она вернулась ко мне сама. Она маг. Прирожденный маг. Редкий маг: меняющая судьбы. Грех такой талант гробить на песни. Кто-то может и станет после них лучше – есть ведь такая вероятность. Но разве это применение дару? А он ведь по капле исходит из нее. Растратит на мелочи, на пустое. Обидно.
Руф, однако, не обернулся. И не шагнул к болтуну, чтобы по-простецки и без затей врезать между глаз. Он просто не обращал внимания на слова мага. Задача «на сейчас» была иной. Есть Менестрель – и он должен ее спасти. Даже если провалится под лед. Но он должен отдать ей частичку своего огня, который соединиться с другими такими же, что щедро одаряли Менестреля в ее скитаниях. И вспыхнет факел, освещающий путь во тьме неуверенности в себе.
Но он поскользнулся на льду, упал. И, стремительно мчась по ледяной дорожке, словно в детстве на санках, успел увидеть, как сон тает. Разлетается на куски, обрывки. Странные они были – отголоски боя. Но боя, которого он не помнил…

Менестрелю же запомнился этот сон иначе. Что и понятно – она попала в него куда раньше. Как попала? Не помнила. Просто вдруг не оказалось ни Руфа, ни таверны, ни горячего чая. Она лежала на замершей реке. Прямо на льду. Раскинув руки и ноги, вмерзая щекой в подтаивающую от дыхания корочку. Тело давно закоченело, стало непослушным, неподвижным. Сколько ж она уже так лежит? И почему очутилась тут? Ведь только что было тепло жилого дома и знакомый, родной голос. И вдруг все закружилось. В который раз за вечер? Почему-то было не сосчитать... не вспомнить, что вообще происходило – этим вечером. Что-то ведь произошло. Хорошее? Или нет? Руф… и чья-то фигура у окна... и чай. Мысли были такими же непослушными, как тело. Замерзшими. Замершими. И ничего не хотелось – только тепла. Постепенно прояснялось зрение. И лед вдруг оказался прозрачным. Там, под ним, струилась живая вода. Колыхала водоросли. Или чьи-то волосы? Рыжие, знакомые… Ей захотелось кричать, но смогла лишь слабо всхлипнуть. Как же так? Он обещал всегда быть рядом! Всегда же! А теперь вот… лежит там, в воде. Совсем как живой. Но лишь «как». И что? Что теперь?! Уже никогда ей не дойти? Не будет тепла дома и рук, не будет рокочущего голоса и медвежье-крепких движений? Слезы проложили во льду тонкую дорожку, горячие. Как и любой ручеек, стремясь к большой воде… а там, подо льдом, все изменилось. И оказалось – Руф просто спал. Нет, не спал – дразнился! Нырнул и притворялся, чтобы ее попугать! Вот веки шевельнулись, открываясь. Улыбнулись глаза. И она ощутила громадное, небывалое облегчение. Жив! Только... почему он уплывает? Она же здесь. Куда он?!
Голос над самым ухом. Вкрадчивый. Тихий.
– Ты же всегда считала себя кошкой. А кошка гуляет сама по себе. Она независима. Зачем тебе друзья? Зачем тебе этот человек? Это не нужно. Есть ты, есть твой дар. И новая жизнь, полная могущества, знаний, больших и интересных дел. Я предлагаю ее тебе!
– В ней нет… – сил хватило лишь шевельнуть губами. Два коротких выдоха.
– Нет его? Но, может быть, его и просто больше нет! Бой, один, второй. Из скольких вернется? И когда случится тот, единственный, из которого не придет? Или просто – приказ. И вот уже конь несет прочь. Куда? Откуда узнаешь это ты, вернувшись через несколько месяцев?
– Найду…
– А и найдешь, так нужна ли? Ну-ка, вспомни? Хоть раз сказал, что нужна?
Вспомнила. Нет. Но…
– Глаза…
– Это которые зеркало души? Думаешь, не врали? Сияя навстречу – не твой ли свет отражали? Ведь ни разу не удержал рядом!
– Держать – привязывать.
– А ты не хочешь быть привязанной? Тогда идем со мной. Я предлагаю свободу…
Чужое дыхание рвалось у второй, еще живой, не замерзшей щеки. Теплое, нетерпеливое, требовательное. Теплое. А мысли путались и плыли. И начинало казаться, что он говорит верно. Большие дела, нужные многим. Разве это не здорово? Разве лучше быть бездомным бродягой, чем уважаемым всеми магом? Разве она не должна развивать свой дар, раз уж он был ей дан свыше? Разве Руфу она нужна?
Девушка вяло дернулась, вырываясь из последних остатков упрямства – и почти сразу поняла, что может. Что если собрать все силы и рвануться – отпустит и лед, и чужое тепло. Только вот кружилась голова. И чужой дом там, под стеклом льда, казался все реальней. И тогда постаралась закричать. На самом деле – в реале. Не во сне. Эхом услышав свой голос – слабо… но уже пришел на помощь запах. Знакомый запах крепкого табака. В пыль разбивая морок. Да какая разница, нужна она воеводе или нет?! Если и нет – он-то ей нужен!
Вот он, тут, пришел! Нужно только вырваться. И она рванулась вновь. Уже зная, что в этом сне – не одна: «Не бойся. Я с тобой…» Слова не услышались, всего лишь подумались. Но это хватило.

Что-то не так пошло у мага, в чем-то очень прав оказался Руф. И просыпались они с Менестрелем оба, разом. Хотя это было трудно. Особенно Менестрелю. Словно из омута выныривала она сквозь кусочки, обрывки снов. Мельтешение образов и звуков. Вспыхивало солнце на острие сабли нестерпимо яркой и колючей белой звездочкой. Вздрагивала земля от барабанного ритма и слаженных шагов сотен ног. Падали, запрокинув острые кадыки, бородатые, щетиной заросшие люди в кольчугах. По-детски удивленно глядели в небо, неуверенно, словно подбитые птицы, взмахнув руками… А то вдруг появлялся начищенный до солнечности бок самовара, и связка баранок колыхалось тяжело, сыто. Или мирно пощипывали траву лошади. Бархатные губы каурого жеребчика объедали с руки сахар… Но какой бы ни была картинка – звук оставался одним и тем же. Надрывно, срываясь, знакомый голос повторял и повторял: «Уходи! Уходи!!! Ты слышишь? Уходи! Да уходи же!» И столько было в нем ярости, что горло опять перехватило от слабых, сонных всхлипов: за что он так с ней?
Но она просыпалась… и безнадежный этот крик становился клочками тумана. Сменялся другими словами и образами. Не удержать, не запомнить... А вот запах табака обретал реальность, и улыбка сама просилась на губы. Сменяя слезы. Так и проснулась улыбаясь. Села на кровати, глядя на спящего на полу. Запахнула на груди явно его рубаху, которую надела еще с вечера. Ой, стыдно как... она эту рубашку стащила перед прошлым уходом потихоньку, надеясь, что не заметит. Вот тебе и не заметил! Щеки обдало румянцем. Но думать о былых преступлениях было некогда, потому что Руф уже тоже проснулся. Улыбнулся ей одними глазами и огласил рыком комнату, по-медвежьи потягиваясь. А потом вопросил, глядя в потолок, прям теми же словами, что и ее нянюшка когда-то приговаривала, встречая утро:
– Душа-душа, чего ты хочешь?
И от этой знакомой прибаутки ее вдруг сорвало. Закружились в памяти сны, легко ложась на слова:
– Чего ты хочешь, менестрель? Чего ты хочешь? Идет гроза, крадется буря краем ночи... Идет гроза, крадется буря ближе, ближе... чего ты хочешь, менестрель, чего ты ищешь?
Замолчала на миг, глядя на замершего Руфа, и потянулась за лютней. И продолжила, уже не о себе и не себе. Уже – ему. Сон выплескивался в словах и забывался... оставалась только песня:
– Кровь на клинках, быстрые кони. Сила в руках, ярость погони, буйство стихий, чувства – накалом... ты этим жил... но этого мало... мало... мало...
Песня звенела, становясь все яростней. Она стремилась забыть. Все. Весь сон. И лицо подо льдом, и обрывки боя, и самое главное – этот крик: «Уходи! Уходи!!! Да уходи же!» Потому что та же няня говорила, что маги могут тасовать сны... искушать снами… манить… звать. Но – не врать. Снам не ведомо «прошлое» и «будущее». Маги берут куски для них из самого разного времени. И прозвучавший этот крик будет, значит, ей сниться – потом. Может быть, не скоро, но будет. Рассказать? Нет. Не сейчас. Не посмеет. Страшно. Но песня – тоже разговор. Возможность сказать то, что не можешь сказать иначе. Ино-сказать. И потому:
– Чего ты хочешь менестрель, чего ты хочешь? Идет гроза, крадется буря краем ночи… Гроза в холмы, тревога – в мир, безумье – в душу... Чего ты хочешь, менестрель, что тебе нужно?»

[Nita]

Дела дневные
Юльку разбудил запах жареной картошки. Он прилетал с кухни, и оттуда же раздавалось шкворчание масла и тихое «Пум-пурум-пум-пум!», порой сбивающееся на откровенно виннипушью песенку: «Хорошо живет на свете медвежа! От того жужжит он громко «жа-жа-жа!» И не важно, что он жарит, и кто мед ему подарит, важно, что он просто мед-ве-жа!».
Она засмеялась и пружинисто вскочила, не открывая глаз. За окном солнечным желтым светом наливался субботний день, и как всегда успеть было нужно много-много всего! Просто «вагон и маленькая тележка» разнообразных дел! Но утро она специально освободила, чтобы всласть поболтать с папкой. И сейчас, по дороге в ванную, чтобы умыться и попытаться расчесаться, она на минуту заглянула на кухню. И даже не заглянула, а так – руку протянула из-за косяка. Опуская на стол вчерашнюю распечатку о Линдгрен. Ей хотелось поговорить прежде, чем она сядет за комп, чтобы настучать «подводку». Почему-то жила в душе уверенность, что папка что-то да скажет. Что-то, что поможет ей собрать мысли в кучу, станет стержнем.
Уже сквозь шум воды она услышала, как довольное «пурумканье» стихло. Папка явно читал. И почти сразу толкнулся в ней совсем иной ритм: «Чего ты хочешь, менестрель? Чего ты хочешь?...» Песня, запавшая в душу на одном из «вечеров» и потом перенесенная в сказку (лично ею, Юлькой! Ее и только ее штришок в общей картине) жила в ней постоянно. Почему так – она не знала. Повторялась, крутилась в голове, заставляла приноравливать шаги к своему ритму. Подталкивала к какой-то мысли. Только пока девочка не поняла, к какой. Юлька набрала полные ладошки ледяной воды и погрузила в них лицо. Зафыркала громко, чтобы перебить навязчивые строчки. И, мокрая, взъерошенная выскочила на кухню. Цапнула с тарелки кусок сыра – погрызть. И принялась качаться на табурете, разглядывая папкину спину – тот опять шерудил ложкой в огромной сковороде, перемешивая картошку, чтобы не пригорела.
– Прочел?
– А то! – весело прикрякнул тот, заканчивая переворачивать шкворчащую золотистую картошку. И обернулся, чтобы улыбнуться дочери:
– Интересно там про Геринга написано... Я тут на досуге подумал, – продолжил он, разворачиваясь и ставя сковороду на стол, на деревянную подставку. – Это хорошо, что решили про это написать. Потому что противник, он в первую очередь человек. И, как говорится, ничто человеческое ему не чуждо!
– Противник или враг? – Юлька кинула этот вопрос просто так, пробным камушком, еще не нащупав мысль.

– Ну как сказать... Для меня эти два слова немного различаются. Противник – это тот, которого ты должен победить. Просто потому, что он стоит против тебя. И ничего личного. А враг – тот, которого ты должен победить по личным, собственным убеждениям. Вот, например, Геринг в ту пору, когда с него писала Карлсона Линдгрен, был противником. Это уже позже он стал врагом.
– Почему? – Юлька продолжала качаться на стуле, задумчиво выгрызая из сыра месяц-луну. – Что изменилось? Он же и был фашистом, и остался... так?
– Скажем так: фашизм – это идеология. Убеждения человека, но не его человеческие эмоции и чувства. Кстати, ты знаешь, что "фашизм" – исконно итальянское слово?
Юлька лишь покачала головой в ответ. О фашизме она знала ровно два слова: «это плохо». Или даже не так. Три: «Это очень плохо». Потому что завоеватели и потому что были концлагеря... вот и все – она не думала об этом явлении всерьез.
– Геринг стал фашистом, а до этого был первоклассным летчиком – вот и вся разница, – проворчал дядя Миша, раскладывая картошку по тарелкам. – Но даже то, что Геринг был фашистом, не делает Карлсона, который живет на крыше, менее привлекательным мужчиной в самом расцвете сил! – и он с улыбкой подмигнул Юльке.
– Не делает... – согласилась Юлька. Она о чем-то напряженно думала и все не знала, как спросить – очень по-детски выходило... по-малышовски даже. Но, раз иначе никак не выходит, может папка и так поймет?
– Паааа... Карлсон, он хороший. Даже замечательный. И человек, которому не хватало моторчика... ну, он понятный. Веселый и знает, чего хочет, и дел много всегда –потому что много друзей и потому что он спец в своем деле, так? Не серый... яркий. Это все же здорово? Но… фашизм же НЕ здорово! – она выделила «не» настойчивым нажимом голоса. – Я не понимаю... хороший человек вдруг становится... злым? Или как? Каким? Что делало фашистов врагами, а не противниками? Почему?
И добавила шепотом:
– Что сделало хорошего – плохим?
Тот самый детский вопрос все же вырвался из нее. И Юлька теперь не смотрела на отца. Ковыряла вилкой поджаристую картошку.
– Убеждения, лень, былые обиды. К сожалению, плохие мысли хуже гриппа. Не каждый ими может переболеть. Кстати, если из национал-социализма выкинуть националистическую составляющую, останется просто социализм. Но вот не выкинули. И стали смотреть на другие народы, как на недочеловеков. Потому стали врагами.
– Национал... – она снова качнулась на стуле, едва не потеряв равновесие. Повторила почти по слогам: – На-ци-он-ал..
А мысли вдруг скакнули далеко от Геринга:
– Другие народы? Пап? Чечня... террористы... Грузия... или вот те мальчики из Армении, которых ОМОН недавно запихивал под свои машины, пряча от толпы озверелых мужиков... Наших мужиков, па… и это наши, а не фашисты, кричали, что они недолюди.
Она замолчала и переглотнула. И продолжила, хотя мысли безнадежно путались в словах:
– Кто они, и кто мы? Я слышала в автобусе такой разговор: детишки-мусульмане бьют в детских садиках и школах детишек-славян. В наших садиках и школах, папа. В нашей стране. Страшно бьют, иногда и до больницы доходит. И их отцы считают это правильным. Что именно так и надо! А наши, вместо того, чтобы учить сыновей давать сдачи, растерянно повторяют: «Это же дети!» и «Мы же не фашисты!». Кто из них прав? Чему мне учить твоего внука, когда он появится? Это не скоро, но, значит, проблема станет еще острей? Или пусть не внука. Чему ты станешь учить меня? В школе у нас мусульман все больше.
Дядя Миша вздохнул. Нет, он ждал этого разговора, конечно. Но не хотел его. Слова, в которые ему приходилось сейчас переводить свой опыт выживания, едва слетая с губ вдруг переставали быть правдой, становились пустыми. И он остро это ощущал:
– Иногда все они мне напоминают детей. Ведь из целого арсенала методов самоутверждения у ребенка часто на первом месте именно его руки. Потому что выводы дети начинают делать уже в подростковом возрасте. А учить... Вот умению здраво рассуждать и дать достойный отпор и нужно учить. Причем отпор не всегда подразумевает силу в чистом виде. Есть и сила убеждения. И вообще – самая лучшая война – эта та война, которая выиграна без единого выстрела.
– Па, но это слова... – Юлька, явно уловившая его ощущение, чуть растерялась. – А конкретней? Что ты скажешь пятилетнему ребенку? Драться? Убегать? Взять палку и сразу отбить охоту к себе лезть, пусть и кровью? Громко звать на помощь? Что? А десяти, а пятнадцатилетнему? Тех мальчишек-армян раньше ОМОНА защищать стали наши мальчики – их одноклассники. И их назвали предателями. Те, из толпы назвали. Взрослые мужики. Которые все из себя русские – дальше некуда. Кто был врагом тогда? Свои? Чужие? Как понять, кто свой, и как жить, не воюя ни со взрослыми идиотами, ни с мелкими?
Пауза. Дядя Миша сосредоточенно поглощал картошку. И только закончив это занятие и промокнув губы салфеткой, с новым вздохом сказал:
– Доча, если бы я знал ответ на этот вопрос, я бы был президентом… а не водителем. Как ты думаешь сама-то?
Она не думала никак. Это было очевидно. То есть до этой минуты не думала. А сейчас как раз вдруг уперлась в проблему, как в стену. Впервые осознав, что та есть не просто где-то, а вот. Тут. В одном с ней, Юлькой, мире. Картошка поглощалась машинально – вкуса она не ощущала. Глаза смотрели в одну точку, куда-то мимо отцовского плеча. Вряд ли узорчики на обоях рассматривала. Скорее просто не видела сейчас ничего. Или видела. Что-то, что было не здесь и не сейчас. Что отзывалось мыслям бледным эхом фотографий и кинокадров, строчками страниц книг. Заговорила не сразу, и слова подбирала с трудом:
– Знаешь, фильм вышел недавно… «Сага». Ремейк «Впусти меня». Ну, это про девочку вампира. Про то, как она с мальчишкой подружилась. Забитым таким. В классе его все обижали. И вот она сказала так: «Бей их в ответ. А если их больше – то бей так, чтобы самому страшно стало». Я думала потом… не о чеченцах, не об армянах. Не знаю, не сталкивалась с ними никогда. Просто о тех, кого вижу порой в темных дворах. Думала, да… и решила – она права. Так, па?
Дядя Миша кашлянул недовольно. Отошел к окну, закурил, стараясь, чтобы дым шел в форточку:
– И так и не так. Есть те, кто понимает только язык силы. Опыт у них такой несчастливый с детства, родовые обычаи такие или просто так в голове сложилось, потому что и в фильмах нынче так, и везде. Вот с ними – да. С ними иначе не выйдет. Если не хочешь вздрагивать от страха долго, очень долго – значит, придется один раз задавить в себе страх боли. Своей и чужой. Но бывает, что хватает лишь слов. Лишь уверенности в том, что ты не боишься, что бояться надо им. А бывает и совсем иначе. Бывает, что можно объяснить. Если не захлестнут тебя злость или страх, если голова останется ясной, то с умными людьми всегда можно решить все спокойно.
– «Думать, что боишься – лучше смерти. Действительно боятся – хуже смерти».
Кажется, это была цитата. Дядя Миша уточнять не стал. А Юлька, все еще задумчивая, подхватила со стола пару их тарелок да вилок, загромыхала в раковине. И вдруг тихонько продекламировала. Почти шепотом. Нараспев:
Перед глазами – серый горизонт.
Ногами перемешана дорога…
Сегодня там, где нас никто не ждет…
А завтра нас останется немного.
Здесь шли бои, и здесь который год
Земля врачует раны, лечит швы окопов…
Узнать себя в одном из тех, которым: «Взвод, вперед!»
Остановится там, где он закопан…
Калины красной горько-сладкий вкус
Узнал я этой осенью до боли.
Кому-то после, может, я приснюсь,
Как снятся мне, кто кровью полил поле…
Она и сама не знала, что хотела сказать. Просто вспомнились вот эти, Юркины, строчки. Было в них, неумелых, что-то. Ровное такое. Спокойствие человека, знающего свою историю и... может быть – свою судьбу. И принявшего и то, и другое. Юрка вообще очень быстро менялся. Только становился все более замкнутым. Словно нарочно отгораживался. Словно что-то про себя решил, но рассказывать не хотел, потому что не хотел споров.
– Папка, язык силы… это же глупо. Наши корни и есть – наша сила. Как-то так, я думаю.
Что-то внутри Юльки сейчас рождалось. Что-то, что пока не хотело переходить в слова. Застывало под ребрами упругим и горячим комком упрямства. Что? Зачем? Для чего? Она не знала. Пора было идти за комп, чтобы настучать подводку. Но ни Карлсон, ни его прототип не интересовали сейчас ее. А что интересовало – тому не было имени. И потому предстояло искать это имя и слова в инете, в книгах, в фильмах. И – в Юркиных стихах.
В общем, было неудивительно, что очень скоро она уже увлеченно набирала. Только вот совсем не то, что было надо. Сказка. В нее удавалось уходить с головой. От мыслей, от всего. Лишь сухо щелкали клавиши клавиатуры:
«Разговор с князем вышел коротким. Наедине. И тревожным. Вороги в приграничье собирались дать бой. Покручивая в пальцах рукоять нагайки, он моментально определил для себя два вывода. Во-первых, на правах посыльного воеводы он должен вывести в лагерь доверенные две сотни. Дабы под видом потешных боев подготовить их к настоящей задаче. Во-вторых, вся подготовка должна проходить вдали от досужих глаз и скрытно. Уже садясь на каурку, Руф нахмурился. Менестрель. Ей тоже нельзя говорить. Едва его сапог коснулся земли подле терема, тотчас стали раздаваться громкие, отрывистые приказы.
– Посыльных в разъезд! Сотники Крауль и Рьен покажут своих ратников на параде завтра по утреннему морозцу! – воеводин бас заглушал все звуки со двора, и казалось, что говорит сама земля.
Взлетая по дубовым ступенькам крыльца, Руф все так же хмурился. Как быть с менестрелем? Ей не скажешь об истинных причинах лагеря, а одну оставлять тоже не хотелось крайне. Предложить вместе с сотнями прогуляться для поднятия боевого духа воинов своими песнями? Можно попробовать. Но почему-то уверенности в ее согласии было мало. С такими думами он дернул дверь горницы на себя.
На скрип дверных петель почти мгновенно обернулась рыжеволосая голова. Девушка сидела на кровати, причем опять в его рубашке – с некоторых пор она перестала стесняться носить ее дома. То есть... у него дома, конечно, своего-то ей, перелетной птице, не полагалось. Отчетливо было заметно, что очень ей неуютно было все это утро. Просто крайне. Настолько, что она ничем и не занималась, даже не причесалась толком. Взгляд поймал вошедшего, и тут же она опустила глаза. Расслабились плечи:
– Что-то случилось? Ты долго... – она очень старалась придать небрежность голосу. Так дети после страшного сна спрашивают: «Пап, а бабы-яги взаправду же не бывает?»
– Не дольше, чем ход Каурки от моего терема до княжеских хором и обратно! – отшутился басовито Руф, скидывая подбитый мехом плащ на лавку. – Великий княже решил потешить себя битвою двух моих сотен. Поэтому я с ними завтра в лагерь выезжаю – готовиться будем. Негоже князя-то расстраивать! – с коротким хохотом воевода скинул и кафтан.
И опять быстрый взгляд. Вгляделась внимательно в глаза, словно мысли прочесть хотела. А потом отчетливо стало заметно: поверила. Вскочила с кровати, находя гребень на столике подле зеркала. Принялась разбирать спутанные кудряшки:
– Ого! Лагерь? Зимой? Вы же себе поп.. эээ.. седалища отморозите! – в голосе проснулся смех, а из движений исчезла пугливая настороженность. И хотя она совершенно не радовалась его предстоящему отъезду и явно предполагаемой сегодняшней занятости – хорошее настроение стремительно возвращалось.
– Бррр! – передернула было плечами, а потом засмеялась, глянув в окно. – Потешные бои... в детстве я думала что это – снежками.
Оглянулась через плечо. Сперва глянула через окно на заснеженный двор. А потом смерила глазами воеводу – от макушки до пяток, что называется. Очень задумчиво. Словно прикидывая: можно ли вообще его закидать летучими и холодными комками снега?
– Для дитёв снежки, для воинов – мечики деревянные али стальные тренировочные! – засмеялся и Руф, смотря на взъерошенного воробушка в виде менестреля, прыгающего по горнице. – А что до зимы, то костры на кой? Жечь будем да согреваться. Да и маханием мечиком занятие дюже не морозящее!
И он отвернулся, громко обратился к стоящему за дверью постельничему:
– Писаря вместе с его побрякушками в большую светлицу! Чуть погодя я ему письмо говорить буду!
– Кострыыы... – протянула она за его спиной тихонько, явно представив не холод, что еще кусачей становится за пределами круга тепла, а искры, уносящиеся в высокое, чернеющее и звездное зимнее небо. Менестрели – они всегда так. Чем-то на сорок похожи. Те все блестящее тащат в гнездо. А эти – все красивое в песни...
От новых раскатов его баса девушка шутливо вздрогнула и вспомнила вдруг, что в тереме не только он. Схватила в охапку приличную, то есть по размеру, хоть и мужскую, одежду, нырнула в небольшую комнатку, где стоял таз для умываний. Зашуршала тканью. И сквозь это шуршание, словно сквозь шум ветра летнего, до него донеслось любопытное:
– А что за письмо? А когда ты вернешься? А мне... а я... ну, мне тут побыть или в таверну вернуться?
– Да я тут умишком раскинул – шатер отдельный тебе в лагере поставлю. А по отдыху песни будешь петь. И менестрель не ленится, и ратное дело не страдает, а наоборот – духом ратники падать не будут! Ну что? Согласна? – пробасил Руф, тоже переодеваясь: облачаясь в "домашний" кафтан. И добавил, пряча в голосе нотки сожаления:
– Хотя, ежели не хочешь, то и тут сможешь побыть. Я ж не выгоняю! Просто с князем этим не ведаю, когда возвращаться будем.
Из-за косяка высунулась изумленная мордашка. «С тобой!» – быстро сказали глаза. Но тут же, чтобы не показать этой поспешности решения, она старательно округлила их:
– Я ж там замерзну! – жалобный и вполне искренний вопль. Не представляла, как зимой может быть тепло, если в шатре лишь один человек и нет греющего тепла да дыхания других людей. – Ежели там женщин с вами больше нету, то… – было заметно, как мечутся глаза, вскинутые к потолку, словно выход был написан на нем, причем – не один. И оставалось только выбрать: – То… Тогда… Тогда мне хоть собака с собой нужна...
Подумала. И уточнила:
– Большая, теплая и злая. Вот.
– Там костры и отдельный шатер, так что мерзнуть не надо будет! А зачем собака? – довольно изумленно спросил Руф, и, почесав в затылке, добавил:
– Зачем большая – понимаю, теплая – это тоже понятно... Но почему злая? – блуждая в сонме вопросов, он поднял символ власти воеводы: маленькую, инкрустированную самоцветами, булаву.
– А что б не приставали... – объяснила очень серьезно, но уши под рыжими прядями полыхнули – не иначе как вспомнила какую ярмарочную потешную историю не то с собакой, не то с этой фразой. Посмотрела на булаву, как ребенок на очень большую погремушку. И даже руки за спину спрятала, чтобы не потянуться. Засопела. И перевела разговор:
– Так что за письмо-то?
– Дык прикинуть место для лагеря, объяснить сотникам, что шатры надо ставить там-то, а вот кухоньку с обозом – тут. Где патрульную да дозорную службу несть – недаром ведь говорят, что воинское дело – искусство есть! Так наобум лагерь во чистом поле поставишь – а через недельку половина ратников струпьями пойдут, а другая половина окочурится от холоду! А так расписал – и сотники уже знают, кого куды посылать, как местом встать. И ратникам довольствие и воеводе – спокойствие!

Прикрыла в ответ рот ладошкой и сделала круглые, мышиные глаза. Очень послушные и понимающие. Всем видом показывая, что прониклась проблемами, их серьезностью и важностью, и вообще готова по-кошачьи сложить уши и тихо-тихо сидеть в уголке, пока такой важный человек, как воевода, занят воинским искусством. Но смирения хватило ровно на несколько секунд – пока демонстративно на цыпочках шла к двери. А уж оттуда обернулась с прежними смешливыми чертиками в глазах, объявила:
– Я на рынок. Носки теплые покупать, козьей шерсти. И – собаку.
– Так... Для собаки – ведро мяса поверх общего довольствия! – с улыбкой произнес Руф, подтверждая, что не супротив той покупки и смирился с появлением зверя в будущем лагере. Потом, кивнув, вместе с булавою пошел вслед, писарь и так уже заждался».

[Nita]

Седьмой пункт
– Володька, ты упрямая балда! Ну, там же будет не только наш пресс-центр! Там еще театральные студии и просто зрители. Ну, пойдем? Пойдем, а? Там и Геннадьич же наверное будет, ты не знаешь – они в «Капели» участвуют?
Юлька сжимала Ладькины пальцы и покачивала, тянула на себя его руку. Словно вести куда-то собиралась вот прямо сейчас, и время убегало нетерпеливыми минутками. Тот лишь усмехался и молчал.
– Ладь! Ну, я что, со стенкой говорю?! – не выдержала она, наконец, и разжала ладонь. Его рука тут же ускользнула, выпала просто из ее пальцев – безвольная и расслабленная. Что само по себе уже было странно для «баснописца» Крылова.
– «Предел» распался. – Володька сунул руки в карманы, не отвечая на основной вопрос. Усвоил он последнее время такую привычку – забалтывать собеседника. Незаметно, но верно уходя от основной темы разговора. Вот и Юлька «купилась» незамедлительно:
– П..почему?
– А ты не слышала? Геннадьича позвали работать в ваш Дворец.
– Так а... ребята-то при чем? Могли б и там заниматься!
– Выходит, что не могли. Его ж не театральной студией руководить позвали, а директором, вроде. Как-то так. Начальство он теперь твое. – И Володька слегка хлопнул девочку по плечу, словно ободряя и выражая соболезнование разом. – Ничего, мужик он толковый, мысли море – жить станете интересно.
– Нужен он нам, как рыбе зонтик! – плечо досадливо шевельнулось под его ладонью, и он быстро убрал руку. – Мы и так не скучаем, лишь бы не лез.
И Юлька с рассеженно и виновато (она ж вовсе не собиралась "прогонять" его руку, чуть задержавшую прикосновение) пихнула друга локтем:
– А ты… если тебе в «Пределе» нравилось, то чего руки сложил? Собирай ребят, тащи на фестиваль. Там после каждого спектакля обсуждения жюри, и всех пускают, кто хочет. Змей говорит – это настоящая школа театра. Захотите – так и без Геннадьича проживете. Не он же на сцене играл, а вы. А может, и покажете что-то в перерыве, там, в фойе ТЮЗа, часто сценки разыгрывают. Мнение других услышите. Не знаю... мы жить будем, чтобы не случилось. Даже если Змей уйдет. Только он не уйдет… И никто не уйдет. Потому что мы знаем, зачем мы вместе.
– Зачем? – тут же эхом отозвался Володька. Глаза его были сумрачными и внимательными. Юлька знала, что после истории со «стулом» с театром «Предел» он не порвал до конца. Что поделать – там оставались друзья. И теперь, познакомившись с шумными обитателями комнаты номер 26, она понимала, как это важно. И, может быть, оттого вдруг так захотелось, чтобы «Предел» выжил. Назло всем обстоятельствам, на пределе сил – но выжил.
– Зачем… – повторила она. Ответить на это простой вопрос было сложней, чем казалось с начала, и Юлька задумалась. Мыслей и причин было много, только в слова они никак укладываться не хотели. Не скажешь же «мы на одной волне» – а это было бы самым верным. Или «нам просто хорошо вместе. Так хорошо, что хочется куда-то деть хоть часть энергии, которая появляется от радости осознания: «Мы вместе». То есть можно сказать, но… это не те слова. Совсем не те. Они верные, они просто не от этого разговора. А чтобы сложился пазл именно этой беседы, нужны другие. Но какие?
– Знаешь, – тихо начала она, – мир же вкусный. В нем столько интересного. Это как чай. Если пьешь его без друзей, с самим собой, съел вкусняшку – и не запомнил вкуса, потому что читаешь или телек смотришь. А с друзьями – и сухарики вкусно погрызть. И любой самодельный, даже самый неудачный, торт запомнится на долго–о. Но… она жестом остановила его, уже готового что-то сказать, – дело не только в этом. Дело еще в седьмом пункте.
– В каком пункте? – «забуксовал» Володька, ничего не понимая.
– Нашего устава. Змей говорит – такие или почти такие уставы были у разновозрастных пионерских отрядов раньше. Типа «Каравеллы» или «Соляриса», я тебе рассказывала же о них. Они собирались не в школах, и жили совсем не так, как обычные пионеры. Интересней и... конфликтней. Потому что седьмой пункт вот такой: «Я вступлю в бой с любой несправедливостью, подлостью или жестокостью. Я не стану ждать, пока на защиту правды встанет кто-то другой, раньше, чем я». Понимаешь, это же правильно. Может быть, наивно, но правильно. И когда живешь вот так – мир, он чуть лучше. Капельку крошечную, но все же. Только жить так сложно. Если одному. А если с друзьями – то это, наоборот, здорово. Как-то так.
– Хочешь сделать мир лучше? – кажется, «пазл» таки не сложился: Володька усмехался. Одними губами – глаза так и остались непонятными. И, глядя в них, Юлька очень серьезно ответила:
– Да. Хочу.
Впервые для себя осознав это. И правда, хочет. Потому что жить в том мире, который с удивлением открывала для себя, листая форумы и сайты, читая статьи о Чечне и о «необходимости воспитывать в наших детях чисто русский дух, учить их понимать, что все иные – враги. Опасные или нет, но враги», было решительно нельзя. Но ведь был еще мир Норштейна! Мир «Каравеллы» и «Соляриса»! Мир тех театров, что завтра приедут на фестиваль!
Может, не быть ей журналистом и уж точно не быть писателем. Только путей – их много. Найдется и ее. Главное знать, куда хочешь прийти. А она знала. Она хотела жить в мире, где соблюдается не только седьмой пункт устава «Стрелы», пришедший из книг Крапивина. Но и первый: «Каждое дело – творчески! А иначе – зачем?». В мире, где не хватает времени – столько интересных дел!
И Володька сдался. Вздохнул, опуская глаза:
– Может, мы и придем. Но это ж только завтра. А пока... дай почитать-то? Про Руфа. Что вы там дальше написали?
– Сейчас.. – Юлька задумалась на минуту, а потом кинула листы на парту, и прям под распечатанным текстом быстро-быстро дописала несколько строчек. Тех, что родились в ней сейчас. А потом уж сунула листы Ладьке. Тот пробежал текст глазами – не так много его и было:

«Шатры с остроконечными верхушками раскрасили унылую белизну снежного поля. То тут, то там поднимались в небо темные столбы дыма от костров. Руф, довольный обходом лагеря, уселся на ближайшую поленницу и раскурил трубку. Он гонял ратников денно и нощно, заставляя пренебрегать сном, едой и питьем. Требуя немедленного исправления ошибок, которые успевали приметить его глаза. Всего две сотни! Только две сотни против неизвестных полчищ противника. Да – они его не сдержат, но порядком измотают. Измотают ровно настолько, чтобы вражеская волна просто-напросто разбилась о крепкие ряды княжеской дружины. А о потерях сейчас Руф запрещал себе думать. И так было понятно, что выживших после боя будет немного – их сомнут и пройдут по трупам.
Отогнав от себя худые мысли, воевода выбил из трубки ароматно дымящиеся остатки табака на снег. И направился дальше смотреть – не прохудилась ли ткань какого шатра, не потухает ли какой костер, не рушат ли строй ратники на «потешных» боях? Сейчас он думал только о предстоящем – все остальные мысли были загнаны на задворки сознания.
Покой лагеря нарушил вдруг звонкий смех:
– Ты ляпа, Ханк! – этот голос сложно было перепутать, хотя бы потому, что больше женщин в лагере не было. Кажется, она все же затеяла игру в снежки: тонкому голоску вторили мужские. Неловкий басовитый и приглушенный смех сливался со смехом её. Но вдруг встревожено загудела лютня, тренькнула струна – кто-то кинул снежок в драгоценный музыкальный инструмент... Девушка охнула, и возня разом затихла. Слуха воеводы коснулся перебор струн… Руф недовольно и неразборчиво пробурчал что-то в усы. И тут же улыбнулся. С одной стороны, не стоило поощрять музыкальные экзерсисы менестреля в неурочные часы потешных боев – так у ратников внимание пропадает, а от этого недалече до неправильной постановки удара и поражения. Ну а с другой стороны, – не хмурыми же и угрюмыми все дни ходить. Надо ж и развеяться, прогнать с души скребущих кошек. Ведь каждый
прошедший день приближал неизбежное. Перебор перешел в бой, и раздалось не громкое, но задорное:
Одна веселая кума сводила мужиков с ума,
И обожала мужику еще сказать «ку-ку!»...
Смешки стали громче, народ явно собирался вокруг менестреля на эту легкомысленную и вряд ли уместную песенку. Второй довод под доносившиеся ненавязчивые звуки возобладал над нравственными метаниями воеводы. И, перекинув варбуд в другую руку и оставаясь только в одном подшлемнике, он побрел на музыкальный ориентир. Что, тем не менее, не мешало ему продолжать негромкое ворчание. В котором иногда можно было разобрать отдельные слова о не хотевших ничему учиться некоторых, падении нравов молодежи и о том, как раньше были высоки деревья.
И как раз к его появлению песенка о куме, которая «сильнее, чем чума», закончилась... Лицо девушки, что стояла в полукольце воинов, медленно менялось. Сквозь задорный прищур и лукавую полуулыбку эльфа проступала задумчивость... пока еще – с немалой долей ехидства. Происходило то, чего он еще никогда не видел. Она актерствовала. Не двигаясь с места, не жестикулируя... одной только мимикой живого, переменчивого лица. Она вскидывала глаза то на одного, то на другого – смущенно и вопросительно:
– А хочешь, я выучусь шить?
А может, и вышивать…
– А хочешь, я выучусь жить?
И будем жить-поживать...
И тут её взгляд уперся в него. И – не малейшей заминки... лишь ощущение, что прикоснулась и позвала. Что больше и нет никого – вокруг. Так чувствовал каждый? Кого касалась взглядом?
–Уедем отсюда прочь! – жалобная просьба. Знание отказа... – Оставим здесь свою тень… И ночь у нас будет – ночь. А день у нас будет – день…
Пауза. И озорная улыбка стерла ощущение наваждения. Руф озадаченно воззрился на менестреля. Захлопнул открывшийся, будто рыцарское забрало рот, тем самым подавив еще в зародыше муки рождения крепкого словца. И, сдвинув подшлемник на глаза, поскреб затылок растопыренной пятерней. Чуть позже послышался звук, схожий по звуку и степени воздействия на ратников с ревом разбуженного посреди зимы медведя.
– Таааак...
На ратников, но не на неё. Она закашлялась, вскидывая брови... и вдруг закинула лютню за спину. Притопнула сапожком и плавно развела, а потом уперла в бока руки. Неслышная на снегу чечетка вторила ритмом пародии на его рык:
– Таааак..ая в жизни полоса,
Сплошное невезе-ни-е!
Купила баба порося,
И где же нам спасе-ни-е?
«А чего ты ждал, беря меня сюда?» – смеялись её глаза.
Воевода наконец-таки оставил макушку в покое и коротко, отрывисто рявкнул:
– На бранное поле! Кто увильнет – лично со мной в схватке сойдется!
И незаметно погрозил пальцем менестрелю. Мол, нечего порядки в войске нарушать да музыку не во время играть. Больше ничего он поделать не мог. Ведь не станешь же добровольно примкнувшего к его войску менестреля держать в черном теле. Одно удручало – расставание близилось.
Девушка вздохнула, грустно опуская до сих пор воинственно упертые в бока кулачками руки. Потом почесала растрепанную макушку в легкой задумчивости, провожая взглядом спешащих разойтись воинов. И недоуменно глянула на Руфа. «Разве ты страшный?» – удивлялись ее глаза. Глянула... и мгновенно напряглась, подбираясь, как зверь перед прыжком. Успев поймать во взгляде отблеск близкого прощания. Непонятного и покуда неведомого ей. Мгновенно все его поведение показалось не таким, не правильным. Уж лучше бы отругал... а то не понять, сердится или нет. А может, ему вообще дела нет до ее выходок? И волнует только дисциплина воинов? Разлетелись рыжие волосы – мотнула головой, мысли отгоняя. И опять запели под пальцами струны. Насмешливостью пыталась разогнать непонятную тревогу:
В поход на чужую страну собирался король,
Ему королева мешок сухарей насушила,
И старую мантию так аккуратно зашила!
Дала ему хлеба в котомке и в баночке соль...
Поймав нотку испуга в ответном взгляде, Руф озорно подмигнул. То, что он делал в бою, никак не вязалось с насмешливостью менестреля. И он надеялся, что никогда она об этом не узнает. Поэтому, басовито рассмеявшись, топнул сапогом о хрустнувшую корку натоптанного снега и весело прикрякнул:
– Ото ж про соль да хлеб – правдиво! Надо до обозу сходить, о горячей похлебке к сроку позаботиться... Айда со мной?
И снова подмигнул.
И она заулыбалась в ответ, сразу поверив, что все хорошо. Что тревога ей показалось просто. Закивала быстро, шагнув к нему и пристраиваясь с боку. На заснеженный мир опять глядели любопытные глаза, и все было интересно. Хотя, конечно, он был не прав... как всякий разумный человек она понимала, что люди делают в бою... а так же между боями и после боя. Книги, рассказы шепотком в тавернах плюс живое воображение. Понимала... только старалась не думать. Никак не могла соединить его и это абстрактное понимание. Представить веселые и добрые глаза – иными.
И они пошли проверять кухню. И был долгий день, наполненный делами. И вечер, согретый костром. И звенела в руках лютня. Песни сменяли друг друга, улетали вверх, как искры. Но... когда она уже улеглась в своем шатре, зарывая в одеяло мерзнущий нос, то в полусне пришла, повторилась, лишь одна:
А хочешь, я выучусь шить?
А может, и вышивать?
А хочешь, я выучусь жить,
И будем жить-поживать?
Уедем отсюда прочь,
Оставим здесь свою тень.
И ночь у нас будет ночь,
И день у нас будет день!
Ты будешь ходить в лес
С ловушками и ружьём.
О, как же весело здесь,
Как славно мы заживем!
Я скоро выучусь прясть,
Чесать и сматывать шерсть.
А детей у нас будет пять,
А может быть, даже шесть...
И будет трава расти,
А в доме – топиться печь.
И, Господи, мне прости,
Я, может быть, брошу петь.
И будем, как люди, жить,
Добра себе наживать.
Ну, хочешь, я выучусь шить?
А может, и вышивать...
И почему-то никак не хотели пропадать изумленные его глаза. Снились. И снова, опять и опять, она спрашивала: «А хочешь, я выучусь шить?», хотя отлично понимала, что бесполезно. Что нет ответа на вопрос. Не будет. Не может быть. Потому что ее судьба не шить, а слагать песни. Потому что их судьба – не дом, а встречи. И все же. Сквозь сон, сама не зная – а надо ли это ей вообще? Шептала: « хочешь?»
А чего хочет она сама? Быть менестрелем, чей дом – дорога? И чьи песни меняют, плавят души людей. Ненадолго, на какие-то минуты. Пусть так. Но эти минуты помнятся годами… Стать магом, и решать – какому из вариантов событий прийти? Меняя уже не людей, но саму их жизнь. Или все же стать просто женщиной? Женой и матерью. Создавая свой дом, в котором будет хорошо тем, кого она полюбит? Это ведь тоже изменит их жизнь. Сделает защищенной. Если ты уверен, что есть место, в котором ждут неизменно – ты сильней в дороге.
Три пути разбегались, словно дороги на перепутье. Три – это только те, что она смогла представить. А на самом деле их куда больше! Так… «Чего ты ищешь менестрель? Чего ты хочешь?..» Ведь чтобы выбрать путь, надо знать – куда прийти."

[Nita]

Невидимая нить
Начало театрального фестиваля лично Юльке показалось похожим на начало боя. Все пришли нервные, веселые и собранные. Напряженные. Подвижные, словно шарики ртути. На какие-то пять минут застыли ровной шеренгой перед Змеем, выслушивая короткие, четкие указания, и разбежались. Кто куда. Кто договариваться с жюри об интервью, кто поговорить с театрами, спектакли которых были поставлены на последний день – написать о них уже не получится, а вот сказать пару слов о самих коллективах все равно нужно. Кто-то деловито вывешивал на круглые афишные тумбы, что стояли прямо в холле театра юного зрителя, фотографии и газеты прошлых лет, кто-то ставил на столик ящик со смешной театральной маской и надписью «МиМ». Расшифровывалось это короткое слово как «мысли и мнения», и скоро рядом с ящиком легли листы бумаги и ручки – чтобы каждый зритель при желании смог после спектакля написать о том, что лично его зацепило. Юльке же было велено «проникаться духом и «сопелить» в две дырочки». Чем она и занялась – пока просто бродя по холлу и прислушиваясь к разговорам.
– Можно подарить тебе ленточку?
Этот вопрос показался таким неожиданным, что заставил вздрогнуть. Юлька обернулась. Позади нее стояла девушка. Лохматая, с обрывком легкой прозрачной ткани в волосах и маленьким значком на воротнике. Со значка улыбался синий краб. И надпись по кругу подтверждала: «Театр-студия «Синий краб». Такую же полоску ткани она протягивала и Юльке. Улыбалась. Просто улыбалась. Хорошо и спокойно. По-доброму. И Юлька заулыбалась в ответ:
– Мы тоже поем «Синего краба»… А вы такое название взяли потому, что спектакль тоже можно лишь «посмотреть и отпустить»? Нельзя ни остаться в нем жить, ни оставить его себе? Да? А что это за ленточка?
– Ну почему же нельзя оставить его себе? Вот тут, в сердце, он как раз и остается, – она мельком коснулась Юльки, показывая – где именно остается. – Если это хороший спектакль, конечно. Да и… жить в нем можно. Не навсегда. Но что в нашем мире навсегда? А ленточка – это та невидимая нить, что связывает нас всех.
– Всех? – зачем-то глупо уточнила Юлька, подставляя запястье. И девушка повторила, завязывая на нем ленточку. Так, словно успокаивала и обещала:
– Всех-всех…
Она давно уже отошла от Юльки, ведь ленточки нужно было завязать каждому зрителю. А девочка все еще стояла, замерев. Ощущая тепло на запястье. И думая о том, что хоть Юрка и уехал опять к родственникам на год, внезапно сорвавшись перед самым фестивалем – его родители разводились, а в такие моменты случаются всякие неожиданности – что хоть Володечка свредничал и не пришел, а все равно они как были соединены невидимыми нитями, так и остаются. И с ребятами из «Стрелы» ее связывают такие же нити. И с папкой. И с мамой. Но… со всеми? Это как? Вот хотя бы даже с теми, кто будет в зале сейчас? Она же их не знает! А они не знают ее. Так как же?
Мысли прервал звонок. Верней – три торопливых коротких звонка. Начало спектакля. И Юлька поспешила в зал. Сцена за раздернувшимся занавесом показалась ей странной. Темной и пустой. Лишь четко выделялись на глухом черном фоне белые натянутые нити. На миг ледяной иголочкой кольнуло память – вспомнились спектакли театра «Предел». И тут же забылись. Потому что на этой пустой почти сцене жили, воевали со своими страхами, спасали друг друга, смеялись и пели двое мальчишек. Совсем обычных, совсем живых. «Братья Львиное сердце». Астрид Лингренд. Как по заказу – именно ее сказка. И Юлька уже знала, что спросит потом, после спектакля. На пресс-конференции с театром. А пока – она жила. Там, во «времени костров и сказок». Вместе с ребятами. А как было не жить? Ведь они-то именно жили! Вот появилась гитара, и зазвучали слова баллады. Без фонограммы, живыми голосами. Так, как поют в двадцать шестой – не думая о звучании, лишь бы души жили в унисон. Вот заплясал на сцене огонь – живое воплощение любых страхов. И совсем крошечная девочка, лет семи, что играла голубку, прорывается через него – ей нужно принести письмо, это важно. И Юльке с ее первого ряда видна закушенная губа и страх в глазах девочки. И зал замирает. Даже дыхания не слышно. Словно не больше сотни человек, а один. Словно и правда все связаны единой нитью. Вот такой же, как те, на сцене. Что заменили собой все декорации. По ходу спектакля и воле фантазии зрителей им было суждено становиться то деревьями в ночном лесу, то границей между разными реальностями, или просто овеществленной «паутиной событий», в которой можно запутаться и завязнуть, когда спешишь к тому, кто в беде. Они, нити эти, то давали актерам спрятаться, отгородится, то становились опорой для резкого движения, то разъединяли людей, то связывали. Спектакль околдовывал и затягивал. Заставлял верить в себя. И в то, что есть на свете вещи, которые делать страшно. Но – надо. Потому что «а иначе ты не человек». Эта фраза повторялась не раз. И странным образом поставила точку в Юлькином разговоре с отцом. Словно тот закончился лишь теперь. Надо поступать так, как должно. А иначе – ты не человек.
Час пролетел как 10 минут – на одном дыхании. Зал вправду ощущался одним целым. Живущим в едином ритме существом. Это часто случается на хороших спектаклях, но для Юльки такое ощущение было новым. И совсем четким оно стало, когда девочка-голубка спрыгнула со сцены и подала ей тонкую нить. Юлька как-то сразу поняла, что делать. И, держа ту пальцами, передала клубок дальше. Тому, кто сидел позади. Нить натягивалась и дрожала в руках – ее касались все новые и новые руки. А зал «прошивали» и другие нити. Связывали воедино. Миг волшебства. Миг, дающий ощутить других так же четко, как себя самого.

И вот пресс-конференция. Актеры сидят на краю сцены. Зрители – в зале. Те, кто захотел остаться. Вопросы. Смех. Не интервью – просто разговор. Тот хороший разговор, что рождается сам по себе, когда людям интересно друг с другом и они понимают друг друга. Улыбки. Треньканье гитары. Юлька сидела и грызла ручку. И ждала. Пока стихнет, схлынет оживление. Пока все не ощутят, что пора расходится. И вот тогда она спросила то, что собиралась. Тихонько спросила, не в микрофон. У той девушки, что подарила ей ленточку. Она не хотела сейчас «гласности» и общего внимания. Она хотела такого же тихого ответа:
– Скажите, а вы ведь ставили «Малыша и Карлсона»? Мне почему-то кажется, что ваш театр многое у Лингренд ставил…
– Да, так и есть, – та немного растерялась.
– А вот стали бы вы говорить своим зрителям, кто прототип Карлсона?
– А… кто?
И Юлька рассказала. Все о споре. Покачивая блокнотом в опущенной руке и глядя на суету в зале. Спокойно, быстро, понятно. Девушка эта ощущалась как друг. Как очень свой человек. Она должна была понять. И она поняла. Задумалась.
– Нет... я бы не стала.
– Почему?
– Видишь ли, к нам приходят часто старики. Приводят своих внуков. Они сами или их родители – воевали. Это же все было не так и давно. Им было бы неприятно. Да, эта фамилия стала штампом, за которой никто не видит живого человека, каким он был. Так случилось. Может быть, это и надо менять, только каждому факту свое время и место. Театр это сказка. И я бы не стала делать ее неприятной для тех, кому собираюсь рассказать. Зачем?
– Но газета не сказка...
– Да. Газета – это место такому факту. Но нужно еще найти ему и время. Весна, день Победы. Наверно, это не то время. Факту же ничего не станется, если он чуть-чуть подождет?
И Юлька кивнула. Улыбнулась, прощаясь. И убежала в комнату пресс-центра. На кончиках ее пальцев уже жил текст. Нет, не Геринге. О спектакле. О сказке. И о тех невидимых нитях, что связывают всех нас. Так родился ее первый газетный материал.

А ночью Юльку словно что-то толкнуло. Заставило проснуться, встать. И дойти до компа. Невидимые нити… они соединяют всех. Но между некоторыми они особенно крепки. И позволяют чувствовать малейшую фальшь, недоговоренность. То, на что, кажется, так легко не обратить внимания! И как понять тогда, связывают ли они еще? Или уже разделяют? Ведь наши страхи и наши сомнения тем острей, чем больше мы слиты с человеком. Тем сильней, чем больше мы ему верим. Чем больше для него открыты. Страшно. До жути страшно! А вдруг обманет? А вдруг ошиблись? А вдруг все не так? Юлька не знала, как это объяснить в сказке. Но она буквально видела то, что происходило между Руфом и менестрелем. И спешила это набрать:
«Большую и теплую» собаку звали просто: Лай. Наверное, от обратного. Потому что не лаял он никогда. Эта была серо-бурая, громадная, косматая зверюга. От волка Лай отличался лишь висячими ушами-лопушками и куда более длинной шерстью. Обнаружить его присутствие в лагере Руфу удалось не сразу. Не в первый день. Просто он как-то раз нашел пару десятков минут свободного времени вечером, когда уже во всю потрескивал, выкидывая в небо оранжевые искры, общий костер. И направился к нему, рассчитывая увидеть менестреля. Но на полпути притормозил. Не звучала лютня, не слышалось звонкого меха или задумчивой песни – а все это стало в лагере уже привычным. Странно как-то. Значит, девушка не там? А где? И он свернул к ее шатру, сомневаясь и прислушиваясь. Кажется, всхлипы? Неужто обидел кто? Широкий шаг, и рука была уже готова рвануть на себя полог. Только в том не возникло нужды. Тот откинулся сам. Зверь, что высунул морду из тепла шатра, некрасиво морщил верхнюю губу, припав на передние лапы. И горлово, угрожающе рычал.
Еще мальчишкой усвоив простое правило – не бояться даже в мыслях рычащих собак, Руф развел руками:
– Звиняй, песик, харчей у меня нету. Даже угостить нечем! – и тут же склонил голову набок, рассматривая лохматое чудовище. И даже протянул руку. Не погладить, но дабы псина принюхалась к его запаху.
– Чей же ты будешь? И где менестрель ходить, ежели ты уже ее не схарчил?
Собака и верно потянулась носом к руке. Не столько реагируя на слова, сколько успокоенная тем, что он не пытается войти. И почти сразу раздалось недовольное:
– Лай, на место... свой это.
Зверь махнул хвостом. Ровно полраза. То есть в одну сторону, чтобы не баловать незнакомого пришлого вниманием. И отступил, давая пройти. Впрочем, и так было видно, что девушка на месте. Сидит на своей постели, поджав ноги, и сердито вытирает глаза.
– Что случилось? – поинтересовался воевода, проходя в шатер.
– Пошто глаза на сыром месте? Отчего хвост не трубою? – вопросы стали идти один за другим без остановки. А рука крепче обхватила рукоять сабли от витавшей в воздухе догадки о причастности кого-нибудь из войска воеводина к мокрым глазам менестреля: – Али кто из ратников моих обидел?
– Разве Лай даст обидеть? – она постаралась улыбнуться. Зло мазанула по глазам еще раз тыльной стороной ладоней, и вскинула к нему лицо: – Входи... гостем будешь. А то мы уж неделю тут, а я тебя и не вижу совсем. И не слышу.
Тихий кошачий фырк после паузы. И уточнила:
– Нет, слышу превосходно. Такой рев, да не услышать... Словарный запас пополнила вот. Ну, я тебе потом дам, на бумажке. В значении слов слегка сомневаюсь... – ехидные нотки голоса быстро погасли. И вдруг развернулась к нему резко, всем телом: – Потешные бои, говоришь? Князя порадовать? То-то ты на тень стал похож, а? Где тот князь, где та потеха? О чем соврал, воевода? На вас всех глянуть – в гроб краше кладут! Да и глаза не забаву обещают... скажи, что не права?
– Боевой дух от куража скоморохов отличается, – он ответил сразу же, правда, отведя взгляд. – А потеха будет знатная – всем потехам потеха. Только вот... Второго дня я лагерь сворачиваю, а потому тебе завтра по утреннему холодцу предстоит дорога до моего терема. Как раз там, в тепле и подождешь нашего возвращения... – и Руф вздохнул.
– Утренний от дневного чем-то отличается? – она упорно заглядывала в глаза. Настойчиво. Изворачивалась, похожая на гибкого зверя. Щурилась, напружинив веки. Подозрительная, напряженная, готовая сорваться... и наговорить дерзостей. Обиженная на него за то, что не могла понять, что происходит и от чего это происходит. И почему он совершенно не находит для нее и минутки. Сопела, загоняя слезы назад, в себя, не желая плакать при нем. И требовала. Не просила. Именно требовала взглядом объяснений.
Упорно продолжая избегать встречи глаз, Руф упрямо проворчал. – Днем-то морозец и не ощущается совсем. А потому кони медленнее скачут. А какое удовольствие от неспешной езды? Вот утром как раз и отправишься. Я для охраны двух десятников дам – молодых да опытных. Они волосу с твоей головы не дадут упасть.
– Я без тебя разберусь со своими волосами... – это уже рычанием. Это уже на срыве. Подтянула к себе Лая, утыкаясь в него лицом – бежало из глаз, оставляя на щеках соленые дорожки. И не остановить. – Я и без тебя отлично смогу, сама! И когда уезжать сама решу, и... вообще... и... врешь ты все! Все, все врешь, зачем?! – голос дрожал и срывался, глухой и жалобный. Негодующий. – Ты... ты... уходи!
И замерла. Крикнув буквально то, что так боялась услышать от него. И что, в общем-то, как раз и услышала. Только иначе. Прогонял? Оберегал? Какая разница! Все равно врал, все равно не верил ей, раз отсылал от себя.
Руф раздраженно рыкнул. Но все же развернулся к выходу. Не мог он сказать, что битва, к которой готовил воинство, очень скоро – уже и вражьих лазутчиков накануне повязали. А дюжий ум воеводы уже высчитал направление передвижений пограничного ворога. Нет... Не мог он сказать. Предвидя то, что менестрель или останется с ним и вполне возможно встретит свою нечаянную смерть. Или в напевных песнях в городе расскажет о том, что тут есть готовое к бою войско. А уж в том, что в городе те же лазутчики есть, Руф не сомневался. И потому:
– Завтра... Утром... После первых петухов подле шатра двое будут ждать. Я сказал.
И, поставив точку в разговоре, хмурый воевода шагнул из шатра в ночь.
– Ратникам своим говори... а я твоим словам не подвластна! – рычанием вослед. Зеркальным отражением его тона. Упрямство в голосе. Обида. Злость. Вихрь, на гребне которого люди делают самые невообразимые глупости».

[Nita]

Что-то захотелось мне немного отступить от текста, и показать рисунки к первой части "Воеводы". Художник я никакой, но мы, пока еще думали, что первой частью все и ограничится, сделали самиздатовскую книжечку. А какая ж книжка без картинок? ) Вот и пришлось попытаться...




А уже позже появились и в моей кукольной компании девочка и мальчик, немного похожие на Юльку и Ладьку:

[sla]

Ах, какие куколки... Целый сюжет. Просто произведение искусства.
Рисунки тоже неплохие, не в плане техники может (хотя я и так не умею), но в деталях выдающих неравнодушность к ним автора