Сергей Иванович вызвал меня к себе в первый же день после нашего возвращения.
— Что, Игорь Всеволодович, манкируем своими непосредственными обязанностями? Разбазариваем народные денежки? — покружив нервно, как взбешенный шмель, по кабинету минуты полторы, Осипов сел, уперевшись лбом в ладони. — Эх, Игорь-Игорь, как же ты меня подвел…
Я набрался наглости и спросил:
— А что случилось, Сергей Иванович?
Хотя прекрасно понимал — что. И ждал этого разговора всю последнюю неделю. Даже когда оперировал Третьего капитана. Между прочим, неизбежная выволочка от начальства — отличный вариант для медитации в боевых и приближенных к ним условиях. Когда знаешь, что скоро тебе стоять лицом к лицу с разъяренным Осиповым, то перспектива своими руками зарезать одного из легендарных героев гуманоидных рас, четырежды кавалера Золотой Звезды, пугает уже как-то вполсилы.
— Что случилось? — шепотом, на вдохе переспросил Осипов. И зарычал: — Звери где?!
Я хотел снять со стены зеркало и показать — где, но передумал. Я обязан прожить еще хотя бы лет пять и отговорить одного безумного ребенка делать карьеру в биологии. Вообще в науке, разумеется, но в биологии — в особенности.
— Вот, — пошарив в кармане, я выложил на стол шарфик персиковой масти.
— Симпатичный, — повертев его в руках и явственно остывая, проворчал шеф. — Внучке заберу. Паук… паук — это хорошо. Но мало! — стукнул он кулаком по столу.
Я молча положил перед ним на стол распечатку со списком привезенных животных. Говоруна среди них не было, он вчера сообщил, что: «Птица говорун отличается умом, сообразительностью и правом на самоопределение», и улетел. Спасибо Первому капитану, отзвонился вечером, что птичка добралась благополучно.
Список был неприлично куц. Куц и убог.
— Писульку эту свою, — сказал Осипов, тыча прокуренным ногтем в распечатку, — ты, Игорь, забери. От греха. Я каждую мышь, которую ты привез, в морду запомнил! А одну даже во все три… — Сергей Иванович закряхтел довольно, вспоминая песчанку с Пустой планеты, — действительно забавную зверушку, эдакую игру эволюции.
— Ты, Игорь, не думай, что вот сейчас старый хрыч проорется, и всё успокоится. Я тебя накажу… Я тебя, паршивца, так покараю, что ты у меня заречешься в космического шерифа играть! Ты заявку на эвридикарий отправлял?
Я вздрогнул. Павильон, воспроизводящий геофизические условия Эвридики и способный поддерживать хотя бы один замкнутый биоценоз, мы ждали пять лет. В конце прошлого года наконец-то пришел положительный ответ, но павильон обещали построить только в одном из земных филиалов Космозо. Или в нашем, или в Мельбурнском.
— Правильно вздрагиваешь! Ваша экспедиция, точнее, наполнение зоопарка по ее итогам, должно было стать последним, решающим фактором при выборе площадки для павильона.
Шеф снова сгорбился, обхватив голову ладонями. Для него то, что мы остались без эвридикария, тоже было в некотором роде катастрофой. Я наблюдал искреннее отчаяние коллекционера, у которого прямо из-под носа выхватили будущую жемчужину экспозиции.
— Короче! Делай что хочешь, но чтобы к понедельнику дюжина новых животных резвилась в своих вольерах!
— Дюжина — это вместе с привезенными? — рискнул уточнить я.
— Дюжина — это еще дюжина! — рявкнул Осипов. — А кто будет торговаться, сам сядет в мое кресло и будет рулить этим дурдомом в одиночку, и не через пятнадцать лет, а в тот же самый понедельник!
— …Вот как-то так, — я развел руками.
Алиса виновато и сочувственно засопела. Близняшки Белые опять простудились и перезаражали всю школьную биостанцию, по жирафа включительно. Хорошо, что к моим питомцам наши местные вирусы не пристают…
Я достал блистер с таблетками и протянул дочке:
— Взрослая девочка, биолог, а лекарства пьешь только после седьмого напоминания. Куда это годится?
— Я исправлюсь, папочка! — подозрительно послушно сказал ребенок и убежал в гостиную вместе с таблетками, кружкой и моим старым коммом, который я давно использую как резервную записную книжку.
Додумать мысль я не успел, потому что экран видеофона засветился и предложил принять вызов от моего заклятого друга — профессора Митчела Петрановского из Мельбурна.
— Ну, что, Игорь, ты уже выбрал цвет футболки? — бодро спросил Петрановский, поглаживая бороду — роскошную, окладистую, Зеленый бы от зависти умер.
Я застонал.
Мы с Митчелом поспорили. На эвридикарий, точнее, на то, кому он достанется. Да, да, как мальчишки, сам знаю! Петрановский в случае проигрыша обещал сбрить бороду, а я, за неимением растительности на лицевой части головы (на брови Митчел не покушался), обязывался носить футболку с надписью: «Прахфессор накрылся!». Год. Год носить эту идиотскую футболку.
Таким образом, грядущая катастрофа была не только неизбежной, но и на редкость позорной.
— Фиолетовую хочу, — сказал я с ненавистью. — В крапинку!
— Цвет звездного неба? Гуд, — сказал Митчел и отключился.
В комнату вернулась Алиса.
— Папочка, мне тут немножко слетать надо…
— Куда? — грозно спросил я. — Ты и так не акклиматизировалась, простужена, куда еще слетать?
— Папочка! — я не могу с ней спорить, когда она делает глазами вот так. Честными-честными такими глазами. Не знал бы свою дочь — поверил бы. Но тут знать мало. Надо еще суметь не сдаться, а вот это как раз бесполезно… — Совсем недалеко, на Новую Индию, на этнографический фестиваль! Мне для проекта надо очень. Папа, ты же не хочешь, чтобы твоя дочь была отстающей по этнографии?
Я только рукой махнул. Докатиться до позорного блеяния в стиле: «Смотри у меня! Чтоб к ужину была дома!» и так далее значило совсем потерять лицо. А так сохраняется какая-то иллюзия педагогического авторитета.
— Я люблю тебя, папочка! — Алиску вихрем вымело из комнаты.
В какой-то старой книге я читал про мальчишку, который не мучил себя напрасными метаниями, если его вызывали отвечать невыученный урок, и просто смотрел в окно, не думая о задаче. Я решил последовать его примеру. Проверил, как устроились в стационарных клетках новенькие, развернул панель и сел дописывать статью для «Вестника КЗ».
И тут началось.
Сначала на экране появился Первый капитан и сообщил, что сейчас отправит мне пневмопочтой четыре говоруньих яйца. Наш говорун, оказывается, вернулся к нему не один, а с семьей.
— А я совершенно не умею ухаживать за новорожденными говорунами, — беспомощно развел руками капитан. — Где его вообще берут, этот ваш… шиповниковый сироп? Поможете, профессор?
При этом Первый так хитро щурился, что принять его слова за чистую монету не мог бы и младенец. Хоть человеческий, хоть говоруний. Но меня больше заботило другое.
— Вы уверены, что отправка по пневмопочте не повредит зародышам? А тем более — пространственная пересылка?
— Профессор, — укоризненно сказал Первый капитан, — вы плохо обо мне думаете! Нет, не повредят, я выяснял. Кстати, вы в курсе, что говоруны при необходимости могут лететь через корону звезд, без малейшего ущерба для себя?
— А… счастливый отец не возражает?
Первый капитан немного отодвинулся вместе со стулом, на котором сидел, и на стол перед дисплеем спрыгнул говорун.
— Прррофессоррр Селезнев — в высшей степени достойный специалист! — сообщила птица голосом капитана, и «специалист» почувствовал себя польщенным.
Не успел я получить посылку и соорудить доморощенный инкубатор, как раздался звонок в дверь. За дверью обнаружился молодой человек лет двадцати с большим рюкзаком за спиной. В полумраке лестничной клетки светились только зубы и белки глаз.
— Здравствуйте, профессор! Меня Семенчук просил к вам заехать, Антон Владимирович.
С Тошкой Семенчуком мы вместе работали в стройотряде на Бете Эпсилона. Лет так… ох ты, как время летит. Тошка учился на штурмана в Харьковском военно-космическом и, судя по трепету, с которым юноша выговаривает его имя, штурманом мой студенческий приятель стал правильным. Настоящим, как говорит Алиска.
В комнате обнаружилось, что кроме светлых зубов и глаз, молодой человек может похвастаться еще коротенькой, выбеленной солнцем щетинкой на черепе. Все остальное, исключая пятнистые шорты, было покрыто густым коричневым загаром, заставляющим вспомнить индусских йогов, но характерный нос картошкой быстро возвращал мысль к рязанским печеным пирожкам. С глазами.
Юноша осторожно стряхнул с плеча рюкзак, расстегнул его и вытащил нечто, больше всего похожее на помесь коалы с травяным ковриком.
— Это Сяпа, — сообщил молодой человек, нежно почесывая нечто то ли за ушком, то ли под брюшком. — Сяаааапочка… Сяпочка хорошая…
Минуты через две я почувствовал себя третьим лишним при затянувшейся интимной сцене и кашлянул.
— Профессор! — вскинулся юноша. — Антон Владимирович просил отвезти ее к вам, пока механик в открытый космос не выкинул. У, живодер! — глаза мальчика горели праведным гневом в адрес неизвестного мне механика какого-то — предположительно, Тошкиного, — корабля.
— А что Сяпочка ест? — задал я главный биологический вопрос. — И где вы ее вообще взяли?
— Где взяли… — юноша задумался. — На Гамме Лебедя… нет, это уже потом… На Проксиме Центавра? Нет, подальше… А давайте, — загорелся он, — я попрошу навигатора, он вам наш маршрут на почту сбросит?
Этого еще не хватало… Но не оставлять же животное под угрозой депортации в пространство, действительно.
— Так чем питается хорошая Сяпа?
Из пасти Сяпы вылетел длинный красный язык и слизнул с моего стола нефритовый письменный прибор.
— Силикатами… — сказал мальчик, завороженно рассматривая сладко облизывающуюся Сяпу. — Извините ее, пожалуйста, у нее скоро щенки будут, она себя иногда не контролирует. А так она умница и очень добрая! — торопливо добавил молодой человек.
— Не контролирует себя в пищевом смысле, или мне еще к чему-то готовиться? — уточнил я.
— В пищевом… А механик у нас, как назло, геолог-любитель, — горестно сказал мальчик.
Не удержавшись, я хмыкнул. Да, теперь угрозы механика стали мне понятнее. Не скажу — простительнее, но понятнее.
— Вы уверены, что это животное, а не разумное существо? — спросил я для порядка. Нашел у кого спрашивать.
— Да конечно! — возмутился молодой человек. — Мы что, не отличили бы? Разве бы мы сапиенса с планеты увезли? Их же ни с кем не спутаешь!
— Ну, не знаю… — задумчиво сказал я, вспоминая историю с шушами. Страшный, кстати, скандал вышел. Полоскова чуть от полетов не отстранили. Алиса через тех же шуш еле вымолила ему амнистию. — Один мой знакомый спутал.
— Дурак этот ваш знакомый, — сгоряча брякнул мальчик. — Извините.
— Может, и дурак, — согласился я. — Говорят, нормальные люди в Космофлоте долго не живут, либо уходят, либо аберрации психики начинаются. А уж Звезду Героя в здравом уме точно не заслужить…
— Вы про Полоскова, что ли? — догадался мальчик и покраснел так, что видно было даже под загаром.
— Нет, Сяпа не сапиенс, — убежденно добавил он, передавая мне животное с рук на руки. В животе зверя что-то похрустывало, будто там перекатывались силикатные гранулы. Или мешочки с алмазами. — Но она очень умненькая и послушная.
Умненькая Сяпа деликатно отрыгнула мой «паркер» и задышала мне в лицо кислотными парами.
После Тошкиного стажера пришли две девушки с корзинкой сирианских ежей и еще один молодой человек, взъерошенный и не отрывающийся от комма. Кивнув мне, он достал из-за пазухи вернонского ящера (ядовитого вернонского ящера!), посадил его на тумбочку и ушел, продолжая ругаться с коммом: «Что Наумов, ну, что опять Наумов? Ведь вменяемые, вроде, нестарые еще люди… Ну так читайте по буквам, что система пишет? Так, «х» как марсианская «хфы», дальше…»
Еще три посылки доставили робокурьеры, а потом я уже перестал запоминать, кто стучит в дверь, кивал, благодарил, просил передавать приветы и возвращался к своему зоопарку.
Под вечер, когда я, отчаявшись починить синтезатор, не выдержавший разнообразного рациона моего паноптикума (уходить из дому я боялся, мало ли, вдруг привезут очередную зверюшку), самолично сжег манную кашу (с комками!), вернулась Алиса.
— Ооооо! — удовлетворенно сказала она, обводя взглядом гостиную, по которой прыгало, скакало, ползало и оплетало ее какими-то лианами десятка полтора разнообразных видов. — Хорошие у тебя друзья.
— Друзья-то у меня хорошие… — зловеще отозвался я, помешивая кашу. — А вот кто оторвал от работы массу уважаемых людей и заставил их бегать, искать инопланетных зверей? Кто без спросу взял мой комм и, — тут я зарычал по-медвежьи, — сдвинул его с места?
— Нууу… — Алиса начала вертеть в полу сразу две дырки, носком кроссовка и взглядом. — Все же правильно получилось?
Я только собрался ответить что-нибудь такое… чтобы Песталоцци и Макаренко не пришлось за меня краснеть, как в приоткрытую входную дверь въехал автопогрузчик с огромной клеткой из веток и веревок.
— А это от меня, — быстро сказала Алиса, глядя, как я безуспешно пытаюсь закрыть рот.
— Это же индский шкварник! — возмутился я, когда ко мне вернулся дар речи. — Он же смертельно опасен!
— Конечно, — успокаивающе сказала дочь. — Поэтому я не стала его ловить, а выменяла у местных жителей. На ящик пломбира. Хороший, между прочим, пломбир был, сирианский, я его на день рождения берегла… — печально добавила она. — Видишь, папочка, как я тебя люблю? Даже больше пломбира. А шкварника аборигены все равно хотели в жертву принести. Представляешь, пап, такого милого зверика — в жертву!
Милый зверик раскрыл семнадцать пар горизонтальных и двадцать три пары вертикальных жвал и согласно взревел.
— Фестиваль, значит, — прохрипел я, проглатывая слова, которые нельзя, но иногда очень хочется произнести при детях. — Проект, значит, по этнографии…
— А что проект? — возмутилась Алиска. — Проект готов! Мне только защиту набросать, и всё! Я все торги на видео писала! Думаешь, так просто выменять жертвенное животное у религиозных фанатиков? Да если бы не моя пятерка по этнографии!
— Был неправ, — сказал я, поднимая ладони вверх. — Я даже не буду заставлять тебя сегодня есть манную кашу.
И добавил про себя: «Все равно она несъедобная получилась…»
— Ура!
— Значит, Алиса, ты тоже мой друг? — задумчиво спросил я, рассматривая чумазую дочкину мордашку. — А ну-ка, умываться! — подхватив Алису поперек туловища, я понес ее в ванную.
— А ты сомневался? — возмутилась дочь из-под мышки.
— Никогда! — честно ответил я. — Поедешь со мной?
— Да!!! — закричала Алиска.
Наверное, я раньше разгадаю загадку возникновения жизни на Земле, чем пойму, где у этого ребенка тумблер, переключающий организм из положения «целеустремленный молодой ученый» в положение «восьмилетняя девочка».
— Тогда быстренько умывайся, и отправляемся.
— А куда мы поедем? — все-таки спросила Алиса из-за полотенца. На полотенце остались серые пятна, но, пока мама не видит, — можно.
— Сначала мы отвезем молодое пополнение в Космозо и еще раз всех покормим. Потом купим тебе сирианского мороженого. Ящик не обещаю, но на ведерко смело можешь рассчитывать. А потом, — я мстительно прицелился в зеркало, — мы пойдем выбирать бритву для профессора Петрановского!
22.05.2014.
Упав за стол, Саша поморщился. В памяти сохранилось предвкушение какой-то гадости. Опустив кипятильник в кружку, он минут пять тупо глядел на закипающую воду. Выдернул шнур, ладонью смахнул с полировки горячую лужу и бросил в кружку четыре ложки кофе с сахаром. Отхлебнул… Поставил кружку на стол и судорожно сглотнул всухую. Взял с подоконника давно зацветший графин для поливки чахлой редакционной растительности, и жадно осушил. Вернулся за стол и вспомнил. Сегодня была его очередь отписываться. Кто придумал, что редакция должна отвечать на письма читателей, Саша не знал. Но сильно подозревал, что этого товарища звали Игнатий Лойола. Сашин шеф тоже, во всяком случае, был широк, полнокровен, знал толк в закусках, винах и женщинах, — словом, полностью соответствовал образу романического монаха из серии “Библиотека атеистической литературы”. — Мы должны воспитывать своих маленьких читателей в духе завоеваний нашего строя! – гремел он на последней летучке. – Сейчас, когда они готовятся подхватить знамя борьбы за мир… — В отдельно взятой стране, — тихо дополнила его техред Танечка Зинчук, и Саша впервые посмотрел на нее с интересом. Думать о Танечке и одновременно бороться с тошнотой Саша счел бестактным по отношению к девушке, поэтому положил перед собой пачку неотвеченных писем и вскрыл верхнее. Письмо прибыло из города Усть-Иридийск Молибденовского района. Саша моргнул и отложил конверт, решив разъяснить эту сову несколько позже. Развернув белый листок, он моргнул вторично. Письмо было напечатано, и отнюдь не на машинке. “Мало ли, родители в типографии работают, — тут же объяснил себе журналист. – Зашел к маме на работу… Маугли ротационных машин, понимаешь… ну, и решил заодно отписать любимой редакции”. Отважно отхлебнув из подостывшей кружки, Саша принялся читать: “Дорогая “Пионерская правда”! Пишет тебе Вася Зверев из города Усть-Иридийска. Я живу в 2285-ом году от нашей эры. У меня все хорошо. Я учусь почти на одни “пи” в степени икс минус один. Правда, иногда у меня бывают “пи” в степени икс минус эн, где эн равно… не могу писать, стыдно. Дорогая “Пионерская правда”, я твердо решил в следующем триместре исправить теорию пространственно-временной переменной на “пи” в степени икс! Я хочу стать таким же умным и смелым, как твои читатели в двадцатом веке. Я решил послать тебе свое письмо потому, что ты пишешь, что хочешь узнать, как я (твой читатель) живу и чем интересуюсь. Я интересуюсь мнемосистематикой, сигма-энергетической музыкой и экспедициями к пульсарам. Мне девять лет”. Саша положил письмо на стол и неожиданно для себя икнул. Ш-шуточки! Во молодежь растет, того гляди, пятки оттопчет! Да не-е, ответил он сам себе, “комсомольцы” повеселились, или “костровитяне”. Дабы коллеги не забывали бдеть, как завещано Козьмой Прутковым и Феликсом Дзержинским. Тоже им, что ли, эпистолу заслать… Кому – им? вдруг трезво озадачился Саша. Так они тебе сразу и сознаются. Надо это провести… журналистское расследование. С такой мыслью Саша убрал письмо в тумбу стола, где у него обретался бар-рюмочная “Последняя радость”, и запер все на ключ. Прошло две недели, в течение которых Саше было сугубо не до журналистского расследования. Положа руку на печень, он вообще забыл про это письмо. Тут тебе и летучки, и проработки по комсомольской линии за моральный облик, не соответствующий этическим нормам советской молодежи, на который тоже еще время надо… забыл. Тем временем наступил очередной “черный понедельник”. Страдания над письмами выпадали каждому журналисту “Пионерки” раз в две недели согласно графику. Саша сидел и темпераментно жалел себя. Угораздило же! С утра! В понедельник! Отвечать на письма наших дорогих маленьких читателей, которых мы должны воспитать истинными борцами за мир и достойными строителями коммунизма! Саша сел за стол и брезгливо распечатал первый конверт. Через полчаса, с удовольствием отметив, что стопка писем уменьшилась почти на треть, он вышел подышать свежим никотином. В курилке одиноко торчала Люся Коломиец. — Сеешь разумное, доброе, вечное? – понимающе спросила она. — Угу, — ответил Саша, с внезапным сочувствием вспомнив, что Люсин “день почтовика” приходится на пятницу, когда работать нет ну совершенно никакой возможности, может быть, даже хуже, чем в понедельник. Вернулся умиротворенный, готовый и далее излагать своим маленьким корреспондентам все прописные ижицы. Взял письмо, глянул на адрес… и вспорол, скрежеща зубами. “Здравствуй, дорогая “Пионерская правда”! Это снова пишет тебе Вася Зверев. Мы с папой только что вернулись с Альфы Ориона. Там работает наша мама, которая инженер и помогает аборигенам строить на орбите солярную энергостанцию. Мой папа тоже там работает, но он – руководитель группы контроля, и ему раз в две недели нужно лететь на Землю, согласовывать чертежи. Как говорит папа, быстрее долететь, чем уламывать этих бюрократов по видеофону. На эту должность папу взяли потому, что я – единственный земной ребенок на Альфе Ориона, и для нормального социопсихического развития мне необходимо хотя бы день в неделю проводить на Земле. Так что я провожу здесь два дня в две недели, пока папа согласовывает свои чертежи. Конечно, я мог бы жить в интернате, но мама сказала, что тогда пусть эту энергостанцию строит хоть Президент Комитета Земли, а она переквалифицируется в управдомы. Мама знает много смешных шуток из старинной литературы, и иногда рассказывает мне. Правда, папа ругается и говорит, чему ты учишь ребенка. Он не любит книги, потому что микрофильмы, а особенно мнемофильмы удобнее и не вредные для глаз. Но я все равно люблю книги, особенно бумажные. Наверное, из-за мамы. Так что, когда мы с папой прилетаем на Землю, один день я провожу в своей школе, с учителями и одноклассниками, а второй – в Библиотеке Земли. Меня бы туда не пустили, но мама позвонила и попросила, чтобы пускали, а ее там знают и любят. И меня теперь тоже, хоть я и испортил два номера из твоей архивной подшивки. Это получилось потому, что я разблокировал силовой лист-кокон, сохраняющий старинную бумагу от внешних воздействий. Мама говорила, что бумага на ощупь совсем не такая, как монопластик, на котором мы теперь пишем и рисуем, потому что она сделана из настоящего живого дерева и сама как бы ж и в а я. Вот я и разблокировал, чтобы потрогать. А она, то есть газета, поломалась на кусочки. Но это ничего, потому что я сразу сознался, и все кусочки поместили в молекулярный реставрат. А потом я снова сел читать тебя, дорогая “Пионерская правда!” Я люблю играть, как будто я – по правде твой подписчик, и не могу прочитать сразу больше шести номеров. Но шесть номеров я могу прочитать, потому что они будто бы пришли за те две недели, пока меня не было на Земле. Посылаю тебе ответы на кроссворд и загадки. Постараюсь отправить свое письмо в до седьмое июля 1982-го года, как ты просишь”. Подойдя к шкафу, Саша два раза пнул его, благодаря чему обрел кусочек душевного равновесия, и позвонил знакомому химику: — Мишка, я сегодня к тебе в институт заскочу после шести. Ты еще на месте будешь? — Вечера или утра? – деловито уточнил Мишка. — Юморист, да? В восемнадцать ноль-ноль! – Повесив трубку, корреспондент самого массового издания советской пионерии отстриг от письма будущего Васи узкую полоску и сунул в нагрудный карман. Конец рабочего дня наступил, когда Саша уже перестал в него верить. На метро доехал до Мишкиного НИИ. Помахав перед вахтером заветными корочками “Пионерская правда” – “Пресса”, он привычно использовал служебное положение в личных целях проникновения на режимный объект. В лаборатории плюхнулся на вихлястый табурет и выложил кусочек “монопластика”: — Анализ сделать можешь? — А зачем тебе? – Мишка прищурился на полоску. – Бумага как бума… — Он резко замолчал и ощупью, не отрывая взгляд от белого клочка, поискал пробирку… Пять лет спустя молодой советский химик Михаил Саровский получил Нобелевскую премию. Дождавшись третьего письма, — через понедельник, хоть календарь по нему подводи! – Саша отправился к Вере Степановне, секретарю. — Вера Степановна, здравствуйте! Умерьте мои терзания, умоляю! — Ну, что у вас случилось, Сашенька? – спросила Вера Степановна грудным голосом, поправляя прическу. — Откройте мне тайну путешествий во времени! Не оправдывайтесь, Вера Степановна, вам она известна! Разве это не вы каждое утро появляетесь моложе, чем были накануне? — Льстец, — кокетливо засмеялась Вера Степановна, дама на добрых двадцать пять лет старше Саши. – Итак, что у вас за беда? — Не беда, Вера Степановна, так – журналистское любопытство. Три года здесь работаю, и вдруг интересно стало, как письма до нас добираются… — Сашенька, ну, вы же читали “Почту” у Самуила Маршака? Так и добираются. Бросит мальчик письмо с маркой в почтовый ящик, оттуда его заберут, штемпель шлепнут, — и на поезд, а то на самолет. На московском почтамте снова штемпель поставят, и по отделениям разложат. А потом к нам приходит девушка “в синей форменной фуражке” и оставляет корреспонденцию. Я ее передаю вам, вот и все путешествие. Одно только письмо странное какое-то было, — она понизила голос. – Ушла я к Лидочке чай пить, возвращаюсь, — все письма стопочкой лежат, а одно рядом. И не было его раньше! Я, Саша, письма всегда просматриваю, — знаете ведь, у меня внучка марки собирает, вот и смотрю, чтобы потом у вас попросить от конверта отрезать, если с настоящей маркой попадется, не с напечатанной. Не было его! И еще кажется мне, вы уж не выдавайте старую, будто не в первый раз это. И все в понедельник…. Правду говорят, тяжелый день, — Вера Степановна повела плечом, давая понять, что про “старую” было сказано исключительно ради красного словца, ну, разве и чтобы опровергнуть что было. Горячо опровергнув, задумчивый Саша вернулся в свой кабинет. Налил кофе и сел читать: “Дорогая “Пионерская правда”! Снова тебе пишет Вася Зверев из 2285-го года. Я исправил “пи” в степени икс минус один по теории пространственно-временной переменной. На день рождения папа подарил мне гравилет, а мама – бумажную книгу “Приключения Тома Сойера” писателя Марка Твена. У нас на Весне, которая вторая планета Альфы Ориона, очень красиво: цветут мгррыуусы, это по-аборигенски, а по-нашему – камнерезка, и летают врссы, то есть сеголетки. Дорогая “Пионерская правда”! Я хочу написать тебе тайну. Лдрьи-ррлай, мой друг с Рьиррау, ну, с Весны, рассказал, что за рекой есть пещера Туу-льи, то есть Свирепых духов, и там спрятаны сокровища древних вождей. Но папа не разрешает мне брать на Весну гравилет, потому что здесь “же” не равно 9,8, и он сломается. А пешком мне до Туу-льи не добраться. И вообще от этого гравилета никакого толку, он только одного поднимает. То ли дело велосипед! Я бы посадил Лдрьи-ррлая на багажник и мы бы нашли сокровища. Только почему-то у нас в 2285-ом году велосипедов больше не делают. Я отгадал все твои загадки, правда, некоторые мне помогла мама, и еще буду отгадывать и писать тебе, потому что мне обязательно нужен велосипед. А то сокровище найдут без нас с Лдрьи-ррлаем”. Дочитав, Саша взялся за голову. Не помогло. Открыл бар-рюмочную, плеснул коньяку. Мало. Однако больше не рекомендуется, сегодня шеф тоже с похмелья и суров, как лекс, который дура. Учует – сожрет. Надо было сильно подумать, и Саша отправился в курилку. Когда он вернулся в кабинет, все самое страшное уже произошло. За Сашиным столом сидел шеф, на полированной столешнице в ряд выстроился весь бар-рюмочная, а аккурат перед шефом лежали письма нашего маленького читателя с Альфы Ориона. Все три. “Не запер…” – с ужасом вспомнил Саша. — Эт-то что?! – шеф потряс в воздухе письмами. – Как это называется? Молчишь? Так я тебе скажу! Это называется ман-ки-ро-ва-ни-е! Пренебрежение своими обязанностями! Наша задача воспитывать юного читателя, прививать ему умение отличать истинные ценности от ложных идеалов! Подавать руку помощи нашему читателю! А ты! Немедленно чтобы ответил! — Дак он это… в 2285-ом году… — робко заметил Саша. — Каких только отговорок не найдут, лишь бы не работать… Ты кто, Ванька Жуков? Ты сотрудник “ПИОНЕРСКОЙ ПРАВДЫ”! Значит, так. Написать мальчику ответ и отправить таким образом, чтобы адресат письмо получил. Все, — шеф удалился, попутно арестовав бар-рюмочную. И пошел Саша в люди. Люди Сашиному горю посочувствовали, но помочь не могли. Знакомые изобретатели машины времени у них были, из тех, что весной и осенью по редакциям бродят, — ну, когда их активность увеличивается, — но все уже либо раскаялись, либо переехали в палату для буйных. Прошел месяц. Саша еще дважды выловил из “своей” почты письма от Васи Зверева, и трижды получил напоминание от начальства, быстро дослужившееся до строгача. От Васи Саша узнал, что камнерезка на Весне уже отцвела и энергостанцию почти построили, но клад еще никто, к счастью, не нашел, что загадки он отгадывает все лучше, в связи с чем готов и впредь присылать ответы, потому что велосипед ему во как нужен. Выговор Сашу опечалил, а письма вызвали у него скупую мужскую истерику. Вскрыв частично восстановленный бар-рюмочную, перехавший на ПМЖ в шкаф, он задумался. В результате раздумий родился текст, слабо замаскированный под уже вычитанную корректуру. Благо, сегодня Саша был дежурным по номеру, а шеф, — что особенно приятно, — убыл в министерство. — Танечка, вы в типографию? — окликнул он девушку, глядя на нее таким взглядом, что отпадали последние сомнения: все комсомольские камни в огород его морального облика – совершеннейшая бессмыслица… потому что черного кобеля не отмоешь. — Да… — растерялась техред. — Позвольте, я вас провожу, — Саша надел плащ, опустил во внутренние карманы две бутыли с зажигательной смесью “Наполеон”, привезенной из командировки, и, едва не забыв листок с “корректурой”, подхватил ее под руку… — Эт-то что?! – одышливо спросил шеф, бросая на Сашин стол свежий номер. Саша поднял на него лучащиеся нежностью и похмельным всепрощением глаза, и ответил: — Обращение редакции… — Какого…? … / … / … !.. — Ответ на письма читателя, — невинно сказал Саша. – Должно дойти. На первой полосе, прямо под репортажем о благополучном возвращении из полета к Меркурию крокодила Таси, подаренного советской космонавтике выпускником института имени Патриса Лумумбы, яблоневым цветом расцветало обращение редакции к мальчику Васе: “Дорогой Вася из 2285-го года! Мы очень рады, что ты живешь хорошо. Еще мы рады, что круг наших читателей растет, и теперь нас читают даже на далекой Альфе Ориона. К сожалению, на большинство загадок и кроссвордов ты ответил неправильно. Не огорчайся. Это, скорее всего, потому, что слова, которые задумал автор, у вас больше не существуют или обозначают другие вещи. Но велосипед мы тебе подарим. Вася, с премии скинемся и подарим! Мы закопаем его на Садовом кольце, в точке с координатами …градусов …минут …секунд северной широты и … градусов …минут … секунд восточной долготы. Не бойся, он не заржавеет. Мы густо намажем его солидолом и обмотаем промасленной бумагой. Только не пиши нам больше! Мальчик, изыди по-хорошему, а?” Вернуться в раздел «Проза». Обсуждение см. на форуме.
]]>