Сообщение
Pinhead » 29.03.2013, 06:01
Вот, таки накатал начало. Довольно невинное.
Это было больно. Переживать по новой еще и еще, тысячу раз, как будто одного – того самого единственного раза, когда всё и произошло - было недостаточно. Видеть перед глазами лица ушедших навсегда, в те моменты, когда отраженные на сетчатке глаза мгновения их гибели вспыхивали в памяти словно слайды какого-то сумасшедшего кино. Всё, вся битва запомнилась ей как отрывочный набор таких вот слайдов, и теперь они мучили ее яркими моментами боли, тогда приглушенной горячкой битвы, инстинктом выживания, как бы отложенные на потом, накапливающиеся в памяти долги по оплате за скорбь. И теперь память предъявляла ей эти долги, именно сейчас, в самый неподходящий для этого момент, когда ей нужны все силы, чтобы пережить дальнейшее.
Гермиона в очередной раз окинула взглядом небольшое пространство комнаты. Правильней было бы сказать: камеры, но помещение в действительности ничуть не напоминало тюрьму. Хорошо освещенное магическими светильниками, аскетичная, но аккуратная обстановка, стол, кушетка, шкафчик, отгороженный угол для туалетных приборов. Больше похоже на комнату в дешевом общежитии. Хотя какие, к черту, общежития могли быть на минус четвертом этаже Министерства? И это пугало гораздо больше перспективы оказаться в Азкабане.
Она обняла себя за плечи и прислонилась к стене. Хоть бы еще раз взглянуть в обыкновенное окно. Неизвестно, представится ли теперь ей шанс снова увидеть небо. Последний раз она видела его, когда ее тащили по земле. Избитая, она не могла передвигаться самостоятельно, поэтому ее волокли на веревке, обвязанной вокруг запястий. Волокли как поверженное животное, как дичь, под торжествующие крики «охотников». Ей, грязнокровке, не полагалось почестей быть убитой с достоинством. Но будучи слишком заметной фигурой в рядах врагов, она лишилась и возможности умереть вместе с такими же как она маглорожденными и полукровками. Разорванными на куски, отданными на съедение, изрезанными и истерзанными, развешенными за ноги во дворе замка. Проигравшими в этой битве, этой нескончаемой войне, конец которой всё-таки наступил неделю назад. Не тот, на который рассчитывали все они, и победители и проигравшие, но, тем не менее, окончательный и, похоже, фатальный.
Тогда небо над головой было серым, с проблесками, и она не могла на него насмотреться, а по краям его досадливо загораживали головы глазевших на нее упивающихся и еще какой-то бесчисленной нечисти, которую те притащили на штурм замка. Она не запомнила никого. Кроме Мафоев, конечно. Таких невозможно не запомнить, даже когда тебя окровавленную тащат неизвестно куда, всё тело отзывается бесконечными всплесками боли, а в голове только одна мольба, чтобы ей позволили умереть быстро. На лице старшего Малфоя как всегда застыло выражение бесконечного презрения, только сейчас к нему прибавилась немалая толика брезгливости, словно бы это она была виновата, что он вынужден видеть перед собой такое отталкивающее зрелище. Нарцисса отвернулась и смотрела на сына. Лицо Драко было совершенно нечитаемым, словно превратившись в восковую маску. Он как будто выпал из окружающей реальности, уставившись на нее неподвижным взглядом, и не мог отвести его, пока она не исчезла из виду.
Гермиона покрутила головой, сбрасывая с себя эти видения. Не хватало еще сейчас думать о Малфоях! Впрочем, это были еще далеко не худшие воспоминания, которые терзали ее. Слайды мелькали в голове как в каком-то дьявольском калейдоскопе, не давая ни нормально спать, ни просто даже закрыть глаза без того, чтобы снова не увидеть…
Вот Джинни вспыхивает как факел, и ее волосы на мгновение в самом прямом смысле становятся словно созданными из огня. Кусок стены, обрушившийся буквально в двух шагах, превратившись в готовую могилу для Макгонагал и группы младшекурсников рядом с нею. Луна, чертящая палочкой в воздухе заклинание, когда дубина великана в буквальном смысле размазывает ее по каменным плитам. Рон… Она потеряла Рона. Потеряла тогда… когда это случилось. Самое главное событие, которое и определило все последствия этой убийственной схватки. Когда два вспышки, красная и зеленая, столкнулись, и родили одну большую вспышку, ослепительно белую, похожу на плазменный шар, и на месте, где секунду назад стояли Гарри Поттер и Темный Лорд, осталась только обугленная яма без всяких признаков чего-то живого внутри нее. Только пепел.
Тогда она упала на колени, еще не веря своим глазам, и поползла к этому месту. Наверное, она что-то кричала в этот момент, она не могла вспомнить, она вообще ничего не могла вспомнить из этих минут, когда она на четвереньках ползла к выжженному кругу, потому что в ее мозгу отпечаталось только одно слово: «ГАРРИ!» Именно тогда она потеряла Рона. Она потеряла его во всех смыслах этого слова, и стыд до сих пор глодал ее за то, что она в одно мгновение как будто бы забыла о его существовании. Словно он не был важен, словно он не прошел вместе с ними всю эту проклятую дорогу, словно не было тех самых поцелуев. Она помнила, как держала в руках пепел, процеживала его между пальцев, прижимала к щекам, она была живым воплощением героини какой-то греческой трагедии в тот момент. Наверное, ее крики слышали все вокруг. Потому что сразу после вспышки на поле боя воцарилась полная тишина, только несколько голосов стонали от боли где-то неподалеку. Противники, которые секунду назад с яростью обрушивали друг на друга убийственные заклятия, вдруг замерли на месте и в полной растерянности оглядывали друг друга, не понимая, что именно им следует теперь делать. Две армии, разом лишившиеся своих полководцев. Кто знает, возможно, всё закончилось бы именно в тот момент, если бы… Если бы не яростные женские вопли, которые раздались почти сразу с противоположных сторон. Одной была, разумеется, Беллатриса Лестрейнж, которая после смерти своего Лорда стала как будто бы еще более безумной, чем раньше. Другой, как бы это не показалось странно, была Молли Уизли, стоявшая вместе со своим мужем над телом своей мертвой дочери. И бой возобновился вновь, только теперь уже не за победу. Теперь это был бой на уничтожение. Одними двигал страх, другими ожесточение и жажда мести. Страх оказался сильнее. Упивающихся было больше в несколько раз.
Она практически всё из этого пропустила, так и оставшись стоять на коленях возле кучки черного пепла. Эту слабость она тоже не могла простить себе. Она могла спасти кого-то в тот момент, могла хотя бы попытаться переломить ход битвы, могла - и должна была – умереть вместе с остальными. По крайней мере, ей не приходилось бы теперь страдать от бесконечных воспоминаний и ждать неизвестной участи, которая в любом случае была незавидна. Да, она не в Азкабане, но вряд ли захватившие власть станут применять тюремное заключение в отношении таких, как она. Она мысленно пробежалась по лицам своих врагов и грустно улыбнулась. Ожидать от таких снисхождения? Проще мантикору научить хорошим манерам. Разве что…
Панси Паркинсон. Гермиона удивилась, что даже сейчас, в таком положении она умудрилась покраснеть от одной мысли о слизеринской принцессе. Их связь… это вообще ни на что не было похоже! Она до сих пор переживала предательство собственного тела тогда, на обходе ночного Хогвартса, когда Панси после очередной перебранки вдруг схватила ее за плечи, втащила в нишу за статуей и начала целовать, как сумасшедшая. Она словно смотрела тогда на себя со стороны и не могла поверить в происходящее. Ее руки, ее губы, всё тело Гермионы внезапно отозвалось настолько бурно, что ошеломление не проходило несколько десятков секунд, а тогда было уже поздно. Поздно было делать оскорбленный вид и притворяться, что ей отвратительно происходящее. Боже, это был ее первый настоящий поцелуй. С девушкой?! Она бы просверлила себе всю голову жуткими мыслями, если бы не сама Панси. Та как будто заранее знала всё, что происходит у нее в голове, едва ли не дословно проговаривая вслух в своей привычной оскорбительной манере все ее сомнения и страхи. Как и ее тайные желания, которые она вытаскивала на свет божий с такой легкостью, как будто они не были тщательно похоронены под маской исключительной правильности и логичности, а прямо читались на ее лице.
Днем они так же цапались и посылали друг друга в далекие края, а ночами яростно набрасывались друг на друга, словно дорвавшийся до мороженного ребенок-сирота. Это продолжалось, наверное… несколько месяцев, а потом… Потом было нападение упивающихся на Хогвартс, смерть директора, и всё совсем развалилось, пошло наперекосяк, так что некогда было даже задуматься над тем, что же именно с ними происходило, и насколько это было серьезно. Сама Гермиона считала, что не слишком. Было и прошло.
Как-то Рон спросил ее, целовалась ли она раньше с кем-то из парней? Она честно ответила, что нет. Про себя ей хотелось рассмеяться, и она едва сдержала улыбку. С Роном ей было хорошо, с ним было… по-другому, «правильно», как она сама про себя проговаривала, но никакой вины перед ним за происшедшее она не испытывала, хоть и считалась уже тогда официально «его» девушкой. Она даже могла бы представить себе, как выкрикивает ему свою страшную тайну в порыве гнева. Рону она могла бы признаться. Но не Гарри. Гарри никогда. Забавно, что она понимала при этом, что Гарри бы ее как раз понял, ну, может быть, и не понял, но просто пожал бы плечами смущенно и всё. В отличие от Рона. Тот бы устроил такой концерт! Она улыбнулась. Вся эта история на какие-то мгновения заставила ее забыть, выгнала из мозга яркие слайды. Но затем всё вновь вернулось. Слишком, слишком быстро вернулось.
Вошедший мужчина был тем же самым, что приносил ей на подносе скудную трапезу. Одетый в простой костюм и мантию, он походил на служащего, а не на охранника. Она ожидала увидеть его позже, но в этот момент поняла, что настало, видимо, ее время, когда ей сухо приказали с направленной в лицо палочкой:
- Грейнджер, на выход.
Ее повели не к лифту, а в противоположную сторону, по длинным абсолютно пустым коридорам, в которых изредка встречались двери, как две капли воды похожие на дверь в ее комнату.
«Интересно, там есть кто-то или нет?» - подумала она. И может ли так случится, что она проходит сейчас мимо кого-то из своих друзей? Из тех, кто выжил? Или она здесь совершенно одна, потерявшая на время разум от горя и не принимавшая участия в заключительном акте драмы, а потому чудом оставшаяся в живых. Вряд ли ей суждено будет это узнать. Было горько так думать, но сейчас уже не имело значения, выжил кто-то еще или нет.
Как-то ей не пришло в голову подумать о том, что именно происходило здесь до войны. И кого здесь держали. Для этого она была сейчас слишком сосредоточена на себе.
В широком кабинете ее встретило двое мужчин. Один, крепкий и широкоплечий, стоял рядом со столом, одетый в форму, очень сильно напоминающую аврорскую. Выражение его лица отражало плохо скрываемое беспокойство. Второй сидел за столом в строгом сером костюме и что-то писал на длинном листе пергамента. Вот этот второй сразу приковал к себе внимание Гермионы. Она сразу поняла, что именно он и есть главный из двоих. Более невыразительного лица она не видела до этого ни разу в жизни. Узкие, прямоугольные очки на его бесцветных глазах поблескивали золотом, но более никаких особых примет нельзя было бы выделить, если бы настала такая необходимость. Серые с проседью волосы и залысины на лбу делали его похожим на карикатуру чиновника в какой-нибудь газете.
- Гермиона Джин Грейнджер? – сказал он с вопросительной интонацией, оторвав взгляд от пергамента.
Она не поняла, чего он хочет.
- Это вы?
«Он издевается?»
- Неужели вы не знаете, как я выгляжу, раз держите меня здесь уже несколько дней?
- Это вы? – повторил он с тем же выражением. То есть совершенно без оного.
- Да! – выкрикнула она несколько громче, чем сама бы того хотела.
- Мисс Грейнджер, встаньте вот сюда и выслушайте приговор Временного Совета.
«Приговор?!»
- Какого еще «временного совета»? – буркнула она и тут же прикусила губу. Пожалуй, ей стоило научиться не выражать свое любопытство вслух. Настали такие времена, когда ничем хорошим это, скорее всего, для нее не закончится.
Человек за столом, однако, никак не отреагировал на ее вопрос, а с тем же абсолютно непроницаемым выражением лица разъяснил.
- Временный Высший Магический Совет сформирован как орган власти в магическом мире после недавних событий во избежание хаоса и опасных последствий.
«Вот оно что!»
Он снова обратился к пергаменту.
- Итак, Гермиона Джин Грейнджер, за подрывную деятельность, применение вредоносных заклинаний к добропорядочным магам, оказание сопротивления законным органам власти, сотрудничество с опасными преступниками, клевету и неподобающее поведение вы приговариваетесь к лишению магии навеки. Ваше имя будет вычеркнуто из всех магических анналов, а вы с этого момента считаетесь лишенной всех прав и привилегий. После того, как приговор будет приведен в исполнение, дальнейшую вашу судьбу решат законные представители магов, пострадавших от ваших действий, вольных или невольных…
Он продолжал еще что-то говорить, но она уже отключилась. «Лишить магии!» Это было так неожиданно, словно удар поддых. Ее хотели лишить всего, чем она жила все годы с той поры, как она поняла, что может что-то иное, что-то необыкновенное, отличающее ее от остальных. Перед ней длинной чередой проскользнули картинки детства, гордость, страх не ударить в грязь лицом перед потомственными волшебниками, упорные занятия, многие часы, складывающиеся в дни и месяцы, проведенные за учебниками, в библиотеке, в лаборатории за изучением зелий. Весь смысл ее жизни, всё, чему она посвятила себя, во что вкладывала все свои жизненные силы, намеревались отнять у нее. Даже смерть была не такой жестокой участью!
- Я ведьма… - пролепетала она едва слышно. Он не обратил никакого внимания на ее слова.
- Я ВЕДЬМА! – заорала она изо всех сил, и стоявший рядом со столом рослый мужчина вдруг подался назад.
- Слышите вы?! Идите к черту с вашим советом! Я ведьма и останусь ведьмой, даже если вы пропустите меня через мясорубку.
Сидящий за столом посмотрел на нее поверх очков.
- Мисс Грейнджер, ничего сделать невозможно. Приговор законный и его необходимо привести в исполнение.
- Без суда?! Приговор без всякого суда? Я требую, чтобы меня судили. Пускай даже и ваш проклятый совет.
- Суд в вашем случае совершенно не требуется. Ваши преступления очевидны для Совета. Пожалуйста, встаньте вон туда, - он указал пальцем в дальнюю часть кабинета, - чтобы я мог провести необходимый ритуал.
Мысли лихорадочно метались в голове. Она совершенно точно не могла вспомнить ни об одном подобном ритуале. Магии лишались стихийно. Во время неудачных экспериментов или в результате несчастного случая. Но намеренно? Полноте, может быть, это просто номинальная процедура. Условная церемония. Но тогда почему здесь, в закрытом кабинете, а не при всех?
- Вы…
- Меня зовут Троттер, мисс Грейнджер.
- Вы не можете…
- Я могу, и я должен исполнить приговор.
Он кивнул головой своему помощнику.
- Пожалуйста, помогите мисс.
Только сейчас она обратила внимание на стоявшее в углу приспособление, позволяющее удерживать стоявшего человека в неподвижности. Похоже, это всё-таки было всерьез.
Она попыталась вяло сопротивляться, когда ее потащили к приспособлению. Но конечности почти не слушались, она была слишком раздавлена происходящим, чтобы предпринять серьезную попытку вырваться. Да и что она могла сделать с рослым сильным мужчиной.
«Это только начало, это только начало…» - твердил голос в голове, убеждая поберечь силы. Ясно, что ее не оставят в покое и дальше и, возможно, это будет самым безобидным из того, что с ней случится. Но отчаяние охватило ее с такой силой, что она не могла сдержаться. Слезы сами собой выступили у нее глазах, когда ее руки и ноги приковывали металлическими креплениями к гладкой поверхности за спиной. Это было странно, но расставаться с магией было невыносимей даже, чем расставаться с любимыми людьми. Ей было стыдно в этом признаться, но это было правдой. Она подумала, что чувствует себя сейчас, наверное, так же, как беременная женщина, которую лишали ее плода. Магия была ее лучшей частью, самой замечательной, самой волшебной в прямом и переносном смысле слова, той частью, с которой ни одна вещь в мире не могла бы заставить ее расстаться. Она поняла, что уже плачет по-настоящему.
Тут ее взгляд упал на стоявшего рядом мужчину, и ее словно пробило током. У него было такое выражение… Она не могла поверить в это, но, похоже, он смотрел на нее… с удивлением. Она поняла причину, и ей тут же стало невыносимо стыдно за себя. Как она могла так расклеиться? Неделю назад произошла страшная трагедия, погибли все ее друзья, магический мир рухнул в пучину кровавой резни, а она, которая должна была бы служить одним из последних примеров стойкости перед лицом всех этих нацистских ревнителей крови, ревет, как девчонка, у которой отнимают любимую куклу.
Она разом уняла слезы и выпрямилась, бросив уничтожающий взгляд на сидящего за столом Троттера.
Тот не отреагировал вообще никак на происходящие с ней метаморфозы. Он нагнулся и вытащил из ящика стола бумажный пакет из которого извлек… И тут Гермиона едва снова не сорвалась в плач. Это была ее палочка! «Неужели он сделает это ЕЕ палочкой?!»
Боже, как же она гордилась, когда бережно сжимая в руках тонкий деревянный предмет, выходила из лавки Олливандера шесть… нет, уже почти семь лет назад! Ничто не могло сравниться с этим чувством. Это было словно признание за ней безусловного права принадлежать тому миру, к которому она по праву рождения никак не могла принадлежать. Теперь она могла по-настоящему владеть этим даром, обращать его в вещественную форму, направлять, развивать, совершенствовать, чувствуя, как через тонкий кусочек дерева льется ее магическая энергия, преображая мир вокруг, связывая ее саму с этим миром неразрывными невещественными нитями.
Она как завороженная следила за тем, как чужие пальцы сжимают такой дорогой для нее предмет, и затем… откладывают на край стола.
- Мы должны удостовериться, - пояснил Троттер, словно бы для самого себя, записывая что-то в пергамент, - ваша палочка послужит прекрасным способом проверки.
- А теперь, - он вытащил уже свою собственную палочку, матово-черную, как будто бы обрубленную на конце, - расслабьтесь и не мешайте мне исполнять приговор.
Она не смогла бы сейчас расслабиться, даже если бы очень захотела. Наоборот, всё тело дрожало от напряжения, словно бы не желая выпускать необыкновенный дар, который в нем содержался. Троттер направил на нее палочку и произнес, впервые повысив голос:
- Толлис омнем магика! Толлис омнем магика!
По телу словно пробежали тысячи мурашек. Стало щекотно, но никаких других изменений Гермиона в себе не заметила. Зато в этот момент она поняла, откуда взялся этот Троттер. Он был невыразимец, тут не могло быть сомнений, потому что только они могли знать подобные странные заклинания, о которых никто из других волшебников не слыхивал. Гермиона была в этот момент поражена и разгневана на себя саму, потому что мозг по привычке пытался запомнить незнакомое заклинание, словно она была уроке трансфигурации. Видимо, натуру хронической заучки из нее нельзя было вышибить никакими силами.
Троттер взял в левую руку ее палочку и, направив прямо ей в лицо, пробормотал что-то себе под нос. Из кончика палочки вырвался поток разноцветных искр, таких ярких, что на секунду ослепил Гермиону.
- Хм, - произнес Троттер, - этак у нас ничего не выйдет. Вы слишком напряжены. Пожалуйста, любезный, возьмите вот тот ремешок и оберните вокруг шеи мисс Грейнджер.
Помощник повиновался.
- Выставьте на четыре, пожалуйста.
Гермиона поняла, что ее просто-напросто душат. Кожаный ремешок так сдавил ей горло, что она не могла сделать ни единого вдоха. Она задергалась в держащих ее оковах.
«Они что, решили убить меня, когда поняли, что не могут лишить магии», - подумала она, пока паника распространялась больше и больше, захватывая все ее мысли. Борясь с наползающей темнотой, она подумала с удовлетворением, что всё-таки умирает волшебницей, не смотря ни на что…
Если правда интересно, могу продолжить.
"Какая горькая память - память о том,
О том, что будет потом."
