Тропинками снов (не Алисиана)

[Nita]

Буду иногда кидать сюда свою писанину по снам... А то она как-то копится, множится, и девать ее, по сути, не куда. Это именно сны. То-что-приснилось. Попытка облечь в слова, придать форму не то рассказа, не то миниатюры. Но сны - вещь ускользающая, даже если удается в них жить. Потому не всегда выходит то, что хотелось бы.

[Nita]

СТРАННОЕ МЕСТО

Эта история началась вместе с дождём. А дождь застал её в самом центре Москвы, на Лубянке. И не было иного выхода, как нырнуть в "Странное место". А точней - в крошечную усадьбу Салтыковых-Чертковых, где расположился музей Алисы. Ну, той, что из Зазеркалья. Все минусы неумелой, самодеятельной композиции искупала сама усадьба. С лихвой. Вот уж, во истину, странное место. И чем-то очень ей родное. Кажется, что стоит побыть тут одной - и словно лопнет тонкая плёнка радужного мыльного пузыря, открывая совсем иной мир, чем тот, что она привыкла видеть. Совсем иную память - не ту, что привыкла считать своей. «А чему ты удивляешься? - шепнул ей тогда внутренний сказочник. - Должно же быть на земле хоть одно вот такое странное место! Потому что все остальные места очень уж не странные». И она согласилась с ним. Внутренний сказочник всегда был прав.
Но в прошлый раз побыть одной не удалось. Рядом были друзья, а от них просто так не уйдешь — а то еще обидится кто. Но, главное, очень мешала своей заученной жизнерадостностью девушка-экскурсовод. Раздражение на ее дежурную улыбку ныло, как заноза. В этот же раз все должно было быть иначе. Ещё только встряхивая зонтик от капель дождя, она поняла: музей пуст. До экскурсии было больше часа. И - никаких посетителей. Кроме неё.
Нетерпение начало расти, стоило только купить билет. "А теперь скорей в мой садик!" - вспомнился голос мультяшной Алисы. "В мою комнату..." - эхом отдалось внутри. И желание , было нестерпимым - скорей, скорей в ту комнату! Закрыть дверь, кинуть на пол вещи, и понять: "Я - дома!"
Она даже помотала головой, скидывая наваждение. Какую дверь? Нет там двери - лишь полукруглый проем входа. Да и была б -кто её даст закрыть? В музее-то! И какие вещи? Тощую сумочку с бутылкой воды, что ли? Так зачем её кидать - и так рук не тянет. Она ведь не вернулась домой из долгого путешествия. Она просто пришла ещё раз в полюбившийся музей. Что за бред лезет в голову?
И она не стала спешить. Нарочито неторопливо прошлась по залам первого этажа. Посидела в полутемной, украшенной восточными узорами, кальянной. Никого. Настолько пусто, словно весь дом на этот час только её! Она даже осмелела, и проверила пару догадок, возникших ещё в прошлый раз - дернула на себя некоторые резные панели, обнаруживая за ними то потайные шкафчики, то спрятанные двери. Руки словно помнили, где где что нужно открыть. Главное было не мешать им. Не удивляться этой памяти.
Вот и второй этаж. Она невольно ускорила шаги. А потом - почти побежала (не видит же никто!). И, наконец, уперлась лбом в холодное оконное стекло.
Сколько раз она стояла вот так раньше! Смотрела на стекавшие капли, гладила пальцами старое дерево подоконника - истертое до того, что открылось твердое переплетение жил, ощутимый их рисунок. И ждала, пока скрипнет сбоку дверь, и...
Погодите. Какая дверь? Сбоку ведь глухая стена! Она оторвалась от окна. Стекло от её дыхания запотело, и она знала, что любила порисовать на таком запотевшем участке... тогда, раньше (ох, опять это странное "раньше"!), но не сейчас. Сейчас ее гнало какое-то странное нетерпение. Не решительно протиснулась мимо стеклянной тумбы с патефоном и ещё какими-то экспонатами. Протянула руку к деревянно обшивке стены. Пальцы привычно уцепились за резные завитушки и потянули. И раздался знакомый, ожидаемы, предугаданный скрип - панель отворилась, отрывая узкую лестницу наверх. Деревянные высокие ступени были стерты так, что на каждой оказалось по два углубления - следы ног.
Почти не думая, она сделала шаг, и все-таки сделал то, чего хотелось так давно и атк сильно: закрыла таки за собой дверь. "Я дома"...
Ступени запели под ногами, а она старалась не думать о том, что делает - залезла в музее в служебное помещение, да ещё не ушла сразу, а что-то ищет в нем... "Меня обреют! И ушки, и усики!" - в испуге верещал в голове Белый кролик. Но она старалась не слушать его.
Подниматься было неудобно - лестница казалась ей тесной, как бы тесна одежда, из которо вырос. "Ну, конечно, ведь тогда-то я была ещё ребенком".
От этой мысли она даже остановилась. Боги, да когда - "тогда"?! Свое детство она помнила хорошо хорошо с дву с половиной лет. И проходило оно очень далеко от усадьбы Чертковых. Что, вообще, происходит? Надо вернуться назад...
Наверное, это и правда было надо. Но она вместо этого сделала ещё несколько шагов по крутым ступеням, и оказалась в крошечной чердачной каморке. Света тут не было. В смысле - электрического. Лишь тот, что, скудно сочился из полукруглого окна, закрытого занавесой дождя. Но так было даже лучше. Привычней. И очень захотелось горячего чаю. Словно она его всегда здесь пила, сколько не приходила. Болтала ногами, сидя в этом огромном старом кресле, пила чай, и вертела в руках одну из фигурок...
А фигурки тут были повсюду. На столе, на полках, на камине. И она, поддаваясь порыву, скинула все ж с себя ремень сумки, опуская ту на пол ("Я дома!"), присела на краешек кресла. Время уснуло. Она точно знала, что, пока она тут, всегда будет "время пить чай", что стрелки так и не дойдут до 5 часов. И можно спокойно, без помех, рассматривать все эти странные фигурки. Вдыхать аромат чая, исходящий о них. Вспоминать...
Пальцы касались то глины, то керамики, то камня. Медленно и легко, как касалась бы вода. Она помнила их. Каждую. Помнила.. хотя никогда-никогда видела.
Вот каменный прямоугольник. Узор на нем складывается в морду льва. Но это лишь на первый взгляд! Она же знала, как нужно повернуть камень, что бы вместо льва увидеть двух сцепившихся рогами буйволов (их симметричные головы, рога и горящие яростью глаза, и превращались в морду льва, а напряженные в схватке тёмные тела воспринимались, как фон). А вот черепаха с мордой дракона. На её панцире нацарапана карта мира. Только это какой-то не правильный мир, если присмотреться. Материки немного иные. А вот хитро улыбается вырезанный из зелёного полупрозрачного нефрита старик. Не просто фигурка, но портрет хозяина комнаты и коллекции, она помнила это! И, глядя на камень, видела его живое лицо. Лицо человека, которого никогда не знала. Утонувшие в сети морщинок умные, насмешливые глаза. Тонкая радужная плёнка мыльного пузыря, существовавшая лишь в её воображении, натянулась до предела. "Все страньше и страньше!" - шепнула ей Алиса, словно этим можно было успокоить.
Собственное стояние напоминало ей сейчас сон. Странная предсказаннось событий. Предзнание. И пальцы взяли новую фигурку - наугад находя на столе то единственное, что было ей тут незнакомо. Верней, не фигурку. Это был просто камень. Гладки и плоский камень, довольно большой. Тяжелый, приятно легший в ладонь. Прохладный. Камень с рисунком - крошечной миниатюрой. Цифры 1912 (или, все же, не девятка, а восьмерка?) - совсем уж на грани неразличимости. Год?!
На камне, на фоне знакомого окна (того самого, в которое упиралась она так недавно лбом, ощущая, как данность, как неоспоримую реальность: "Я дома!") стояла тонкая девочка-подросток. Локоть ее был вскинут, щека прижимала к плечу скрипку.
Она зажмурилась, и посидела так. Мелодия звучала в голове, наполняла. Как чай наполняет чашку. И детский голос на ее фоне показался каким-то слишком благонравным. Словно его обладательница хотела лишь казаться «хорошей девочкой», притворялась:
- Тетушка, я закончила упражнение! Можно мне...
- Ты заниматься сюда приходишь, или чаи с эти бездельником распивать? Ох, задурит он тебе голову!
- Но, тетушка...
- Да беги уж, егоза. Маме я не скажу, что с вами делась? Что старый, что малый...
И скрипят, поют под ногами ступени - вверх, вверх... в полутьму, в тепло жарко растопленного камина, в запах чая... к дяде, к его историям, к его чайным фигуркам. К его коллекции. Слушать, забравшись с ногами в кресло, ощущая, как любопытно посверкивают над чашкой собственные глаза. А потом аккуратно, кисточкой, кормить чаем кого-то из тех, кто замер в этот раз на столе, у чашек. И видеть, как оживает камень или глина. Едва касаться пальцами чешуи или шерсти странных созданий. Знать: каждая вещь тут живая. У каждой - своя история. И изнывать от нетерпения, когда какая-то из этих стория вдруг появлялась в голове. Не придумывалась - просто появлялась. Словно ее туда кто-то вложил:
- Дядюшка, можно? Можно я расскажу?
Иногда он разрешал. Но только один раз сказал:
- Знаешь... а ведь все так и было. Да. Я уверен в этом. Возьми.
И она приняла на ладони, как самый лучший подарок на свете, небольшую фигурку из какого-то темного камня с цветными прожилками. Старика, чье лицо было изрезано морщинами так же, как и у самого дядюшки. Каменная ладонь сжимала кнут. К каменным ногам жался, скалясь, каменный волк.
- Волчий пастух....

Ее взгляд метнулся по столу, по полкам. Той фигурки не было. Нигде. А ей так захотелось взять ее в руки. Просто взять, на минуту. Конечно же, она не собиралась ее красть. Хотелось лишь поверить, что все так и было. Потому что... это же она придумала Волчьего пастуха. В этой жизни, в этой реальности. Не та девочка со скрипкой, которая жила тут когда-то, а она сама - странная гостья странного места. Если бы фигурка нашлась - это было бы доказательством, подтверждением. Связью... Но именно ее не было. Да и могла ли она быть? Придуманная.
И на душе стало как-то пусто. А еще громко тикали часы. Словно намекая: время, отпущенное на эту встречу с не ее прошлым, истекло. Пора.
Но она не могла уйти просто так. Среди предметов был один, совсем никому не нужный: камень. Такой же гладкий камень как тот, на котором была нарисована девочка. Только без всякого рисунка. "Может, его тут вообще кто-то из рабочих забыл... и вообще - камней, что ли, мало..." - и она сунула его в карман, прежде чем спустится в низ. Никто так и не заметил ее самоуправства. И пальцы коснулись подоконника, погладили, как спящую кошку - прощаясь. Пора было уходить. И она знала, что не вернется сюда. Что-то пошло не так. Чего-то важного не случилось. Радужный пузырь лопнул, но за ним ничего не открылось. Ныла, болела в душе пустота.

В коридоре гомонили посетители - наступил час экскурсии. Но ей не хотелось встречаться с ними. Ни с кем не хотелось. И она нырнула в крошечное кафе, расположенное тут же, в музее. Все же выпить чаю. Да и купить что-нибудь на память об этом странном дне - тут же находилась сувенирная лавка. Вещички стояли, лежали, и даже грудой были свалены в большой и стары чемодан. Ей не хотелось выбирать, и она запустила в него руку, чтобы за нее решил случай. Наугад. Среди тряпок и дерева неприхотливого хенд-мейда ее пальцы ощутили вдруг холод. И сжались сами - не желая отпускать свою добычу. Она медленно потянула находку к себе, еще ни о чем не думая. Даже не пытаясь угадать, что там такое. Лишь размышляя, хватит ли денег - вещички тут стоили весьма не мало.
...На ее ладони лежала маленькая фигурка из темного камня. Она знала, что если провести по ней влажной кисточкой, смоченной в чае - блеснут полупрозрачные цветные прожилки. Оживет изрезанное морщинами лицо. И покажется настоящей шерсть волка, что, скалясь, жмется к ногам человека с кнутом.

[Nita]

ЯЩЕРКА

Жарко... так жарко, что воздух тихонько звенит от зноя. Или это все же кузнечики? Мир пропах шиповником. По крайней мере здесь, у колодца. Белые, похожие на маленькие тугие розочки цветы источают тонкий, сладковатый аромат. Он него хочется пить и очень чешется нос.
Снежка провела языком по губам, слизывая несуществующую сладость. Нетерпеливо сдула со лба летучие, снежно-белые волосы, поерзала. Сидеть на низком заборчике, босыми ступнями цепляясь за прибитые крест на крест доски, было не очень-то удобно. Но стоять еще хуже — пушистая бела пыль кажется раскаленной, жжет ноги.
Девочка с сожалением оглянулась назад, на теряющуюся в цветущих кустах шиповника тропинку, ведущую к горам. Еще две-три ходки по горячей пыли с тяжеленными, больно оттягивающими руки ведрами, и можно будет прихватить свой «урок» (сегодня ей досталось подрубать простыни) и убежать туда, к прохладным камням. «К Варгу» - подсказал внутренний ехидный собеседник, и Снежка тряхнула волосами, отбрасывая ненужную мысль. Виновато посмотрела на сестру, которую почти не слушала, занятая своими мыслями.
Впрочем, той и не нужен собеседник. Девушка постарше Снежки, а, главное, куда как более крепкая и загорела, не оглядываясь на собеседницу выбирала из колодца ведро, тяжело натянувшее мокрую от капель цепь, и быстро говорила, словно сама себе:
- А как Маржкины сваты-то уезжать собрались, тятя с ними на кылчко и вышел. Я у окна шила, так всеооо слыхать было! Пусть он и негромко баял. Про тебя, Снежка, говорили. Да слушаешь ли ты меня?!
- А? - Снежка засмотрелась на ящерку, что, сливаясь с мокрыми камнями у самого колодца, часто дышала, наблюдая за непонятной ей жизнью людей. Она поморщилась, затрясла головой, вспоминая только что отзвучавшие слова. Только что в ее голове звучал совсем иной голос... звал. Тревожился. Да только Марите этого не скажешь — засмеет. Нет никого на прокаленной солнцем улице. Кроме ящерки, конечно... но ведь она не умеет говорить?
- Про меня баял? - наконец соображает девочка. И глаза ее, в которых только светлыми искорками играло нетерпение, гаснут. Взгляд наливается беспокойством.
- Замуж тебя сговорился отдать. И не замуж, а так даже! Ни сватов, ни свадьбы не будет. У Черноборода из соседнего сел уж пять жен, ему больше не нельзя, а он хочет. На тебя глаз положил, а тятя с ним спорить не станет — не с руки ему, долг имеет большой. Вот тебя за тот долг и отдаст, в цепные девки-то! Стах какой, Снеж, да? У него глаза злые и черные, я видала! Как глянет, малой травкой обратится хочется, букашкой неприметной... Да зато дом у него богатый, свой сад и пруд. Все жены в шелках ходят, рук не трудят... а взгляд... что взгляд? Глаза опустишь пониже, да в поклоне согнешься к землице — вот и минует гроза-то! Снеееж! Снежка, куда? Сдурела девка! Воды не наносим в срок, тятя прибьет же! Да куда тебя?!
- К расщелинеее! Убиватьсяяяя будуууу!
Звенит слезами голос, колышется, теряя лепестки, кусты шиповника. Марита осуждающее качает головой, и вскидывает на плечо тяжелое коромысло. Бегай, не бегай, а как тятя решил - так и будет. Проще смириться и не перечить. Как Маржка. Пусть она и первой женой идет, да Одноглазый пострашней Черноборода будет. И куда бедней. И ничего ж, не бегает.
Впрочем, Марита по-своему жалеет сестренку, пусть и названную. Дочь убитого на охоте тятиного брата. А потому прихватывает и ее ведро. Сейчас еще ходку сделает, так и второе возьмет. Непутевая все же дуреха, вечно ее выручать надобно!
Медленно, шатаясь от тяжести, девушка бредет к дому. Длинные черные косы концами подметают пыль. Ледяные капли падают с ведра, шариками скатываются в горячей пыли, холодят ноги. В глубине души ей досадно на Снежку. Ее вот, Мариту, никто не сватает, да и в цепные даже никто забрать не хочет. Жить ей до старости в отцовом доме из-за левого, бельмом затянутого глаза. Это, поди, куда как хуже! А эта дуреха скоро из дома уйдет, что-то новое увидит. Пусть и соседний поселок всего лишь, а все же. Плохо разве? А она убиваться надумала. Впрочем, в расщелине, поди, не очень-то убьешься. И дело даже не в том, что она узкая - едва два шага и будет, и то детских. Просто... к ней же не подойти. Это все знают.
Чтобы отвлечься от тяжелой ноши, Марита начинает вспоминать все, что знает о расщелине. Эта трещина проходит недалеко от села, перед самыми горами. Учитель баял, у нее и имя есть: Фронтера. Граница, то есть. Между не землями, нет. Между разными мирами. Тут — привычный с рождения мир Людов. А там, за расщелиной — незнакомый мир Крайников. Ее было бы не сложно перепрыгнуть, эту границу. Но упругая сила оттолкнет решившегося, кинет на камни.
А если спокойно подойти и протянуть руку - ладонь упрется во что-то невидимое, мягкое и прохладное. Там вообще всегда прохладно, у расщелины. Влажные камни холодят ноги, а ветер дует такой, словно рядом море. Сидя в тени кустов шиповника так хорошо отдыхать от душной, сонной жары, царящей в селе. Но ходить к расщелине непонято. Не запрещено, нет. Просто все знают, что не нужно, не стоит. Только мужчины в праздничный день по утру ходят туда торговать с Крайниками. И приносят потом чудесные, нигде больше не виданные подарки. Предметы легко преодолевают невидимый барьер, он есть лишь для живых.
Ну и, конечно, бегают к расщелине вездесущие ребятишки, которым все надо увидеть самим. Со смехом врезаются в барьер, чтобы отлететь назад, падая в груду старых, спецально сваленных там подушек. Или кидают сквозь барьер веточки шиповника, камушки. Строят рожи сидящему по ту сторону пареньку. Впрочем, это быстро надоедает. Скучно, паренек почти не понимает головы: чертит что-то то прутиком у своих ног, то палочкой на покрытой воском дощечке. Да и не только скучно, а еще почему-то не хочется его дразнить. Пусть он и молчит всегда, ни слова не говорит, а как посмотрит, всем чудится мягкий и насмешливый укор: «Разве ты такой уж дурачок? Ну что ты делаешь?» И стыдно от этих несказанных слов так, что горят уши. Марита помнит, она тоже ходила к расщелине... но ей быстро надоело. Странное место. И мысли эти.. словно чужие. Непривычные. О чем-то легком, не имеющим отношения к делам. Ну их, смущают только.
Правда, с пареньком можно меняться. Он охотно принимает в сложенные лодочкой ладони всякую ценную для детворы мелочь: пуговки, бусинки, игрушки, красивые керамические осколки станинных ваз с кусочками узоров. В ответ кидает деревянные и костяные резные фигурки - малышня таскает их на шее, как талисманы. Считается, что они и удачу приносят, и защитить могут от мелких бед...
Правда, Марита не помнила, где валяется ее заяц: грустный, с одним зажмуренным глазом. Да и чудес от игрушки особых не помнила. Бесполезная вещица, бесполезное место... и что Снежку тянет туда, ровно силой? Почитай, каждый день бегает. Ревет сейчас небось на камнях-то... не убьется же, в самом деле... Ведра тяжело плюхнула на пол крыльца ледяной водой, и Марита тяжело перевела дух: дошла все ж. Теперь вылить воду в бочку, передохнуть, умыться и напиться... и с опустевшими ведрами — назад. Простые, понятные действия. Обычная жизнь. И Снежке надо выкинуть всю ерунду из головы... все свои пустые, никчемушные мысли. Так будет лучше.
Глядя на девочку, Марита давно уж ругмя ругала себя, что привела малявку к расщелине в тот день, после похорон дяди. Но как еще было ее утешить? Она так рыдала, что могла и вовсе занемочь от слез. Да и незачем ей было слушать старших: решалась ее судьба, и родсвенники спорили о том, кому брать в дом лишний рот. Марита пожалела тонкую, словно из одних косточек, дрожащую от слез сестренку. Увела подальше от села. А куда ж еще было идти? Только к расщелине.
- Я могла бы и сама жить, да не дадут.. - пожаловалась тогда ей Снежка икая от плача. - Я сама бы могла....
- Не дадут... - согласилась Марита, и посмотрела на паренька. Он был тут, как обычно. Но не рисовал. Слушал их. А потом подошел к барьеру. Положил на него ладони. И Снежка, словно ее позвали, шагнула к нему. Ее ладошки казались особенно маленькими на фоне его рук. А Марите вдруг помстилось, что она корову не заперла. Ну, что ты будешь делать! Пришлось срочно бежать домой, это ведь не шутки. Тем более что сестренка, вроде, успокоилась...

- Иди ко мне... - Снежка на всегда запомнила то странное ощущение. В голове, где не было ни одной собственной мысли — все смылись долгими слезами, вдруг возникла чужая. Чужие слова. Чужой зов. И это было так странно, что она сразу перестала плакать. Шагнула к парню, что был на две головы выше ее. Таки, обычно, с мелкотой не водятся. Ее ладони неуверненно легли на барьер — на против его рук. Откуда-то она знала: так надо.
Они замерли — темный мальчишечий силуэт, и, словно нарисованная поверх него белесой краской тоненькая навсегда поседевшая девочка. Прогудел майский жук, стукнулся о барьер, и упал в траву. Завозился там, недовольно и неуклюже. Снежка едва заметно улыбнулась этому — шевельнулся краешек губ. И мальчик улыбнулся в ответ.
- Больше не плачь. Все уладится. У тебя есть монетка? Или пуговка? Кинь мне, и я помогу тебе...
Снежка удивленно тряхнула волосами — этот жест всегда означал у нее удивление и досаду. Эти слова... возникли в ее голове, без всякого звука. Вместе ощущением вдруг накрывшего тепла словно на плечи накинули пуховой невесомый платок.
Мальчик смотрел на Снежку с сочувствием и ожиданием. А сложил ладони лодочкой — и его пальцы касались упругого барьера. На одном из них был массивный для детской руки перстень из темной бронзы. Какое-то воспоминание кольнуло Снежку, словно иголкой. Но тогда она так и не поняла — какое. Коротко всхлипнула, и зашарила по карманам. Пусто, как назло! Тогда она сняла с пояса нож, принялась кромсать рукав рубашонки, вместе в тканью срезая с него пришитую там доброй соседкой пуговицу-оберег. Все ранво ни отчего она не уберегла... и самое страшное уже случилось.
Острый кончик неожиданно вспорол кожу, пуговица измазалась в крови, и Снежка испугалась и крови, и боли этой.. и того, что он, странный этот мальчишка, не даст теперь ей амулет. Не будет удачи, и ее отправят в детский приют или работный дом! Девочка подняла мокрые перепуганные глаза на своего собеседника. Но он успокоил ее:
- Не бойся, все так, как надо. Скати пуговицу по своим пальцам на мои.
Она прикусила губу, и послушалась. Он по-прежнему не произносил ни слова, фразы рождались у нее в голове. Кровавая полоса пересекла сперва Снежкины пальцы, потом пальцы мальчика. И он сжал в кулаке пуговку. А когда вновь разжал ладонь - на ней сидела маленькая костяная ящерка, поглядывала любопытными каменными глазками. Белесая в в вечерних сумерках, как сама Снежка. И настолько похожая на живую, что казалось - чешуйчатые бока приподнимаются от дыхания, а крошечные глазки мигают.
Ящерка скользнула в протянутые ладони: легкая, гладкая, и даже теплая - теплом чужих горячих рук, которые Снежка, увы, ощутить не могла. Мешал барьер. А ей вдруг захотелось до него дотронуться — остро-остро.
- Спасибо.. - она и сама не поняла, что сказала это слово мысленно, а не вслух. Так же, как говорил он. - А как она поможет мне?
Но ответа не потребовалось: захрустели камни под мужскими тяжелыми шагами, и из-за поворота шагнул дядя Вик, отец Мариты и Маржки. Он был недоволен свалившийся обузой, но Снежке постарался улыбнуться - все ж дочь брата.
- Беги обираться, егоза. Поживешь у нас, где двое девчонок - там и третьей место сыщется, а?
Ненатуральная ласка в дядином голосе не обманула Снежку. И все ж она была рада: с двоюродными сестрами они дружили с детства. Пожалуй что и верно - лучший вариант:
- Спасибо, дядечку! - искренне воскликнула девочка, и мизинцем погладив зажатую в кулаке ящерку: «И тебе спасибо..» она обернулась к расщелине, но на той стороне никого уже не было... «Как тебя звать-то? Я и не спросила...» - мысли были грустными и растерянными. Исчез греющий ее невидимый платок, и она не ждала ответа. Но затеплена вновь в руке ящерка, и ответ пришел: «Варг». «Варжек...» - ее мысль была похожа на несмелый шепот.

Жизнь налаживалась. Обычная, как у всех. С тяжелыми ведами, полными воды, котоыми было надо раз в два дня наполнять огромную бочку в доме, с прополкой огорода, с обязательными «уроками», когда надо было шить и вышивать одежу и постельное белье (и себе в приданное, и для дома). Но и с вечерними хороводами с парнями да девчатами, с песнями, с прыжками через костер... А так же с тревожными ночами, полными звезд и мыслей.
Ящерка всегда была в кармане. Снежка привыкла часто трогать ее рукой, гладить. Но никогда не просила о помощи и защите, суеверно опасаясь, что тогда фигурка утратит свое другое назначение: она ощутимо теплела, если Варг ждал ее, Снежку, у расщелины. Он перестал бывать там постоянно, а она часто скучала по нему. И потому на тайный зов неслась со всех ног, бросая любые дела. За что ей частенько попадало...
А он и правда всегда ее ждал. Терпеливо, как умеют ждать только камни. И, когда она прибегала, запыхавшаяся и стремительная, неторопливо поднимался. Делал шаг на встречу, кладя ладони на барьер. Ее ладони застывали напротив. Разделенные тонкой, но непроходимой преградой, они не ощущали тепла друг друга. Но их глаза сияли, подобно звездам, и торопливо сплелись мысли, превращаясь в затейливую вязь, в узор... в прочную нить, что соединяла двоих.
- Ты похожа на ящерку... любопытная и пугливая.
- Потому ты и подарил мне ее?
- Да...
Она ощупала какую-то недоговоренность в этом его «да», но никогда не расспрашивала. Словно это было нельзя. Запрещено кем-то. Зато полюбила юрких ящерок, которые во множестве жили в селе. И они охотно приходили на ее ладонь.
Лето подходило к концу, и дел было много, все больше и больше. А встречи, наоборот, становились все реже и реже. Кроме того Снежка, похожая больше на мальчишку, чем на девочку, пристрастилась к охоте, и дядя не противился этому ее увлечению. Радовали его не столько шкурки местных тощих волков да лисиц, сколько то, что расщелина и Варг в эти минуты были далеко. Негоже девочке, почти невесте, дружковаться с Крайиком. Приворожит еще, или порчу какую наведет. А то и расскажет о Договоре. Ведь вот и бабка ее... хорошо бы, не узнала девчонка о семейной истории-то! И без того с ней не просто: кто замуж возьмет блаженую, привыкшую свои мысли не-люду доверять?
Впрочем, вопрос с замужеством, кажется, решался, слава богам, решившим избавить дом дяди от лишнего рта, а его самого — он непосильного долга. Его знакомцу, знатному охотнику с густой черной бородой глянулась бойкая самоуверенная девчонка. Такую и обломать интересно. И он заговорил о ней, как о товаре. А товар, понятно, не спрашивают, хочет ли он продаваться... Только б девчонка ничего непроведала раньше времени, только б успели приехать маги... Но для того, чтобы дело сладилось, требовалось выждать до макушки лета: Снежка была мала.
Зимой занесло тропинки к расщелине, и дядя Вик совсем успокоился: задудет девчонка своего не-люда до весны-то. Волос долог — память коротка.

- Ты не похожа на людов.
Варг вертел между губ цветок шиповника, и с улыбкой смотрел на Снежку. В ее подоле была настоящая солнечная россыпь: много-много пушистых желтых шаиков на зеленых стеблях - одуванчики.
Снежка же головы не поднимала - она плела венок, а это занятие требует сосредоточенности.
- Почему?
- Люды думают о товаре, урожае, свадьбах и вине. Их интересует только то, из чего можо извлечь выгоду.
Варг выплюнул цветок, слизнул с губ налипшую пыльцу.
- А ты думаешь о том, какие рисунки таит в себе звездное небо, как красив пил дерева или камня , о чем поет сверчок и почему ключевая вода из бочажка под корнями дуба вкусней колодезной.
- Бесполезные мысли.. - кивнула Снежка, обкусывая горьковатый стебель. - Из них каши не сваришь..
Она подумала, и вздохнула, признаваясь:
- Но думать «правильно» мне скучно.
Ни один из них не произнес ни слова - разговор шел мыслями. И в какой-то момент Варг вздрогнул удивленно
- Почему ты не говорила?
- Не говорила чего?
- Что твоя бабушка была наша.. Окраинник, а не Людь!
Снежка в досаде прикусила губу. Так вот что кольнуло ее в первую встречу! Вот какое воспоминание. Кольцо
Да, кольцо бабушки было очень похож на кольцо Варга. Но дядя не разрешал его не то что надевать, а даже и просто брать в руки. хотя кольцо было ее, Снежкино. Ей мама оставила, когда поняла , что не оправится от родов. Значит, бабушка была не Людом? А как же барьер?
- Барьер же не проходим... - шепнули ее мысли. И в этом шепоте был вопрос.
- Иногда - проходим. - был лаконичный ответ.
- Да?!
- Да.
- Ты.. не хочешь говорить?
- Я скажу. В свое время...
И он поднялся, разворачиваясь. Ушел, не обернувшись. Гибкий, как ящерица. Или как змея? И такой же непонятный. Чуждый.. но не чужой.
... Этот разговор ранней весной — Снежка прибежала к расщелине, едва стала проходимой тропа. И Варг ждал ее там. Надежды Снежкиного дяди оказались напрасными... но он не узнал о том. Девочка, ставшая почти девушкой, научилась оберегать свои секреты.
Уважала она, конечно, и чужие секреты. Но то, что что-то скрывает Варг стало болезненной неожиданностью. Снежка привыкла сливать с ним свои мысли, а, значит, и знать все его мысли. И неожиданный секрет ее испугал.
Если бы кто-то спросил, чего она боится, что именно вызывает страх? Не ответила б, не сумела. Но он жил в ней, этот страх. Жил... и смешивался с запахом шиповника. Чем слаще пахло белыми цветами — тем страшней становилось девочке.

А может, это был не страх, а предчувствие? Эта мысль мелькнула у Снежки сейчас, когда она неслась к расщелине сломя голову, сбивая в кровь босые ноги о камни тропинки.
Кругом цвел шиповник. Разогретый солнцем, он пах невыносимо. Невыносим был и страх:
- Убей меня, убей! Варг! Убей сейчас, пока я свободна!
Она зажимала в себе это крик, сдавив рукой горло. Но разв можно сдержать мысли? Вторая, свободная рука впечаталась в барьер, маленькая и хрупкая на фоне руки Варга, прижатой с той стороны. В глазах, что нашли его взгляд, жил дрожащий, животный ужас.
- Убить тебя?!
- Он меня продал, дядя Вик! Сегодня или завтра приедет из города маг, сделает меня цепной - до самой смерти привяжет к человеку, которого я не люблю, которого я боюсь. Но, после обряда, не видя его даже три дня - заболею. Через неделю умру. Я не хочу, не хочу! Помоги мне...
Она прижалась лбом к упругому барьеру, напротив груди Варга, и зарыдала. Он переждал сумятицу ее мыслей, ее плач и ее ужас. И, лишь когда она затихла, сказал:
- Я помогу.
Это были слова, сказанные вслух. Те же, что и тогда — в день похорон. И Снежка поняла, что голос Варга, покойный и уверенный самую капельку ласковый, напоминает ей голос отца.
- Ты примешь мой дар?
- Да..
- Уверена?
- Да!
Он сложил ладони лодочкой. Она привычно придвинул свои. И перстень перекатился из рук в руки, оставаясь на ее ладони. Перстень темной бронзы. Такой же, как у Варга. Такой же, как бабушкин.
Она не спросила: «Что это?!» - привычка общаться мыслями сделала свое дело. Она понимала его даже без этого слияния. Это было обручальное кольцо - и ничто иное. Оно скользнуло на палец привычно и удобно.. узнаваемо. Словно так уже было - в прошлой жизни. И осталось в душе — эхом памяти.
Снежка смотрела на кольцо, и боялась поднять глаза на Варга. Мир замер и затих. Даже бестолковые кузнечики умолкли.
- Протяни руку...
Варг попросил об этом очень тихо, словно и сам чего-то боялся... его рука была протянута ладонью вверх. Словно он ждал, что она положит свою ладонь в его. Словно это было возможно...
Ее рука двигалась очень медленно, каждую секунду ожидая ощутить барьер. Но... барьера не было. А ладонь Варг была такой горячей, словно его лихорадило.
- Это давний уговор с Людами - он говорил снова мысленно, глядя ей в глаза. - Та, кому Крайник отдаст свое кольцо - является его невестой. Она под защитой кольца и закона, пока не решит вернуть его. Может просто жить, не боясь настильной свадьбы или рабства - цепей этих ваших треклятых...
Он помолчал, и провел по ее ладони большим пальцем — медленно и ласково. Потом добавил:
- Так сделала твоя бабушка.
Варг вдруг сжал Снежкину ладонь так, словно прощался... и очень этого не хотел. И смотрел, смотрел... запоминая. Но почему?! Она не хотела прощаться. Пришлось выудить из мешанины мыслей один вопрос. Самый нужны.
- Варг... почему исчез барьер?
Этот вопрос ей пришлось задать голосом - иначе он утонул бы в других вопросах и сомненьях - а их был не один десяток! Не держи он ее за руку - она бы упала. Голова шла кругом.
Он помолчал - и ее пальцам было больно от его стиснувшихся пальцев.
- Это свадьба. Обряд, - разлепились, наконец, его губы. - Он предполагает, что невеста станет женой. И шагнет через эту чертову трещину, в мир мужа... да вот только...
Он замолчал, и ей пришлось продолжить самой. Сказать то, что поняла прямо сейчас:
- Никто не хотел? Брали кольцо, как защиту, и оставались в привычном мире?
Варг коротко кивнул. Брови его горько сошлись у переносицы, снова плотно сомкнулись губы, белея в середине. Решаясь, отказываясь от нее, от Снежки, он медленно разжал пальцы.
Но ладони не разъединились - потому что теперь она сама вцепилась в его руку. Ей было страшно. Очень страшно. Она ничего не знала о мире Варга, а ее собственный мир был понятен и привычен. И так же скучен и отвратителен. Остаться в нем? Жить под защитой кольца, и никогда больше не сливать свои мысли с мыслями Варга? Она знала, что он больше не придет сюда, к трещине. Потому что, отдав кольцо, сказал ей все, что хотел. Но почему же он решил, что она сможет жить без него?!
Шаг был резким. Стремительным. Широким. Она врезалась лицом в грудь Варга, разбила губу о его пуговицу... кровь испачкала рубашку — но на черном этого было не видно. «Так уже было... - мелькнула слабая мысль. - Кровь.. пуговица... Мы словно замкнули колечко». Но скоро мысли исчезли совсем...
Она стояла, утыкаясь в него, и казалась светлой ящеркой на фоне темного камня... любопытной ящеркой, пришедшей посмотреть на чужой и незнакомый мир. Пока за ее спиной не сомкнулись руки, прижимая. Делая частью себя. И частью своего мира.

...Говорят, что много лет спустя барьер стал просто трещиной. И только совсем дряхлые старики не могли сквозь него пройти, являясь людьми лишь одного мира.

[максим]

Хорошие, настоящие, умные сны..
Мастерски написано

[Mich]

Спасибо, Nita! Замечательные истории!

[Лилия]

Nita, удивительно.Такие многообразные и обширные сюжеты. Смотреть такой сон, самое по себе, наверняка, очень волнительно и интересно.

[Гай-До]

Нита, как Вы их запоминаете?! Я не способен запомнить ни один сон дольше 5 секунд. А как написано... Респект! Стиль по-прежнему напоминает Командора...

[Nita]

Спасибо всем за отзывы )
Сообщение Лилия, Гай-До, дело в том, что это скорей не сны, а люциды (яркие сновидения) или ОС - осознанное сновиденье. В каком-то смысле мен повезло - я лет с 5 осознаю свои сныи умею в них жить. Многие добиваются этого долгими тренироваками, у менчя же это пришло само, как некий подарок.
А стиль.. ну, я выросла на книгах Командора, и очень серьезно переболела ими. Вероятно, я просто не в состоянии писать как-то иначе - неизбежно будет сходство.

[Nita]

Кошка несуществующего Города

Девчонка стояла, сжав пальцами перила моста. Словно и не ощущала холодно, мокрое железо. Съёженая, замерзшая. Некрасивая и жалкая. У её ног валялась мягкая, наполовину пустая спортивная сумка. Иногда она переступала, чтобы коснуться сумки штаниной, словно проверяя - а не сбежала ли та? Я даже на миг представил отросшие лапки, их дробный топоток по украшенным огромными заклёпками доскам - прочь от хозяйки. Но смотрела она только на воду.. Холодную, осеннюю. Серую. Плечи, обтянутые тонким свитером, вздрагивали. Не столько от прохладного ветра, сколько, наверное, от внутренней зябкости и неуютности. И так просто было протянуть ладони, и коснуться их, согревая. Так просто, что я не посмел. Стоял, и как дурак смотрел на мокрый от брызг или слёз край щеки. На вздрагивающий у виска локон. На эти напряженные пальцы. Я видел её первый раз. Я знал её давным-давно. Мы встретились в городе, которого нет. Нет ни на одной карте мира. В который можно попасть лишь ночью. И тут нет ни какой мистики. Просто днем этот компьютерный ресурс не работает. Да и зачем? Днем у нас, его жителей, работа, заботы, семья. И лишь в то неверное время, когда домашние уже уснули, а сам ты считаешь вполне возможным обокрасть свой организм часа на три здорового сна, оживает он - Экс-По. Да, именно так. Через тире и обе части с большой буквы. Старый, мрачный, дождливый город. По улицам меланхолично прогуливались скелеты, вампиры, белые кролики и огромные обезьяны. Но на этом все ужасы и заканчивались. Улицы, словно сошедшие с иллюстраций к рассказам Э.По, были совершенно безопасны, а все призрачные обитатели их – безобидны. Город ужасов «в отставке» - как обозвал его какой-то захудалый компьютерный журнальчик. И был прав. Город не пугающих страхов. Город не кусающих вампиров. Город дружелюбных приведений и уютных подземелий. Город Экс-По.
Есть у Толкиена такой рассказ - "Лист работы Нигеля". Когда одного-единственного листочка дерева, нарисованного талантливо, хватило, что бы вокруг возник целый мир.. Для того, чтобы возник Ночной город, хватило одной улицы, созданной в виртуальности талантливым пространственным дизайнером, любящим дождь. Да, я забыл сказать. Тут всегда дождь. Шорох капель о крышу, их звонкий перестук у крыльца, да треск дров в камине - вот и все доступные мне в этом мире звуки. Конечно, они звучат в наушниках. Но об этом быстро забываешь. Немного раздражает лишь то, что не слышно скрипа кресла, шороха страниц книги. Да и стакан ставить на стол беззвучно тоже как-то странно. Разумеется, я не смог купить комнату на легендарной улице Сержа, в сердце города. А окраины нарисованы его не слишком удачливыми последователями, и от того бесплатны. Но и скучны. Да, можно оплатить дополнительные звуки. Или ходить в гости к соседям. Но зачем? Мне был нужен лишь дождь. Дождь и одиночество.
Но я не только пил виртуальное пойло, покачиваясь в виртуальном кресле. Я еще и рисовал. И именно это стало настоящим запоем. Позволяющим отключить мозги, уйти от реальности. Я рисовал, забывая о времени. Валясь спать лишь в пять утра, когда переставала соображать голова, а ватные не гнущиеся пальцы едва удерживали стило планшета. У камина появилась кованная решетка. Пустые стеллажи теперь пестрели книгами. Пухлыми, потрёпанными томиками со сбитыми на бок корешкам. Бар-глобус разноцветно поблескивал своим содержимым в свете свечей. На окне поселился старый, облезлый ворон. На стене виднелись не знакомые очертания материков старинной карты. На каминной полке пылилась модель парусника. Я делал свой мир. Свой, и только свой. И когда я дорисовал входную дверь - из дубовых рассохшихся плах, обитых железом, с кольцом, чтобы стучать, зажатым в пасти льва, на меня обратили внимание. Устоявшийся покой и тишину (а привычные звуки давно стали ей) моего мира нарушил новый - в дверь кто-то тихо, но отчетливо царапался. А это могло значить только одно - мне прислали программу.
Ну, иметь свое приведение в Экс-По - это сравнимо с медалью. Я замер. И услышал, как в висках часто застучало сердце. Я не спешил открывать. Как мальчишка в канун Нового года, я упивался не ведением. Что там? Кого увижу я на пороге? Действительно приведение? Скелет в обрывках одежды? Белого кролика в цилиндре? Жутковатое лицо-маску клоуна? Царапанье повторилось. И я потянул за кольцо. Но не успел открыть дверь. В образовавшуюся щель скользнула черная кошка. Кира. Я назвал ее так. Первый день она развлекала меня. Мокрая и недоверчивая. Гораздо более охотно тянущаяся к теплу камина, чем к протянутой руке. Больших трудов мне стоило уговорить ее подойти. Вытянутая мордочка, растопыренные локаторы ушей, подрагивающие вибрисы – единственное, что у этого зверя было белым.
Я провел больше часа болтая какие-то глупости, и протягивая руку, прежде чем в ладонь ткнулся нос. Несколько секунд я еще не верил себе, ожидал, что недоверчивый зверек отпрянет, зашипит. А потом осторожно скользнул пальцами по шерстке между прижавшимися ушкaми, подхватил на руки гибкое тельце. И замер от ощущения… потери. Обмана. Она должна была быть пушистой! Она должна была быть теплой! Это же не дешовая программа – вон какое живое поведение. Но мои руки не ощутили ни-че-го. Лишь в наушниках послышалось глуховатое, ровное мурчание. Да опять сильно билось сердце. Так я и заснул – в кресле. Под единственно живое, что у меня сейчас было. Под ровное – мрррррррррр…
А потом я привык. Она была незаметной и бесшумной. Не мешала. Просто сидела рядом, глядя на возникающие из-под гусиного пера штрихи. В виртуальности мое занятие выглядело именно так: пергамент и чернила. Мне так нравилось. Иногда тянулась лапой, словно тронуть хотела. Но ни когда не трогала. Лишь вставляла свое веское «мяу!» или «мррр!» если что-то не нравилось или, напротив, приходилось по душе. Я ворчал и сбрасывал ее со стола. Но она возвращалась… и я делал вид, что так увлечен, что и не замечаю. Моя работа перестала напоминать запой. Теперь это было – как писать стихи. Так же просто и легко. Так же радостно. Стены дома обвили красноватые побеги дикого винограда. На крыше появился флюгер-дракон. А у окон прогуливались независимые коты. Я думал, она обрадуется. Но она на них даже не взглянула…
День проходил за днем. Или вернее – ночь шла за ночью. Сердце мое взрывалось частыми ударами, едва в дверь царапались осторожные коготки. А если ее не было, я тосковал. Врал себе, что у меня плохое настроение просто. Рисовал срахолюдных химер, и выпускал под дождь. Маленькая, тихая улица Кирпичная начала приобретать славу – за окнами все чаще мелькали гуляющие. А мой мир обрастал звуками и ощущениями – компания Сержа щедро оплачивала такое подвижничество разнообразными бонусами. И каждый раз, (каждый раз!) подхватывая на руки мою первую награду, наконец-то соизволившую прийти домой, я ждал – она окажется пушистой и теплой… ведь стали же шершавыми листы пергамента! Ведь начало тянуть от камина ощутимым теплом… Но – нет. В моих руках по-прежнему было ничто. И лишь наушники наполнялись ровным, успокаивающим мурчанием. Я забил на поход во время отпуска и остался дома. Я купил себе беспроводные наушники и спал теперь исключительно в них. Я тосковал все сильнее, и ждал все отчаянней. А потом она перестала приходить.
В первую ночь я сначала нарисовал безобразного скелета, и выпихал под дождь. Он у меня здорово клацал челюстями. Слушая визг гуляющей парочки я почувствовал короткое удовольствие, и стало легче. Половицы поскрипывали в такт шагам.. а сердце билось нервно, беспокойно. Я ходил и ходил из угла в угол – пять шагов туда, пять обратно. Монотонно и не о чем не думая. И ждал. Ждал. Ждал… но в дверь так и не поцарапались. Во вторую ночь я было совсем нарисовал нечто ползающее и слизистое, но тут мне стало так отвратительно, что я скомкал рисунок. Я лежал щекой на теплом дереве стола и тупо смотрел на дверь. Я боялся даже моргнуть, словно это могло помешать мне услышать царапанье. Наверно, поэтому глаза скоро заслезились. Я уснул, прижимая наушники подушкой к ушам, выкрутив громкость до предела. На третью ночь я не ждал. Пил кислое вино. Слушал шорох капель. И кончики пальцев ощущали пушистость черной шерсти. Теплой шерсти… То, что я так ни разу и не почувствовал. И тут меня осенило! Ведь где-то на полках должна стоять казенного вида папка, так не подходящая по виду ко всей моей старинной комнате. Папка, в которой сказано о каждом моем платеже, достижении, награде. Ведь можно ж подать заявление о пропаже домашнего пета! Или оплатить полную версию, если у демонстрационной просто вышло время. Или уж (хотябы!) просто увидеть фотографию Киры. Я вскочил с кресла. Сердце прыгало в ушах частым, отчаянным пульсом. Папка… шелест страниц. Ого, сколько у меня наград! Но.. первая? Где же первая?!! Кира, ну? И я замер, не смея верить себе. Сухие строчки машинописного текста: Герман Суханов. Первая награда. Имитация стука сердца в соответствии с психо-эмоциональным состоянием. Не веря себе, я плюхнулся обратно за стол. Медленно, страница за страницей, пролистал содержимое папки. Ни слова о кошке. Ни то, что фотографии.
Теперь стало понятно, почему мои руки так и не ощутили тепла. Ответ был так прост и очевиден, что удивительно – как я не догадался раньше. Кира не была подарком. Не сложная программа приходила ко мне каждую ночь. Человек. В самом дешевом, лишенном ощущений теле. Человек. Живой человек!!! Какой же я дурак…

Дни слились в один бесконечный вихрь. Теперь уже именно дни. Конечно, все посещения моего дома отслеживались сервером, но я не знал, как получить нужную мне информацию. Я искал хакеров. Я тратил деньги. Я разбирался в хитросплетении электронных адресов и точек выхода. Пока, наконец, имя Кира не получило цифровое продолжение. Обозначение в сети того, кто делил со мной ночи в домике. Теперь я был подобен рыбаку, что сжимает в руках удилище, ощущая натяжение лески. Кошка не появлялась ни в Экс-По, ни в Сети. Но я уже знал ее любимые сайты и чаты. Я был наготове. Я не знал, зачем мне это. Просто – надо. Надо – и все. Как надо дышать. Как нужен шум дождя.
И вот он настал, этот день. Она вошла в чат. Под тем самым именем, что дал ей я. Кира. Сердце ухнуло куда-то вниз и замерло, перестав стучать. Пальцы набрали: – Здравствуй. Почему ты пропала? – Здравствуй. – Мне показалось, что ее буквы помедлили появляться на экране. – Кто ты? Вот вопрос… кто я? Не набирать же: «Твой хозяин?» Да и какой я хозяин, это же не программа. Гость в моем доме, а не моя собственность. Вот только что-то внутри ни как не хотело смириться с этим. Я молчал. Смотрел на экран, и боялся, что она уйдет. Что я ничего не успею объяснить! И тогда, в отчаянии, я начал набирать то, что говорил ей когда-то. Когда только-только увидел. Когда ждал, чтобы в ладонь ткнулась доверчивая мордочка нарисованной кошки.
Я рассказывал ей о дожде. О том, что он нужен сердцу. И о том, что все люди это ежики. У них длинные колючки. И самая острая диллема для ежиков, это одиночество. От него больно. Но подойти к другому ежу больнее.. ведь можно уколоться. Я набирал, набирал, набирал… я боялся остановиться. Клавиши трещали под пальцами, словно не мягкая клавиатура это, а старинная пишущая машинка.
– Я развелась. Сейчас зашла за вещами. Прости. Не смогу быть кошкой. Больше никогда. У меня нет компа, нет на него денег. Прости.
Ее фразы были короткими и рубленными. И, холодея, понимая, что сейчас с таким трудом набранные цифры потеряют всякое значение, что ни кто и никогда не замурчит в моих наушниках я набрал:
– Жду тебя на мосту у Петропавловки! Через пол часа, с вещами. Слышишь?!! Я не спросил, из Питера ли она. Только живущий тут может так любить дождь. Я не спросил, сколько ей лет. Это было не важно. Я не спросил, как она выглядит – почему-то был уверен, что найду. И ждал еще долгих 15 минут. Но ее ник пропал. Обрыв связи. А теперь я стоял в шаге от девчонки чуть младше меня. Я больше не слышал своего сердца – ведь на мне не было наушников. Я только ощущал, как оно кувыркается в груди. Судорожно и беспорядочно. Ее волосы были антрацитово-черными. Прокрасилась, глупышка. Комок встал у горла – я же знал, почему она выбрала этот цвет. За весь месяц, что эта девочка была моей кошкой, она не сказала мне ни слова. Лишь мурчала. Я не знал ее голоса. Но я знал ЕЕ. Я видел ее реакцию на мои слова и мои рисунки. Я знал, почему она выбрала мою дверь, почему возвращалась раз за разом. Мы были похожи. Рука потянулась вперед и дрогнула. Замерла, остановившись. И опять потянулась. Я видел, что она заметила меня боковым зрением. Я знал, каких усилий ей стоит это – не повернуть головы. И как она боится – отчаянно, до дрожи. Но я не мог остановиться.
И, наконец, пальцы ощутили именно то, о чем мечтал с первого мгновения. Ее волосы были пушистыми. Они были теплыми. Живыми. Я коротко засмеялся, и прижал ее к себе спиной. Запахнул в свою куртку, согревая. Ощущая острые крылышки лопаток и недоверчивую окаменелость тела:
– Здравствуй, Кошка… Это я.

[Лилия]

дело в том, что это скорей не сны, а люциды (яркие сновидения) или ОС - осознанное сновиденье.

Нита, а что Вы имеете в виду "осознанные"? Вы осознаете, что спите? Сами во сне придумываете сюжет? Или что?

[Nita]

Нита, а что Вы имеете в виду "осознанные"? Вы осознаете, что спите? Сами во сне придумываете сюжет? Или что?

И осознаю, и могу управлять сном, а, главное - собой во сне. То есть не "плыть по течению" сна, а жить, как в обычном мире. Но то, по чему получаются рассказики, это все ж люциды. ОСы у меня(да. наверное, не только у меня) вещь довольно жесткая. Люциды же бывают крайне интересными, хотя в них тоже присутствует осознание того, что это сон, но нет необходимости активно действовать, и очень часто это как фильм или книга.

[Лилия]

Nita, всё-таки удивительное разнообразие в сюжетах у Вас. Мне такие раньше не встречались. Если только рассказы о снах известных писателей. Наверно, это в силу творческого таланта бывает.

[максим]

Спокойной ночи, добрых снов!

[Nita]

Странный такой сон... К сожалению, не по моему "сценарию", так что я и сама пока не знаю, что же было дальше. А придумывать не хочу. Может, еще присниться...

Правила игры

Я сидел прямо на снегу, под сосной. И дышал. Просто дышал, во всю силу наполняя лёгкие. Дышать было прекрасно. Я опять смог. Опять убежал. И теперь методично лепил снежки, ожидая Андрея. Он ведь неприметно найдёт меня.
То есть, вы понимаете? Я знал, что сейчас в Торговом центре умирают те, кто не задохнулся сразу. Что родственники в ужасе пытаются прорвать полосу оцепления, чтобы найти своих близких - и тоже умирают, но уже от пуль. Что работники спецслужб собирают по всем торговым залам круглые стекляшки с узорами радужки - то, что ещё недавно было живыми глазами. Я знал всё это. И лепил снежки.
Я налепил их довольно много до появления Андрея. Даже руки замерзли. И встретил его ожесточенным снежным залпом.
Девушка, в этот раз сопровождавшая Андрея, была совсем молоденькой. Она ещё не умела скрывать эмоции. И по её лицу было видно, насколько странным ей кажется поведение незнакомого школьника, который прыгал вокруг них по снегу, как бодрый щенок, закидывая снежками. В такой день! Когда такое горе! Когда она только что сама, своими глазами, видела тех, умерших или еще умирающих. Видела-видела, вот и ресницы еще оставались мокрыми от недавних слез: слиплись колючими стрелочками.
Но Андрей всегда умел подбирать себе кадры. И девушка, не смотря на свою наивность и молодость, его инструкции помнила четко. Знала, что со мной нельзя спорить. Меня нельзя «спугнуть». И, делать было нечего, она была просто вынуждена включиться в игру. Постепенно даже ощутила азарт: ее щеки раскраснелись, а ее снежки попадали в меня все чаще. Но, конечно, реже, чем мои в нее. Куда ей было до меня! Андрей мог бы спасти положение, но он так и не смог отвлечься от своих мыслей, и лишь иногда вяло, для вида махал рукой, посылая в воздух снежный комок. Не особо заботясь о том, долетит ли тот до меня.
Так что я без труда загнал их к краю поляны. Я понимал, конечно, что выгляжу полным идиотом. Но что мне было делать? В прошлый раз я сам исчез как раз от туда - вон с того не тронутого ни одним, даже птичьим следом «пятачка». Да и сейчас меня тянуло к нему, как магнитом. Только вот заговорить я с ними об этом не мог. Горло становилось резиновым, и слова не шли. Но я знал, я помнил: нам надо туда.
И ещё я знал, что скоро увижу всех «наших». Тех, кого последнее время называли просто «Дети». А ведь детьми-то мы уже не были. Почему-то мне казалось, что я увижу даже Ани. Не смотря на то, что видел, как она умерла. Ещё там, на той чертовой летающей тарелке, где мы все провели длинные три месяца. Ани всегда была бунтаркой. Она не хотела жить в неволе. Пусть и всего одно лето. Конечно, они убили ее. Она ведь так упорно этого добивалась. И все же, я сейчас твердо верил в это. В то, что увижу ее снова. Отведу ладонью к виску легкие пряди летучих ее волос, что бы не закрывали карие, настороженные глаза. И, когда она улыбнется этому знакомому жесту, вот тогда я скажу ей...
...Ботинок Андрея зацепил видимое лишь мне пятно. Он нелепо взмахнул руками, пытаясь не упасть. Девушка кинулась к нему. И оба исчезли - сразу, словно их никогда и не было на этой поляне.
Вот теперь я мог сколько угодно стоять, и пинать сосну, давясь злыми слезами. Ощущая лишь одно: как я их всех ненавижу. А потом ещё немного посидеть, давая глазам высохнуть. Я не боялся простыть - ведь я больше не был человеком. И не боялся опоздать - меня-то Время подождет.
Но меня решило подождать не только Время. Андрей ждал. Думаю, не очень долго, ведь сколько бы я не тянул с визитом сюда, мне не удалось бы опоздать. Срок был назначен не мной, и все должны были появиться в пустом здании школы примерно одновременно. С разбросом максимум в пол часа. Я знал это. Как знал и то, что здание это не настоящее. Хотя и мог, если бы захотел, найти на подоконниках свои, вырезанные ножом метки. А на партах плохо отмытые буквы своего почерка — следы шпаргалок. И все же...
Это здание не стояло на привычной мне улице Огарева, вокруг него не было тихих двориков и унылых пятиэтажек. И вообще ничего не было. Кроме серого тумана. Это совсем не страшно, когда вокруг тебя исчезает привычный мир, и остается лишь серый туман. Просто тоскливо. Наверное, потому я и привел сюда Андрея. Хотел, что бы он ощутил хоть тень той тоски, что навсегда поселилась во мне, холодным клубком свернувшись у сердца. Ощутил — отстал от меня. Перестал «пасти». Не хотел я ему помогать. Ни ему, ни кому-то еще. Я вообще ничего не хотел.
Андрей очень смело стоял: спиной к пустому школьному коридору. Смотрел в окно. Интересно, что он хотел там увидеть, кроме тумана? Наверное он, как и я, ощущал: школа ещё пуста. Тут только мы с ним. Даже девушка, что исчезла вместе с нами со снежной поляны, ещё не появилась. А, скорей, появилась где-то совсем в ином месте. Она ведь только пешка. А тут сегодня соберутся фигуры посерьезней.
Я сделал шаг, и он он обернулся. Сразу, словно его окликнули. Хотя пол даже не скрипнул.
Обернулся, одновременно распрямляясь, расправляя плечи. Двинулся ко мне. И замер. Просто стоял и смотрел. Ждал. Он еще не понял, что я не человек. Не понял, что те смерти, так поразившие его менее часа назад, для меня случились давно. И проживал я этот эпизод не раз. И не два. И он «охотился» за мной тоже не раз. И не два. Что мы кружим и кружим, повторяя одно и тоже, а выхода все нет.
И тогда я сделал тоже самое, что и когда-то — на самом первом круге. То единственное, что только и мог сделать перепуганный ребёнок, чудом спасшийся от страшной смерти, только что потерявший родителей и сестру: я кинулся к нему, облапил, утыкаясь, и прошептал почти с настоящими слезами в голосе ту, самую наивную и детскую просьбу, которую всегда говорят в таких случаях. Да вы и сами её прекрасно знаете: «Больше не оставляй меня одного».
Он не стал обещать невозможного. Он просто сказал: «Вот теперь ты мой. Совсем мой». И в его голосе было столько спокойной уверенности, что я обхватил его ещё крепче. Мне нестерпимо захотелось и правда - стать его. Ни о чем больше не думать, ничего не решать. Делать то, что скажет Ведущий, и верить, что все идёт верно.
Вот только я не мог. Никак не мог. Ведь тогда мы оба были бы не правы. Так что желание прошло, и осталась лишь холодная тоска: теперь я снова был связан с этим, в общем-то, ни зачем мне не нужным Взрослым. Знаете, так бывает, когда подберешь бродячего и не симпатичного кота. Сидишь потом, смотришь как он спит, и думаешь: «А зачем ты мне?»
Наконец, он меня отпустил. И сразу стало легче.
- Ожерелья из глаз опять войдут в моду?
Я постарался, что бы этот вопрос прозвучал небрежно. Но меня все равно передернуло - крупно, нервно.
- Какие ожерелья? - Андрей выглядел озадаченным, и я понял, что что-то пропустил, пока сидел в лесу и лепил снежки. Что-то пошло не так, как я помнил. И предчувствие тряхнуло меня крупной дрожью: круг порвался? И очень скоро я получил этому подтверждение. Потому что от лестницы меня окликнули:
- Саша...
Оборачивался я очень медленно. Потому что мне было страшно, что она изменилась. Но нет. На меня смотрела все та же хрупкая девочка с косой тёмной челкой над тревожно вздрагивающими бровями. И, глядя в карие с теплыми рыжими точками глаза, я сказал:
- Ани, ты красивая.
Как пароль. Как обещанную фразу. Сказал, и сразу смутился. Ведь эта фраза была не ей, живой. А той девочке, что умерла там, на «летающей тарелке». Сползла, как в фильме, скользя спиной по металлической обшивке стены, оставляя на той размытый, кровавый след. И теперь стояла между нами, как маленькая грустная тень.
- Это все равно я, Саш... - она ответила на мои мысли, а не на слова. Как делала это всегда. И мне стало чуточку легче.
- А где Меднолобый и Чингачгук? Ещё не появились? Идём, займем буфет. Скоро тут будет много народу, а нам бы поговорить всем вместе.
И мы, конечно, пошли. Андрей двинулся было за нами, но быстро отстал - его, кажется, тоже кто-то окликнул. Школа быстро наполнялась народом. Но все это было не важно. Ничего не было важно, кроме тонких ледяных пальцев, которые я сжимал в своей руке. И слабой надежды: а, может, мама и папа все же выжили на этот раз? Они ведь умерли тогда не потому, что их убили пришельцы. Их просто задавила толпа, обезумевшая от ужаса. Понятное дело, почти все, кто был в том несчастном торговом центре в тот самый неподходящий из всех моментов, просто ломанулись к единственному выходу, не разбирая дороги.
А что было еще делать, если воздух вдруг стал вязким и тяжелым, и его никак не удавалось в дохнуть. Если вокруг падали люди, и их глаза, стеклянными шариками выпадая из глазниц, прыгали по полу, попадали под ноги, осколками хрустели под подошвами... Пришельцы не были злыми, нет. Просто так вышло, что люди не могли существовать с ними, что называется, «в одном объеме». Некоторые умирали сразу. Другие могли прожить несколько минут или даже часов. И только мы, Дети, почему-то переносили их присутствие спокойно. Нет, нам, конечно, тоже было тяжело дышать. Первые минуты. Но приступ удушья быстро проходил, не оставляя никаких неприятных последствий. Потому-то мы и стали желанной добычей что для пришельцев, что для тех, кто пытался их убивать. Фигурами и в чужой игре. Но с этого момента я решил играть только по собственным правилам...

[Nita]

Ангелы Тепла

Я забрела в это кафе случайно. Просто на улице было очень холодно, а домой не хотелось, и некуда больше было пойти. А тут такая шикарная вывеска: «Приют странника». И уютная дверка, что называется «под старину»: из грубых деревянных досок, оббитых полосами железа, с массивным кольцом, чтобы постучать. Такие двери, наверное, были во всяких тавернах из книг. Ощущения сказочности добавляли и ступеньки вниз - узкое ущелье, ведущее в этот самый «Приют», находящийся явно в полуподвальном помещении. Узкие полукруглые окнан тепло светились у самой земли, обещая уют...
И я решила: а почему бы и нет? Хоть и не люблю незнакомые места. Даже самые здоровские. Неуютно мне там. Ощущаю себя роботом — неловкие, зажатые движения, и сжавшиеся в узкую полоску губы. А если уж приходится заговорить, то вообще кошмар: слова выходят такими тихими, что меня прост о не понимают. Да еще и заикаться начинаю. Так что мне совершенно обязательно, чтобы новое место кто-то «расколдовал», сходив туда со мной. Только прячась за чужой спиной и избавившись от необходимости говорить, я могу привыкнуть к обстановке. И в следующий раз уже смогу зайти одна. Но сегодня никакого спутника со мной не было. А на «нет», как говориться, и суда нет.
Кафе я сразу отнесла для себя к категории «странных мест». Еще с деревянной вывески, еще с этой оббитой железом дверки. А уж войдя внутрь убедилась в своей догадке в полной мере. Правда, я бы назвала это место «Бардачная нора», а не «Приют странника». Длинное и узкое помещение ничем не напоминало о тавернах (а подержав в пальцах массивное кольцо на двери я этого подсознательно ждала). Зато оно было заставлено и завешано самыми разными интереснейшими вещами. Обычно, чтобы полюбоваться на такие, мы приходим на блошиные рынки. По стенам висели самые настоящие двери, старинные велосипеды и ходики разных мастей, колеса от телег и пустые золоченые рамы картин. Под навесные полки были переделаны старые чемоданы, и поблескивали в из недрах бутылечки и пузырьки совершенно алхимического вида. Даже колбы, по-моему, попадались. А поверх вперемешку стояли начищенные до блеска турочки для кофе и латунные ступки с пестиками, все так же напоминая о магах (почему-то именно о них, а не об аптекарях), и какие-то статуэтки из меди. Те же самые чемоданы играли роль тумбочек, и можно было встретить на них то старинный патефон, то чучело крокодила, а то и большую птичью клетку, в которой скучал нахохленный гном (игрушка, конечно, но настолько хорошо сделанная, что я даже вздрогнула, увидев). Птичьи клетки поменьше свисали и с потолка, и кто в них только не «обитал». От бумажных самолетиков до каких-то мохнатых чудишь, поблескивающих стеклянными глазами в полутьме зала. Так что я очень медленно шла вперед, откровенно глазея по сторонам. Впитывая в себя это кафе со всеми его чудесами.
Но, не смотря на несомненный уют захламленного места (так похожий на уют жилого дома, обладающего своей собственной историей), на деревянные полеты или грубо сколоченные ящики и подушки, заменяющие столы, было мне тут неуютно. Впрочем, это привычное состояние. Нужно просто сжать, скомкать его в себе - и можно жить.
Стойка, кстати, тоже была бесконечно длинной. И заставленной тарелочками с самыми невообразимыми по сочетаниям нарезками, бутербродами, вкусняшками.
Еще на входе я заплатила за некое подобие шведского стола, и теперь выбрала себе бутерброд (огромный ломоть ноздреватого, явно самопечного хлеба, с наваленным поверх мясным салатиком и щедро посыпанный сыром). И теперь медленно жевала его, продвигаясь вперед и вертя головой. Стараясь не ронять горошины и кусочки лука. Хорошо хоть, тут сейчас никого не было... не представляю, как бутерброд такой толщины можно съесть аккуратно!
Так я и дошла до торцевой стены. И замерла рядом с ней. Тут висел тусклый светильник с живым огнем, и его изменчивый свет заставлял кукол, висевших на стене, менять выражение лиц. Я бы очень хотела рассмотреть их ближе. Но мои руки были жирными от бутерброда, а путь перегораживала кровать.
Да, кровать. Верней, разобранный двуспальный диван, небрежно накрытый мешковиной.
- На, вытри руки и залезай! - совет прозвучал у самого правого уха.
Существо, неожиданно обнаружившееся за моим плечом, было фантастически золотоволосо, и столь же фантастически некрасиво. Как шарж на самого себя — не столько крупные, сколько утрированные черты лица. Словно нарочно, чтобы его проще было нарисовать под какого-нибудь мультяшного жителя. Одето оно, впрочем, было совсем не мультяшно, а очень даже обычно: в серый свитер, бледно-голубые джинсы и джинсовую жилетку (увы, даже без заплаток!). А еще оно протягивало мне салфетку. Пришлось выдавить из себя подобие улыбки и поскорей заняться вытиранием рук.
Пока я возилась с салфеткой, мой неожиданный собеседник скинул обувь, и залез на диван. Стоял у на коленях у стены, подавая мне пример. Его тонкие пальцы в золотистых брызгах веснушек с нежностью касались кукол. Наверное, это был виноват фонарь и его переменчивый свет... но мне казалось - куклы оживают под этими невероятно чуткими пальцами. Пальцами скрипача или художника.
Скоро я стояла рядом. Смотрела во все глаза. Несомненно - это он лепил эти лица. Такие же, как у него - с бесконечной добротой и светом, но утрированные, "мультяшные". И при этом — живые. Особенно одно. Оно тянуло меня, как магнитом. Лицо маленькой девочки с русой, упавшей на глаза челкой. Она смотрела на меня настороженно и недоверчиво. Точно так же, как я и сама смотрела сейчас вокруг.
Я говорю только о лицах, потому что больше и видно-то ничего не было. Все куклы были одеты в громоздкие длиннополые пальто. Одинаковые. С огромными пуговицами и карманами.
Пока я рассматривала девочку, боясь к ней прикоснуться, меня обняли. Да. Именно обняли. Со спины. И длинные тонкие пальцы, как застежка живого, греющего меня «плаща» переплелись у моего подбородка.
Я вообще не терплю чужих прикосновений. Некоторые терплю, от других сразу передергивает непроизвольной и крупной дрожью, которую я не в силах ни спрятать, ни сдержать (очень неловко порой получается в итоге). Но сейчас ощущала только «цыплячье» какое-то тепло, пушистое и желтое, если так можно сказать о тактильном ощущении. Да еще запах цветов и меда.
- Ты.. чего? - я закашлялась, едва выдавив из себя эти два простых слова.
А существо вдавило острый подбородок в мое плечо, и объяснило совершенно буднично, словно ничего особенного и не происходило:
- Очень уж ты замерзшая. Я погрею. Ничего... это можно. Считай, что я ангел. Работа ангелов - согревать людей. Обнимая... или даря кукол. Да?
- Да... - согласилась я шепотом. Собственно, а что мне еще оставалось? Вырываться было как-то смешно и глупо. Да и не хотелось. Так что я послушно замерла, стараясь дышать пореже, чтобы не беспокоить лежащие на мне руки. И ощутила, что согреваюсь. Тепло наполняло меня медленно и естественно, в так чужому дыханию у моего правого уха. Согрелись руки, и я поняла, что пальцы утратили скованность и неловкость. Согрелось тело, перестав ощущаться мной самой как что-то жесткое и негнущееся. А еще... губы больше не приходилось разжимать с ощутимым усилием. Я смогла улыбнуться. Кажется, впервые за много дней. И снова подняла глаза на понравившуюся куклу. Кажется, на ней висел ценник?
- Я хочу ее купить...
Голос прозвучал совершенно нормально. Не сдавленный шепот, не болезненное заикание. Обычный голос. И это оказалось таким облегчением.
- Это же твои куклы? Ты делаешь их? Я хочу вот эту... купить.
Я не хотела ее в подарок. Именно купить. Чтобы чем-то отплатить ему за это тихое чудо согревших меня рук. Кстати, он уже убрал их. Встал, чтобы взять куклу в руки. Но я все еще ощущала за спиной, как сложенные крылья, тень его недавнего прикосновения.
- Да... мои. Можно, конечно. Я буду рад, если ты купишь ее. Только я ее еще не фоткал. Зайдем в мастерскую, сделаем пару снимков? Не спешишь?
Конечно же, я не спешила! Мастерская кукольника — что может быть интересней? И, расплатившись за куклу (которая стоила совсем недорого для фарфоровой), я бережно несла ее в ладонях, словно спящего котенка, следуя за моим новым знакомым. Хотя.. знакомым ли? Имени его я так ведь и не спросила. Более того — и не собиралась спрашивать. Боясь разрушить этим какое-то хрупкое волшебство, творящееся сейчас.
Мастерская была здесь же. Одна из прибитых к стене дверей оказалась настоящей, а не бутафорской. И вела в крошечное помещение, жутковатое и прекрасное. Недоделанные куклы спали... положив не расписанные головки на еще не прикрепленные к телам ладони, свернувшись в клубок или раскинувшись на столе. Гроздьями висели руки и ноги, связки туфелек и пушистые парички. Платьица, камзолы, фартучки, джинсовые комбинезоны и эти странные безразмерные пальто висели, словно картины: в рамках. А посреди всего этого «творческого беспорядка» стоял стол. Или даже не так. С большой буквы: Стол. Огромный, на резных львиных ногах, затянутый зеленым сукном... было на нем не мало инструментов самых разных, поблескивающих под вспыхнувшей лампой весьма зловеще, и почти готовых кукол... но, самое главное, на нем, в самом центре, был кусочек леса с почти настоящем ручьем, с камнями по берегам. И лет этот по размеру как раз подходил моей куколке.
- О... как интересно!
Хозяин этой странной мастерской отреагировал на лес с таким же удивлением и восторгом, как и я. Словно тот появился тут неожиданно, и вовсе не им был сделан.
- Ну, давай посмотрим, кто там у тебя... снимай пальто.
Я сначала не поняла его. Потянулась был к своей легкой курточке. Но тут же сообразила, и мои пальцы нова задрожали. Но уже от неловкости, а от нетерпения. Расстегнуть пуговицы на кукле было не такой простой задачей — ведь она была всего-то с мою ладонь. Но вот я справилась с этим... и...
- Ассоль.
Мы выдохнули это вместе. С одинаковым удивлением и восхищением. Только меня вдруг царапнуло, как острым камушком. Слово прозвучало как-то не так.
Хотя это, несомненно, была она. Ассоль. Не взрослая девушка, дождавшаяся Грея. А девчушка, что умела верить в чудеса и сказки. Ужасное пальто, что скрывало ее до сих пор, было чем-то вроде и футляра, и шкафчика: в огромных (для такого размера – огромных, а так-то маленьких, ювелирно исполненных) накладных карманах нашлись и крошечный игрушечный кораблик с алыми парусами, и передник с чепцом, и пара деревянных башмачков. Все, что нужно для девочки, которая собирается быстро добежать через лес до игрушечной лавки в городе, чтобы продать самоделки отца. Сама же она лежала у меня на ладони в простеньком платье из некрашеного льна, в полосатых чулках. Растрепанная, словно после бега. Притихшая. Недоверчивая. Словно ждала чего-то.
Медленно и аккуратно я одела ее, завершая образ. И... уложила. Так же, как спали тут многие куклы на полках: рука под щекой, колени у подбородка. Девочка оказалась шарнирной. Уложила на берегу ручья, словно она заигралась с корабликом, да и уснула в тени большого камня. Смотрелось это очень естественно.
- Так и должно быть...
Джинсовое существо одобрило мои действия. Оно уже успело достать фотоаппарат, не современную камеру, а нечто старинное, на треноге, с черной гармошкой перед объективом.
- Только надо добавить.
И тонкие музыкальные пальцы усадили на камень еще одну куклу. Мужчину. Тот держал теперь в руках крошечный кораблик Асоли, и в уголке его рта была зажата курительная трубка. Он сидел, чуть сгорбившись, уперев локти в колени. И придумывал сказку для моей девочки. Или... для меня? Не свою ли душу я нашла в куклах странного Мастера? Ангела Тепла?
- Легран...
Тонкие пальцы дрогнули в удивлении. Конечно. Сказочника у Грина звали Эгль. Но я всегда про себя называла его Леграном, зная эту историю больше по песням, а не по книге. Легран... Любил ли он эту девочку? Ту, для кого придумал сказку. Просто так, от нечего делать. Мэри-Анну. Не Асоль. Недаром имя так царапнуло меня, когда я его произнесла. Образ — порадовал. А имя показалось неверным. Теперь я поняла — почему. И тихо-тихо продекламировала вслух песню Веры Матвеевой. Так, словно не стихи читала, а просто говорила, глядя на двоих, что были в самом начале сказки:

Я знаю, что в мае шторма утихают.
Я всё понимаю: солгать - не убить...
Из тихой лагуны не хочешь ты шхуну
свою уводить.
Зачем же, мой нежный, в лазури безбрежной
ты парус свой снежный на алый сменил,
мечтой невозможной так неосторожно
меня поманил?..
Наверно, в Каперне, в знакомой таверне,
хихикая скверно, уже говорят:
"Ну что, Мери-Анна, твой Грей долгожданный
не хочет назад?"
Туманом иль спьяну, иль звуком обманут -
зовусь Мери-Анной, а ищешь Ассоль, -
но звонкое имя придумано Грином.
Иль в имени всё?

Не плачу, а значит надежды не трачу,
отчаянье прячу, но зла не таю.
Прощай, капитан мой! Ты пропил с Леграном
улыбку мою...

Не знаю, почему я решила по песне, что Легран — это имя Сказочника. И что он сам был влюблен в юную Мэри-Анну. Только побоялся того, что не будет нужен ей, когда она подрастет — такой старый. Вот и придумал девочке совсем иную сказку, хотя и старался все время быть рядом, поблизости. Как-то направлять события. Например, не пустил к ней Грея, когда понял, что тот Грей, из той сказки, ничуть не любит свою нареченную, и вообще готов пожалеть о своей затее. Совсем не пустил. Запер в далекой бухте непогодой и выпивкой, а потом и делами, заставил связаться с пиратами... но и сам не вернулся. Ни слова об этом нет в загадочной песне, непонятно переиначивавшей известную всем сказку. И все же.. я знала это. А теперь вот могла придумать и свою сказку, сама. Держа на ладони маленькое чудо — почти совсем живую девочку. И сплетая ее судьбу нить за нитью... делая настоящей сказкой. Мне захотелось зажмуриться, как в детстве — настолько эта перспектива показалась захватывающей и интересной. Настолько желанна она была моей душе. Словно вдруг найденное лекарство от Серой Тоски. Что-то, что совершенно необходимо, чтобы сохранить ощущение греющих крыльев за спиной.

Щелкнул фотоаппарат, пыхнуло белой, магниевой вспышкой. И там, в маленьком лесу у ручья, словно все осветила злая вспышка молнии. Девочка проснулась... да, она проснулась. Вот только что лежала, а сейчас — сидела, поджав колени к самому подбородку, расправив по траве подол широкого платья. Смотрела на свой кораблик в чужих руках. И еще не знала, что скоро начнется сказка, самая настоящая из всех сказок. И что в ней будет много слез...
- Но ты ведь теперь всегда сможешь ее согреть.
Тихий шепот у самого уха. И я улыбнулась. Конечно. Теперь я смогу ее греть. И у сказки будет другой конец. Не знаю, какой... но — другой. Никто не пропьет ее улыбку. Никто не заморозит ее своим равнодушием. Все будет иначе.
А как — мы еще придумаем! Время-то есть. И есть Ангелы Тепла. Точно — есть. Я теперь это знаю.