— На вашем лице иногда появляется что-то такое, что озаряет его поразительной красотой…
Это говорит, должно быть, о напряженной духовной жизни?
— Не знаю, — проговорила А. — У меня совсем нет времени размышлять.
С тех пор, как А. водворила котенка на одеяло, тот лежал не шевелясь, свернувшись клубочком,
упиваясь довольством, каким он не наслаждался уже давно, а, может быть, и никогда в этой жизни.
Мягкий, терпеливый, почти бестелесный, такой маленький и болезненно-хрупкий, он не шевелился и, казалось, едва подавал признаки жизни.
Но как только А. заговорила с ним, он громко замурлыкал, выражая, как мог, свою радость и благодарность.
Таков был его выбор: после тяжких скитаний он встретил эту женщину, и она стала его мечтой, его небом, его надеждой.
Котенок во всем полагался на человеческое существо, пожалевшее его, и знал, что не будет разочарован.
Он вдруг стал принюхиваться, поворачиваясь во все стороны, словно искал среди присутствующих кого-то знакомого,
а затем, встав на задние лапы, рыча, вразвалку направился к А.
Стоя, он был на голову выше ее, — весьма впечатляющее зрелище.
(...) Те, кто стоял ближе всего к медведю, поспешно отступили.
Жоффрей де Пейрак и Колен Патюрель невольно шагнули навстречу зверю.
Но А. понадобилось всего несколько английских слов, чтобы медведь вновь послушно опустился на все четыре лапы.
Она погладила его, ведя с ним дружескую беседу.
— Красавица и Зверь, — ликовал маркиз Виль д'Авре. — Право, какое необычайное зрелище!
— Да, поистине, — комментировал он происшедшее несколько позже, — какое из ряда вон выходящее зрелище!
Вы, светловолосая, прелестная, рядом с этим мохнатым чудовищем!
Вы и вправду ничего не боитесь и вполне соответствуете той репутации, которая укрепилась за вами в Квебеке…
Нет, не убирайте это, — вмешался он, увидев, что госпожа Каррер собирается убрать блюда со стола, — вот здесь на тарелке есть еще немного этого восхитительного краба. Передайте его мне! Мм.., дивно, божественно!.. Да, так о чем я, бишь?
Да, дорогая А., вы очень похожи на портрет, нарисованный вашими пламенными сторонниками в Квебеке.
Подумать только, этот вечно серьезный д'Арребу учинил скандал, взяв вас под свою защиту по его возвращении из Кеннебека.
До этого мы с ним не ладили, он меня считал вольнодумцем.
Но мне понравилось, с какой смелостью он защищал вас, и мы сблизились.
— Потому что он умер, говорю же вам! Или умирает… Миледи! Миледи! — взмолился разносчик, обернувшейся к А.. — Вы можете исцелить любого, сделайте же что-нибудь для этого бедного животного!
А. не могла остаться равнодушной к мольбам англичанина, хоть и была в некотором замешательстве:
ей никогда прежде не приходилось лечить медведя, тем более такого огромного.
К тому же она не понимала, что случилось с Уилаби. Отец де Верноц был прав, говоря, что его удары —
сильные и опасные для человека — не могли причинить вреда такой громаде, защищенной помимо всего толстым слоем жира и шерсти.
А. опустилась на колени возле неподвижного зверя и осмотрела его морду, по которой пришелся самый болезненный удар.
Голова животного была небольшой и довольно изящной по сравнению с его мощной шеей и чудовищным загривком.
А. нежно потрогала нос зверя, он показался ей теплым и мягким. Ран и крови не было видно.
Она погладила Уилаби от носа ко лбу, как ласкают собак, осмотрела его закрытые глаза, едва видные из-за спутанных косм.
Одно веко задрожало, приоткрылось, и медведь посмотрел на А. грустным человеческим взглядом, проникающим в самую душу.
— Что с вами, мистер Уилаби? — мягко спросила она. — Прошу вас, скажите мне…
Медведь моргнул, и А. показалось, что в уголках его глаз сверкнули слезы.
Глубокий вздох всколыхнул грудь зверя, и он вновь смежил веки, словно отказываясь отныне взирать на этот несправедливый мир.
А. поднялась и направилась к Кемптону и отцу де Вернону, которые тревожно ждали ее неподалеку.
— Послушайте, — вполголоса сказала она по-английски, — быть может, я ошибаюсь, но, по-моему, с Уилаби все в порядке,
но он, видимо, крайне обижен: он упал, поверженный.., в тот момент, когда чувствовал себя победителем.
Так было и в то памятное утро, во время кровопролитного боя на корабле «Сердце Марии»,
когда он, задыхаясь от напряжения после схватки, вдруг остановился, уверенный в победе,
и, осознав, насколько смертельной была битва, неожиданно подумал: «Какое счастье, что она в Голдсборо!..»
Как только несчастные раненые узнали, что она в Голдсборо, они сразу же воспрянули духом,
даже те из них, кто знал о ней только понаслышке.
«Дама с Серебряного озера, целительница! Красавица! Знающая секреты всех трав.., их целебные свойства…
Говорят, в ней какая-то магическая сила. Говорят, она на берегу… Скоро придет к нам… Мы спасены…»
Все мужчины ее обожали!.. Что ж тут поделаешь?..
Пробираясь снова с большим трудом к трапу, она услышала слабый зов.
— Мадам! Сеньорита!..
Она увидела человека, придавленного бортовыми поручнями и скрытого мотками канатов.
В той всеобщей беготне и сумятице, которые последовали за сражением, его там, должно быть, никто не заметил.
Она высвободила его и оттащила повыше, прислонив к подножию фок-мачты.
Ей показалось, что она узнает эти огромные черные глаза, что смотрели на нее с пожелтевшего, словно воскового лица.
— Я Лопеш, — выдохнул он. Она пыталась вспомнить. Он напомнил сам, слегка улыбнувшись посеревшими губами:
— Вы меня хорошо знаете… Лопеш!.. Помните? Пчелы…
И она вспомнила. Это был один из тех флибустьеров, от которых она отбивалась, запустив в них пчелиным ульем.
И вот теперь, подобранный кораблем Золотой Бороды, он доживал здесь свои последние часы.
(...) Я… Я так не хочу умирать! Помогите мне, мадам…
Он был совсем еще молод, этот португалец. Жалкое дитя лиссабонских набережных,
вскормленное пылью, солнцем и, изредка, горстью смоквы. С двенадцати лет — море. И это все.
(...) По впавшим орбитам его глаз она сразу все поняла. Даже если бы им занялись вовремя, спасти его было невозможно.
— Вы поможете мне, поможете? — повторял он. Она успокаивающе улыбнулась.
— Да, малыш. А сначала выпей вот это, чтобы успокоиться.
И она вложила ему между губ одну из тех последних пилюль, что у нее еще оставались,
пилюль, сделанных из корня мандрагоры и индейского мака.
У него не было сил проглотить ее, и, держа ее на языке, он начал понемногу цепенеть.
— Ты добрый христианин, малыш? — еще спросила она.
— Да, сеньорита, я христианин.
— Тогда, пока я лечу тебя, молись Милосердному Богу и Пресвятой Деве.
Она сама скрестила ему руки на груди и так держала их, стараясь передать ему свою жизнь, свое тепло,
чтобы при этом последнем соприкосновении с оставляемым им миром он не чувствовал себя в одиночестве, переступая последний порог.
Он снова приподнял свои потяжелевшие веки.
— Мамма! Мамма! — тихо позвал он, глядя на нее.
Она выпустила его руки, уже холодеющие и безжизненные;
закрыла ему глаза
и прикрыла лицо косынкой, которую второпях накинула утром себе на плечи.
Она никогда не могла равнодушно видеть жестокую смерть мужчин во время сражений,
это внезапное превращение, когда живые, смеющиеся существа, еще несколько часов назад гулявшие под солнцем,
становятся вдруг какой-то бесформенной массой, уходят, исчезают навсегда с этой земли, а потом и из людских сердец.
Ее собственным рукам тоже случалось убивать, но этот парадокс смерти, ее нелогичность,
ее непоправимая жестокость каждый раз глубоко ранили ее душу.
И хотя она знала, сколь бестолковым было это несчастное существо, только что закончившее свой земной путь, на глаза ее невольно навернулись слезы.
http://lib.rus.ec/b/19387/read#t62 - часть 5 глава 1
А. сразу же узнала его.
— Пиксарет, — воскликнула она, — как я рада снова увидеть тебя! Проходи же, будь как дома. Садись в этой зале, рядом. Я прикажу, чтобы тебе принесли прохладительное питье. (...)
И даже когда Пиксарет зашел столь далеко, что прикоснулся к ним, решительно опустив свою лоснящуюся руку на плечо А., герцогине удалось не вздрогнуть.
— Ты ждала моего прихода, ты не убежала, это хорошо, — засвидетельствовал Пиксарет, обращаясь к своей пленнице А..
— Ты не забыла, что я твой хозяин — я положил руку на твое плечо во время сражения.
— Как я могу позабыть такое! И куда, по-твоему, я могу убежать? Садись! Мы обо всем поговорим.
(...)
— Представляю вам прославленного индейского вождя, — весело объявила она.
— Дикари! — прошептала Амбруазина. — Первые, увиденные нами! Какой волнующий момент!
— (...) сейчас я должна покинуть вас, чтобы заняться ими, иначе они будут оскорблены. Ужасно оскорблены.
— Конечно, дорогая. Я понимаю, что надо щадить чувства туземцев — сколько молитв мы читаем во спасение их душ в наших монастырях. И все-таки они очень страшные. Как можете вы быть так веселы с ними и терпеть, чтобы они к вам прикасались!
Анжелику забавляли страхи герцогини.
— Они очень любят посмеяться, — улыбнулась она. — Надо уважать их и смеяться вместе с ними. Большего они и не требуют.
