Наши предки

[Hamster]

За неделю два родных человека... Соболезную. Андрей, держись.

[Sovyonok]

Мои соболезнования. Держитесь.

[La Hire]

Да, Андрей, соболезную еще раз. Держитесь, насколько это возможно. И еще хочу сказать, что очень понимаю Вашего отца - видимо, со мной будет точно так же.

[Sovyonok]

Ещё с дедушкой у меня связано много воспоминаний о прогулках. Он со всеми детьми много гулял в их детстве - с дядей, мамой, мной, а потом ещё Сашей. Совершать прогулки с ним было очень спокойно. Он почти не делал замечаний, любил баловать, но в то же время всегда старался следить за ситуацией, чтоб она не вышла из-под контроля. На прогулках много рассказывал - обо всем на свете. Но не так просто, а отвечая на вопросы, которых у детей всегда бывает множество. Ну и такая беседа получается - и неторопливая, и живая одновременно. Интересная. Запомнились больше всего походы на речку Содышку. Там было два главных "дела": собирание полевых цветов по дороге туда и кидание камушков в воду с берега. С другого берега меня однажды угораздило свалиться в реку, и как дед успел меня поймать за фактически сапожки - это чудо. Потому что он там ещё стоял в нескольких шагах, а мне вздумалось "порыбачить", и не заметила, как упала. Плавать я не умела (и не умею, как это ни странно. Научиться хочется, но не в бассейне). Запомнилась стремительно надвигающаяся холодная темнота, но особого страха не было. Может, просто не успела испугаться. И вдохнуть воду не успела, поэтому не было проблем с её откашливанием. А букеты - это самое приятное воспоминание. Ну не было у меня такой добродетельной установки в детстве, что цветы хороши только в несрезанном виде. Когда ходили гулять с дедушкой на реку или в лес, я всегда старалась собирать букеты для мамы (именно для мамы), мне это очень нравилось. А в лес ходили за город, это в противоположном конце города от "прогулочной" речки. Там парк, мой любимый в детстве парк, про который давно уж хочу написать очерк в ветку "освещенные детством места", и всё вот тоже никак. Там - карусели, колесо обзора (почти самая любимая забава), газировка и самое главное - лошади! А ещё в отдалении - одинокий, снятый с карусели олень (за что его так, я не помню), около которого и на котором очень много игр и "путешествий" прошло. Но нет, нет, не буду здесь, это отдельно надо. Вот, а за парком по центру было поле, а по обеим сторонам - лес. Слева хвойный, сосновый преимущественно, справа - смешанный. Туда ходили когда голова уже уставала от парковой шумихи и хотелось покоя, тишины и красоты. Там тоже есть своя речка - Черная речка. Как-то на методике преподавания географии преподавательница сказала, что в каждом регионе обязательно есть своя Черная речка и своё озеро Глубокое. Так и у нас. С лесом связано много впечатлений. В основном хорошие, из не очень хороших - только комары. Деревья, цветы, пение птиц... Воздух, которым так хорошо дышать и после которого спишь как убитая. А ещё - верба. Мы с дедом (или он один, если я по каким-то причинам не могла) всегда перед Пасхой ходили в тот лес за веточками вербы , и только дедушка всегда каким-то образом умудрялся не блуждать, а находить правильно дорогу и все тропинки и места в лесу, какие нужно. Хотя ведь он не был настоящим деревенским, лесным жителем.
Про мост через Днестр в Молдавии уже в другой теме рассказывала. А, вот: дедушка, который всегда старался жить тем, что я люблю, больше всех потакал моим "гардемаринско-мушкетерским" увлечениям. Это он, пока я сама не научилась, выстругивал мне подобия мечей, шпаг, стрел, делал луки. И в лес ходили также и затем, чтоб спокойно, вольготно из этих луков пострелять (хотя всерьез не умели - так, играя).
Ещё в дедушке было очень хорошее качество, о котором Р. Киплинг параллельно сказал - "одна из прелестей закона джунглей в том, что с наказанием кончаются все счеты". То есть, если меня надо было поругать за дело, то он это делал, но не длительно, как это любят делать женщины обычно, а потом быстро всё забывалось, и никогда, никогда он потом не напоминал о прошедшей вине. Словно бы её и не было. Надеюсь, мне в достаточной мере удалось перенять эту человечную черту. Наверное, нет ничего удивительного в том, что мы все так любили дедушку, что женской части взрослого состава семьи случалось и ревновать детей к нему. Ему вот было дано это - вот так любить детей, выражать своё отношение в ежедневных поступках, часто не помня о себе. При этом оставаться собой, оставаться "мужиком", офицером.
Умер он девятого сентября 2007-го года. Примерно за год до этого прооперировали рак кишечника четвертой степени, который - это непостижимо как, это непостижимо какой надо быть медицине в плохом смысле! - не только не обнаруживали, но уверяли (разные врачи, в разных больницах), что "у вас всё хорошо".
Я ухаживала за ним с начала болезни до последнего дня. Немного помогала бабушка. Не стало дедушки ночью, когда я уснула. Я до сих пор думаю, что не надо было спать той ночью... но бывают моменты, когда просто физически невозможно не спать. С точки зрения ума, всё было уже ясно в ту субботу (хотя и "Скорая" приезжала, и весь режим соблюдался, и вообще всё-всё делалось), но всё же была надежда, что в понедельник (а это была ночь с субботы на воскресенье) его положат в очередную больницу и хоть немного ещё поддержат. Но... вот, так случилось, что в половине второго ночи я проснулась от неожиданной тишины (в последние дни дед тяжело дышал). И в ту же ночь в доме остановились часы. Их так и не удалось починить.

[Ninthdream]

Какая печальная тема... Признаться, я ни в коем случае НЕ собирался ничего сюда... Однако, рассказ про замечательного дедушку меня добил. Просто вдруг я подумал... Мы вспоминаем ушедших от нас близких людей, и они тогда как-будто живы.. Банальность конечно, но....
Я бы хотел вспомнить своего дядю... Так получилось, что с 10-ти лет я рос без отца. Поэтому дядя был частично вместо отца... Моего дядю звали Миша. Он был ОЧЕНЬ добрый. Как пример: Когда он уходил служить в армию, мне было года четыре или пять. Я думал, что он будет "воевать с фашистами". Я нашел во дворе какую-то хрень (по моему, катушка с обмоткой из медной проволоки, оч. "красивенькая"), мне взбрело в голову, что это Бомба, и я торжественно вручил ее дяде, чтобы он кинул ее в фашистов. Через месяц мне пришло письмо из армии. Дядя писал (очень смешно), как ему пригодилась моя бомба. Далее, я все 2 года получал от него письма... Они были про всяких фашистов, про бомбы, даже про пришельцев из космоса. Мне их зачитывали вслух. Я был маленький и смеялся до икоты!! У дяди была совершенно безудержная фантазия и ошеломительное (как я сейчас задним числом понимаю) чувство юмора! Пожалуй, он был самым "юморным" человеком из всех в моей жизни... Когда он вернулся из армии, он читал мне на ночь рассказы Ильфа и Петрова. Читал ТАК, что мы оба ржали в голос!! Позже - "12 стульев", "Золотой теленок"... Весь Ильф и Петров у меня ассоциируется с дядей, даже сейчас, стоит мне открыть книгу - у меня немедленно в голове начинает звучать его голос.. Дядя для меня - это и Высоцкий.... и "Битлз".... И "Лед Зеппелин"!!! Он сильно любил "заложить за воротник" и послушать громкую музыку... А любимая его музыка была - группа АС/DC. Помню случай, когда испортился водопровод, и он воевал по телефону с сантехниками, не желающими приезжать... Потом он рассказывал об этом так: "...и тут я начал говорить с ними голосом Бона Скотта.". Кто слышал Бона Скотта, тот поймет.
Дядя был - пижон!! Одежду шил на заказ, любил знакомиться с девушками и таскаться с ними по ресторанам, откуда возвращался иногда в "неадеквате"... Прямо скажем, родитель-воспитатель он был так себе... Однако, сколько себя помню, мы с ним были ОЧЕНЬ близки. С самого моего раннего детства мы были - НАСТОЯЩИЕ друзья! Мы всегда говорили обо всем. Он умер страшной, мучительной и нелепой смертью. Настолько страшной, что я не хочу даже вспоминать, а тем более рассказывать.
--------
Светлая ему память!

[Sovyonok]

Ещё хочется немного о дяде (старшем брате мамы) рассказать. Он, слава Богу, жив-здоров, поэтому история не будет печальной.
С дядей Юрой у меня связаны одни из самых светлых и радостных впечатлений детства. Сколько помню, бабушка и даже мама в повседневности часто автоматически путали наши имена - "Ира-Юра". Хотя, когда я появилась на свет, дядя уже не жил с нами, у него была своя семья. Но часто приезжал в гости. И это всегда было как яркий приток радости для всех, а я так вообще немного шалела - ну представьте: мне года четыре, я впечатлительный ребенок, а тут с порога бурно (холерик потому что) является такой высоченный, стройный, красивый (похожий чем-то в те годы на Дмитрия Маликова; в молодости дядю вообще надо было в кино снимать даже просто из-за того, чтобы показать миру, какие бывают привлекательные люди) дядя Юра, и тут же начинается веселое какое-то кипение жизни. Первой его коронной фразой, когда он меня видел, было приветствие "Привет, клоп!". А когда схватывал на руки, даже голова немного кружилась, потому что на такой высоте в обычной жизни я никогда не бывала. Ещё одно характерное воспоминание - когда дядя оказывался посреди комнаты, он неизменно задевал головой за люстру. Правда, люстра в те годы тоже была другая. Дядю любила даже наша кошка, у которой характер был вообще-то больше нелюдимый и агрессивный. Она тут же устраивалась у него на коленях.
Несмотря на внешние данные, в кино дядя не пошел, а посвятил себя военному делу. После окончания радиотехнического факультета политеха отслужил в армии по призыву, а потом стал служить уже в качестве кадрового военного в летных войсках (по связи). А когда их часть в 90-х расформировали, пошел в военкомат. В отставку вышел в звании подполковника. Но речь не о том. Речь об атмосфере общения.

продолжение следует

[Леф]

Ему вот было дано это - вот так любить детей, выражать своё отношение в ежедневных поступках, часто не помня о себе. При этом оставаться собой, оставаться "мужиком", офицером.

При этих словах в очередной раз думается, что такое отношение к детям -
украшает мужчин и подчеркивает мужественность так. как ничто другое.
Даже странно, что не все мужчины это осознают; м.б., наблюдательности не хватает, как и способности выйти за рамки неверноых стереотипов.

Далее, я все 2 года получал от него письма... Они были про всяких фашистов, про бомбы, даже про пришельцев из космоса. Мне их зачитывали вслух. Я был маленький и смеялся до икоты!!

У дяди была совершенно безудержная фантазия и ошеломительное (как я сейчас задним числом понимаю) чувство юмора! Пожалуй, он был самым "юморным" человеком из всех в моей жизни...

Когда он вернулся из армии, он читал мне на ночь рассказы Ильфа и Петрова. Читал ТАК, что мы оба ржали в голос!!

Спасибо за впечатления.

Какая печальная тема...

Сожалею.

[Sovyonok]

...такое отношение к детям -
украшает мужчин и подчеркивает мужественность так. как ничто другое.
Даже странно, что не все мужчины это осознают; м.б., наблюдательности не хватает, как и способности выйти за рамки неверноых стереотипов.

Вот именно. Часто же считается, что быть мужиком - это стукнуть кулаком по столу, наорать, держать в подчинении и т. д. Немного отвлекаясь от темы детей, о дяде надо сказать - вернее, один из примеров привести, как он учил разрешать проблемы и конфликты: "Если у нас [с женой - прим.] проблема, мы не кричим и не разбегаемся. Мы садимся лицом друг к другу и разговариваем. Ищем пути разрешения ситуации". И это притом, что десятки лет воинской службы всё же не могут не наложить отпечаток на личность - что делать, такова жизнь. Вот ещё за что уважаю.

Но всё-таки о детстве. Всё-таки волшебство было именно там.
Юра (дядей я его формально называю, вообще-то он всегда для всех родных, и меня в том числе, был просто Юрой) всё время привозил из Москвы какие-нибудь вкусности. То, чего здесь не было. Холодильник он, правда опустошал, но про это говорили без зла - "Мамай прошел". А привозил он бананы, которые в то время у нас были чем-то невиданным (помню дивный запах даже, а не вкус, и поэтому бананы у меня ассоциируются именно с тем ароматом из детства) - когда спелые, когда зеленые. В последнем случае их клали в шкаф с бельем, и всё внимание семьи было сосредоточено на том, чтоб меня к этому шкафу не пускать. Высшим пилотажем было спрятать от меня что-то вкусное так, чтобы я этого изначально не видела. Ещё хлеще - ананасы. Они были в консервированном виде в каких-то пакетиках. Торты всякие, то же "Птичье молоко", конфеты самые лучшие.
Ещё дядя любил звать каждого члена семьи как-то по-особому. Я, как уже упомянуто, в детстве была "клоп", в отрочестве - "котёнок", а потом Юра стал звать меня коротко и ясно - "Ир". В особо серьезных или официальных случаях - "Ирин". Любили же они с дедушкой мальчишку из меня делать! Бабушка всё возмущалась на это. Её саму Юра тоже зовет всю жизнь кратко - "Ма", а дедушку звал "Батя". Тут опять отступление об украинизмах - помимо "шо", я класса до третьего, наверное, произносила "г" в украинском варианте. Ну, это из-за дедушки: он всю жизнь так говорил. Потом мама мне объяснила, как правильно, и я стала переучиваться. А проскальзывание "шо" (даже не тогда, когда шучу) в некоторых ситуациях так и осталось.

[Амурский Тигр]

Вот такой снимок нашёл в своих архивах. Это моя любимая мама. Начала свой трудовой путь с простой бетонщицы, в итоге получила два высших образования и добилась того, чего хотела. С её участием было построенна масса объектов на територии ДВ. Амурский Мост - это вершина её опыта и славы. Награждена орденами "Заслуженый строитель" 1 степени, "Заслуженый железнодорожник" 1 степени.

[Леф]

Это моя любимая мама. Начала свой трудовой путь с простой бетонщицы, в итоге получила два высших образования и добилась того, чего хотела.

Впечатляет. Спасибо большое.

Людям нужны сборники, хрестоматии таких фактов: труда, достижений. (Мне лично точно нужны; как минимум для настроения).

А то некоторым людям кажется, что в жизни мало поводов для гордости (достижениями людей) и для надежды.

[Sovyonok]

Завершая рассказ о дяде. Когда он служил уже здесь, старался снабжать меня разной симпатичной канцелярской мелочью - разноцветные гелевые ручки, карандаши степлеры и тому подобное, а главное - бумага! Чистая бумага, которую я использовала и для рефератов-докладов, и для своих сочинительских нужд. Вроде и вправду мелочи, но зато приятные и даже (в отношении бумаги) важные. Одним из первых дядя Юра поздравил меня, когда случилось губернаторское награждение. Именно у дяди сейчас есть крохотная внучка Виктория.
С годами многое меняется. Хотелось бы чтобы такие люди сохраняли в себе лучшее. И весьма обнадеживает, когда хотя бы мельком узнаешь, что - да, стараются.

[Sergkurz]

Эта фотография из фотоархива моей мамы.

Shk-1.jpg

Снято, предположительно в начале 40-х. Точно не уверен, но как меня уверяют, моя мама - это та, что стоит слева в третьем ряду. Я к сожелению никогда маму про эту фотографию не распрашивал. Снято в актовом зале школы, в городе Сапожке Рязанской области.

А эта фотография сделана там же 70 лет спустя.

Shk-2.jpg

В марте, как раз перед юбилеем, посетили мамин родной город, зашли в школу. Были ещё в нескольких местах, связанных с проживанием маминой семьи в Сапожке.

[Дикий Кот]

По рассказам отца, его отец - мой дед происходит из старинного графского рода из Польши
(Мне досталась польская фамилия) жил во Львове.
А бабушка Анна - мама отца, родом из Сибири, предки её родом, кажись, с Новогородчины, или... (сведения стерты временем). Но её мама (моя прабабушка) была в группировке самого Желябова. Занималась разведкой. После неудачной попытки убрать царя Александра 2го, её сослали в Сибирь, где и родилась моя бабушка Анна. Во время войны она работала медсестрой на фронте и познакомилась с дедом. Никого из них я в этом мире не застал.
Имя Желябова носит улица в моем родном Симферополе.

Мамин отец родом из Подмосковья. Происходил из ремесленников. Был военнослужащим, держал большое хозяйство, так как переведен был после Великой Отечественной на службу в Кивраг - на иранскую границу. В Баку познакомился с бабушкой.
Бабушка Вера (мама мамы) - донская казачка. Прабабушка - с Кавказа. Их род уходит в древние времена, и происходит от древнего горного племени... Прадед - потомственный казак, атаман.

Бабушка живет и сейчас и надеюсь, что еще долго.

[Леф]

В журнале "Антенна" (Телесемь) Лужина рассказала:

Из-за ранения он не попал на фронт и остался на защите города.
Часть своего хлеба он тайком от мамы отдавал мне.
В 1942 году папа умер от истощения.

Так трагично
и при этом так светло от степени любви человека к своему ребенку.
И таким контрастом на фоне таких родителей выглядят ситуации, когда люди не намерены растить собственных детей,
когда забота о выживании ребенка не требует принесения самого себя в жертву.

[Sovyonok]

Всё-таки лучше не умирать. Даже от любви и заботы. *осторожно* Потому что это на какое же страдание можно обречь любящих людей. Конечно, на войне или в подобных ситуациях - исключение. Но всё равно...

[Амурский Тигр]

Всё-таки лучше не умирать. Даже от любви и заботы. *осторожно* Потому что это на какое же страдание можно обречь любящих людей. Конечно, на войне или в подобных ситуациях - исключение. Но всё равно...

Золотые слова! Умница! Как это верно! будем жить! Ведь так, ребята?!

[Амурский Тигр]

Вот воспоминания записаные мной со слов друга моей семьи Ольги Вениаминовны Никандровой...


МЫ ДЕТИ ВОЙНЫ

67 лет прошло со дня начала Великой Отечественной Войны – самой кровопролитной и разрушительной войны в истории человечества. Сегодня мы представляем вашему вниманию отрывки из воспоминаний нашей постоянной подписчицы Ольги Вениаминовны Никандровой, детство которой прошло в прифронтовом городе Родники, Ивановской области.
Само начало войны я не помню. Но поняла, что случилось непоправимое, когда стали забирать на фронт молодых ребят. Объявили общую мобилизацию. Потом полетели похоронки. Убили двоюродного брату Витальку. Он пошёл восстанавливать связь и его ранило в живот. Смерть была мгновенной. Помню, как забрали на фронт отца – Шигачёва Вениамина Ивановича. Случилось это 31 декабря 1941 года. Я была в детском саду, готовилась выступать снегурочкой на новогоднем утреннике.

Мы белые снежиночки
Спустились мы сюда
Летим мы как пушиночки
Холодные всегда.
Вот эта тучка серая
Она наш дом была
С неё мы все мы спустилися
И здесь мы отдохнём.

После «Песни снежинок» должна была выходить я, но снегурочкой в тот Новый Год мне быть не пришлось. Воспитатель сказал, чтобы я срочно шла домой, так как отца забирают на фронт.
А дальше… А дальше потекла обычная военная жизнь прифронтового города, очень похожего на «Городок провинциальный» поэта Геннадия Шпаликова – города Родники. Слава Богу, нас не бомбили, но голодали мы сильно. Я размышляла тогда: «Что может быть вкуснее хлеба»? И не находила ответ. Кусочек хлебушка для нас был самым большим лакомством и хорошо, если он имелся в наличии… Хлеб тогда был, конечно же, не такой как сейчас. Пекли его из того, что было. Но мы никогда не унывали. Понимали своим детским сознанием, что тем, кто сейчас на фронте, на передовой тяжелей во сто крат…
Отец всю войну прослужил шофёром на грузовике ЗИС-5. Воевал на знаменитом Волховском фронте, солдаты которого прорвали Ленинградскую блокаду. Возил на передовую снаряды. Рассказывал о авианалётах, о том, как фашистские Мессеры бомбили колонны грузовиков. О том, что останавливать машину в таких случаях нельзя и если машина шедшая впереди взлетает на воздух, нужно всё равно продолжать движение…
Смотрю на групповой снимок сделанный в Германии летом 1944 года. Папа стоит в пилотке в четвёртом ряду, первый слева…
Помню, как к нам в Родники стали привозить детей из блокадного Ленинграда. Одна девочка до сих пор стоит перед глазами. Белая как гипс. На лице все жилки просвечивались…
Окончание войны запомнила хорошо. Было раннее утро. Дети спали. В комнату вбежала мама.
- Дети! Дети! Вставайте! Кончилась война! Кончилась война!
Бабушка, перекрестившись, сказала: «Слава Богу… Хоть хлебушка белого поем»…
Каждый день мы потом бегали на вокзал встречать вернувшихся с фронта солдат.
Папа вернулся домой 13 августа 1945 года. Мама варила грибной суп. Зашла соседка. Говорит: «Вениамин на вокзале! Идите встречайте»! Мы все бросились на перрон. Маму, конечно же, мы опередили. Увидели папу. Он сидел на большом чемодане, рядом с которым лежал аккуратно завёрнутый в ткань музыкальный инструмент назвавшийся баритон. (Папа был музыкант от Бога).
Мы окружили отца, начали прыгать вокруг него, обнимать. Папа, правда, нас не узнал и спросил у подошедшей мамы: «Милок, а где же наши ребятишки?» Мама заулыбалась.
- Так вот же они.
Мы дети войны… Такая уж досталась нам доля. Трудно было, тяжело… Но люди в то страшное время были добрее. Дом наш никогда не закрывался на засов. Все помогали друг другу, дружили… С болью смотрю на сегодняшних бритоголовых молодчиков браво марширующих по улицам российских городов со свастиками на рукавах. Где их совесть?! Где память?! Господи, избавь нашу матушку Россию от повторения того ужаса, что пережили мы все за те долгие четыре года. Спаси и сохрани.

25 мая 2008 год.


См. фото. Отец О.В. Нижний ряд. Второй слева.

[Леф]

Как и у многих, сознательная жизнь моя начиналась вместе с бабушкой.
Ольга Александровна Ворожцова, дочь сибирского купца средней руки, учительница по профессии,
а по моей памяти - энциклопедистка... "Моя бабушка знает все!" - таково было первое убеждение в жизни.

Преподавательница Иркутского сиропитательного приюта...
В русско-японскую - санитарка в офицерском госпитале при штабе генерала Куропаткина...
Вместе с какой-то Великой княжной, подруги...
Потом первая на Байкале метеостанция в том самом Маритуе, где пройдет мое детство...

Девятый ребенок в семье, она одна переживет революцию
(два брата бесследно пропали где-то на сибирских просторах с отрядом каппелевцев).
С моим дедом, белорусом по происхождению, расстанется в те же революционные годы,
и дальше всю жизнь с нами - с моей мамой и со мной...

Это она научит и приучит меня всему, что нужно детству - от трех лет до одиннадцати.
Первое и главнейшее - жить с книгой.

Она же в самом моем раннем детстве сумеет нарисовать по уровню понимания моего картину русской истории,
ту, что началась в незапамятные времена, где-то с "царя Салтана", трудно, но славно длилась тысячу лет,
а в семнадцатом году только запнулась о колдобину накопившейся человечьей злобы - и, как говорится, рожей в грязь;
да на то Божии дождики, чтобы отмываться и светлеть ликом более прежнего.

"Как ныне сбирается..." знал в восемь, "Песнь про купца..." в девять, в это же время - "Тарас Бульба" и "Капитанская дочка".
Фет, Тютчев, Майков, Полонский - это во время наших с ней постоянных прогулок по ближайшим лесам. (Когда позднее начинал читать Маяковского - словно гвозди заглатывал.)

Горестные ямщицкие песни - перед сном. Мировой оперный репертуар - весь до двенадцати лет.
Дочь девятнадцатого века, она не изжила романтики народовольчества,
и некрасовский плач о страдальце-народе образом "несжатой полосы" прочно окопался в душе,
формируя ту самую "отзывчивость", каковая в итоге и образовала мою жизнь так, как она прошла.

Много мне поведала купеческая дочь, но ни слова о Боге и ни слова о советской власти.
Пока она была жива, мы существовали с ней вдвоем в несколько странном национальном поле,
куда злоба или доброта дня длящегося не залетала.

То было поле духа, единого национального духа, но, как понял много позднее, духа все же ущербного, ибо без высшей явности духа - Духа Свята;
о Его присутствии в мире мне поведано не было.
И эта ущербность воспитания так и осталась до конца не преодоленной.

По молодости она компенсировалась особенным, исступленным отношением к Родине, (...)

http://readr.ru/leonid-borodin-bez-vibora.html?page=1#

[Леф]

Помимо всего прочего увиденного и пережитого в Норильске, именно там внезапно как бы возродилась и затлела тихой сердечной болью одна моя личная, почти тайная проблема - проблема отцов. Так вот - не отца, но отцов. Однажды уже писал об этом. Но повторюсь, ибо это тема и славного града Норильска тоже.

Тот отец

Отец ушел из моей жизни, когда жизнь моя только началась.

Его "забрали" однажды и навсегда и проделали это так добросовестно, что не осталось от него ни фотографии, ни письма и вообще ни строчки, и в итоге к тому времени, когда я научился задавать вопросы, повода для "вопроса" не существовало вовсе, потому что в доме не сохранилось ни единой, даже самой пустяковой, вещицы, принадлежавшей отцу. Самые первые мои воспоминания о себе связаны с присутствием в моей жизни отчима.

Это я сейчас так говорю - отчим. Говорю и тем словно обижаю человека, которого и по сей день именую отцом, и никак иначе, потому что дай Бог каждому такого родного, каким был для меня неродной.

Я вырастал с величайшим почтением к своим родителям. Мое уважение к ним было беспредельно. По сей день загадка - как им удалось произвести и ежедневно производить на меня такое впечатление. После Сталина мои родители были самыми умными и самыми работящими, самыми сознательными и самыми честными гражданами страны. По профессии учителя, они были в полном смысле слова одержимы своим учительством. Мы и жили чаще всего при школе, то есть в помещении школы. Разговоры в семье - об учениках и учителях. Споры в семье о том же. Скорее всего, именно одержимость работой и полнейшее отсутствие каких-либо иных интересов, хозяйственно-собственнических к примеру, и было основанием моего глубочайшего уважения, почти преклонения, почти обожествления родителей. Мать, окончившая в свое время библиотечный техникум и какие-то учительские курсы, была для меня образцом образованности. Начитанность ее и вправду могла поразить кого угодно, а культ книги в нашей семье удивлял даже коллег-учителей. Отец (отчим - до чего ж дурное слово!) сын крестьянина Орловской губернии - через те же учительские курсы выбился в учителя и, я бы сказал, воплотился, то есть обрел этот новый социальный статус, прекраснейшим образом сохранив в душе лучшее, что получил в крестьянском детстве, например, почти цыганскую любовь к лошадям. Он, отец (отчим) мой, за всю жизнь ни разу не выматерился, не курил и был решительно равнодушен к алкоголю. Имел он и многие другие достоинства, кои не потеряли ценность в моих глазах позже, когда научился смотреть на родителей своих трезво...

Но к двенадцати годам, то есть к тому времени, к тому дню и часу, когда случайно узнал о неродстве отца, был он для меня воплощением всех возможных человеческих достоинств, и удар, нанесенный полученной информацией, был столь силен, что только детство - это особое состояние души и психики, только оно спасло меня от надлома, которого не избежать бы в том же юношеском возрасте. Я попросту не понял, что значит быть неродным сыном отцу или неродным отцом сыну. Неродной отец - это же нелепость! Он - отец или не отец. И я - сын или не сын. Слово "неродной" не имело самостоятельного смысла. И мое отношение к отцу (теперь отчиму) не изменилось ничуть, как и его ко мне.

Но и любопытство к тому, другому, от которого в доме ничего не осталось, оно, это любопытство, также поселилось в душе, тем более что, как оказалось, ТОТ отец был литовских кровей, и этот факт имел ко мне какое-то отношение, которым я даже несколько кокетничал, ведь вокруг все сплошь были русские, а я - вот нате вам! - не так...

В пятнадцать лет с благословения (или с согласия?) родителей я предпринял некоторые розыски следов ТОГО отца, нашел знавших его, получил не очень внятные мнения о нем (как-никак - враг народа!) и, сколько помнится, был вполне удовлетворен достигнутым. Во всяком случае, факт "двуотцовства" ни в малейшей степени не отразился на моих первых самостоятельных шагах по жизни. Я оставался убежденным комсомольцем- сыном партийных родителей - и после школы пошел не в университет, а в милицию, в школу милиции - такой способ выполнения гражданского долга виделся мне наиболее достойным и соответствующим запасам моей энергии. Никто не пригласил меня в КГБ. Туда я пошел бы еще с большей радостью.

Ко времени моего первого ареста (в восемнадцать лет) отец (отчим) работал директором школы, и я, обеспокоенный возможными для него неприятностями, написал письмо, где совершенно серьезно и с должным обоснованием предложил родителям формально отречься от меня...

То был всего лишь пятьдесят шестой, потому не следует удивляться. Отец немедленно приехал в Иркутск, где я дожидался своей судьбы, и даже не удостоил обсуждением мою стратегическую идею, так, словно я совершил легкомысленный поступок, которого устыжусь, если заговорить о нем...

http://readr.ru/leonid-borodin-bez-vibora.html?page=6#

Но все это, как оказалось, было лишь началом игры. Как уже говорил, от ТОГО моего отца в семье ничего не осталось, в том числе и фотографии. По скупым описаниям матери - светлые, слегка волнистые волосы, голубые глаза, роста среднего, - был он, по ее сдержанному признанию, красивым мужчиной. Разве ж это приметы! А красивый мужчина - что это такое?

И вот однажды, как обычно разглядывая их сквозь полуопущенные веки, думал я о том, что вот сказали матери: "червонец без права переписки". Потом кто-то сообщил, что расстреляли в Иркутске, в районе "Малой разводной". Сказали, сообщили... Но документа никакого. А если выжил, освободился, узнал, что мать замужем, и объявляться не стал?.. Возможно? Все возможно в чудесном нашем государстве...

Не всерьез были эти размышления, но остановился взглядом на одном из сидящих рядом, на лице одного из них, и сказал себе, что этот вот мог бы быть моим отцом. Просто так сказал, без всякого умысла и, похоже, тут же забыл о сказанном. Но на следующий день, столкнувшись с крепильщиками у проходной, первым делом взглянул на того, избранного, и он мне еще больше понравился. Спокойный, сильный, добрый, немногословный и сдержанный в эмоциях, он вдруг странным образом выделился в моем восприятии среди остальных, и остальные как бы в некий фон превратились для него, в микросреду его пребывания. Лица остальных потускнели и утратили различия, и вообразилось уже, что этот - МОЙ - среди них лучший и главный и все относятся к нему иначе, чем друг к другу...

Мать говорила, что унаследовал я отцовскую походку. Когда шли от проходной до платформы, наблюдал и сравнивал. Он по-зэковски придерживал руки у бедер, я же изрядно помахивал. К тому же осваивал я в то время пролетарские повадки, к примеру, этакую развалистость шага... Нет, походки у нас были разные, но вывод ничуть не огорчил меня, ведь не всерьез же, а так, по капризу мысли затеял игру и волен менять правила по усмотрению.

[Леф]

Из - http://lib.rus.ec/b/80448/read

М.б., лучше в другую тему такой резкий тон. Но пока не могу придумать, в какую.

Грешным делом, я уже полагал, что все повидал в жизни, и меня ничем не удивишь. Ошибся.
Не только удивился, но чуть не стал кусаться от удивления.

Работал я одно время по своей профессии в доме престарелых. Хороший дом. Чистота. Прекрасное оборудование.
Расположен как филиал при большой больнице, и наших клиентов пользуют лучшие врачи.
За содержание там стариков их состоятельные дети уйму денег платят. Я стригу и брею клиентов. Жалких, трясущихся стариков.
На своем скудном английском стараюсь каждому сказать пару ласковых слов, и они сразу догадываются, что я иностранец. Не по моему произношению.

Иногда я оставался там на ночь: дежурил за несколько дополнительных долларов.

Умирают старики ночью. Перед рассветом. Одна старушка дала мне телефон своей дочери – предупредить, если что случится.
Среди ночи старушка стала умирать. Я спрашиваю у врача, сколько, мол, еще протянет? Не больше часа, говорит.

Я вспомнил про телефон. Старушка так нахваливала свою дочь, не могла нарадоваться, как она в жизни преуспела:
муж – адвокат, свой дом на Лонг-Айленде, чудесные, как куклы, дети...

Было три часа ночи, и я позвонил на Лонг-Айленд. Там долго не снимали трубку, потом сонный женский голос спросил, чего мне надо?

Я сказал, что мне ничего не надо, а звоню им лишь потому, что, мол, мама ихняя умирает, и если они очень поспешат,
то, возможно, еще успеют застать ее в живых. Вы думаете, на другом конце провода захлебнулись в рыданиях?

– Кто дал вам право звонить нам ночью? – строго спросила меня дочь. – Да еще в уик-енд?

И прочитала мне лекцию о неприкосновенности частной жизни и о том, что я хам.

Вся эта семейка приехала посмотреть покойницу поздно утром, отлично выспавшись.
Дочь, спортивного типа молодая дама, проронила традиционную слезу, аккуратно перехватив ее носовым платком, чтоб не испортить тон на шеке.

Я смотрел на нее, как на своего личного врага, и она, почувствовав мой враждебный взгляд, повернулась ко мне спиной.
Прямой и холеной, вскормленной покойной старушкой на лучших соках и витаминах.

На следующий день мой шеф сделал мне внушение за ночной звонок.

– Возможно, у вас, в России, так принято. – строго сказал мне этот старый еврей, который сам через пару лет попадет в такой дом.
– В Америке другой порядок. И не вам его исправлять.

– Да сгорите вы все огнем, – ответил я по-русски.

Он, конечно, не понял