Часы, картошка и имя...
Добавлено: 16.05.2009, 20:05
Часы, картошка и имя
"... и радости вашей никто не отнимет у вас"
… Я проснулся с ясным ощущением последнего слова, слышанного во сне: «Радуйся!»… Какой странный сон и странный голос, и чему тут радоваться?... Наверно, сейчас десять утра, подумалось мне, и в поисках подтверждения взглянул на циферблат часов. Они показывали ровно десять, минута в минуту, секунда в секунду… Подивившись своей догадке, медленно перевел взгляд в Заоконье. Выглядело все достаточно зябко, поймал себя на мысли, что сейчас могло бы быть любое время года, и попытался вспомнить, что такое сегодня нужно было осуществить… Ах, да, нужно купить картошки, килограмма три-четыре, но как же не хочется выходить… А, впрочем, пойду-ка пройдусь по улицам, на природу, а потом и выполню то, что необходимо… Сказано-сделано… И вот уже иду знакомыми переулками, холодно и ветрено, серовато в небе, влажновато под ногами… И чтобы не забыть – сколько же сейчас времени? Бросив взгляд на левое запястье, обнаруживаю, что не взял часов – забыл, потерял? Не страшно – время, куда оно денется…
… Молодой человек шел в сторону парка или леса, места, в котором он любил погулять, собраться с мыслями и просто отдохнуть от всяческой суеты… Его долговязая фигура раскачивалась при ходьбе, словно ель на ветру, и, вправду сказать, что-то деревянное в его походке было… Со стороны можно было подумать, что он немного не в себе, хотя обыкновенно бывал весьма доволен собой. Еще бы – родиться первого числа, иметь имя, начинающееся с первой буквы алфавита – как тут не стремиться быть всюду первым… Дойдя до кромки зеленых насаждений лесопарка, А. взглянул на небо, и ему почудилось, что оно стало белеть, очищаясь немного от серой грязнотцы туч… Он вытащил из сумки, переброшенной через плечо, блокнот золотистого цвета и попытался зарисовать небо, оставив подпись об изменении его цвета… А. застыл в созерцательной позе…
… В этот день не получалось практически ничего. Вот и рисунок у меня вышел схематичный, вряд ли бы дикие африканские охотники, расписывавшие своим творчеством пещеры, позавидовали ему… Места казались мне до странности знакомыми, но что-то было не так, словно художник пожалел краски для картины или при распечатке на принтере закончились чернила, и фотография вышла бледной и смазанной… Лес густо шумел кронами, кленовыми, березовыми, дубовыми… Стройными вертикалями высились ели и лиственницы с молодой нежной хвоей, вдали у ручья, наклонившись к воде, смотрелись в зыбкое зеркало тонкие ивы… Сплетшиеся ветви орешника образовывали туннели, окаймлявшие лесные тропы… Будто развилки мыслей… Налево или направо, подумалось мне? Обычно, всегда хожу направо, если сомневаюсь, и с этой же стороны обхожу предметы и здания… Но здесь интуитивно почувствовал, что надо нырнуть в левый. И не ошибся, увидев, что выход из левого туннеля гораздо ближе к лестнице, которая должна выводить к прудам (что вспоминал уже не слишком отчетливо)… Начав подниматься, с удивлением обнаружил, что либо лестница так удлинилась, либо спускаюсь с нее вниз, вместо того чтобы подниматься. Прибавил шагу, поскакал вприпрыжку, побежал – тот же эффект. Это уже начинало злить, и я развил усилие вдвое против предыдущего – лестница начала заканчиваться, и даже рванул – мигом очутившись на ее вершине… Озираясь по сторонам, дышал тяжело, будто после бега на среднюю дистанцию…
… А. увидел перед собой пруды, не один, а целую систему, перемежаемую аккуратными дорожками, и соединенную горбатыми мостиками… Вдоль дорожек цвело огромное количество цветов, преимущественно желтого цвета, но выглядели они несколько блекло. По прудам шла мелкая рябь… А. снова вытащил свой золотой блокнот, чтобы не упустить некую важную мысль, и снова бросил взгляд на небо – с него упали первые капли дождя. «Еще промокну ко всему», - размыслил он, и бумага в его блокноте стала размокать, а чернила плыть, образуя, темно-синие ручейки в белом пространстве… Но вид неба потряс А. еще больше. Оно было белесым, точно бумага в его блокноте, и сливалось вдали с горизонтом… Но самым удивительным было то, что оно пошло теми же колебаниями, что и бумага в его блокноте, стало дыбиться и коробиться, и ему почудилось, что он уже видит его подогнутые края… «Сколько же сейчас может быть времени», - подумал А. и с суеверным ужасом почувствовал, что даже не может себе представить, что такое время… В последний момент до его сознания смутно стало доходить, что этот вздувшийся от воды и мятый Чьей-то рукой свиток, который он считал небом, на самом деле может быть временем… Больше он ничего не успел подумать, потому что комок неба-времени был смят и вышвырнут прочь, словно черновик поэта, недовольного своими стихами…
… Закрыв глаза, я представил лужайку, залитую солнечным светом и какую-то стелу, посреди нее… Там был изображен ребенок, собиравший цветы, зайдя с другой стороны, можно было увидеть белого голубя с масличной ветвью, летящего под ярким солнцем над шумящим колосьями полем пшеницы... Вернувшись к действительности, я обнаружил, что картина передо мной несколько изменилась, по настроению разве… Цветы вдоль прудов выглядели золотистыми, вода – более прозрачной, и без тины, деревья – более зелеными, словом – мир выглядел даже более настоящим, чем обычно… Будто бы раньше была декорация, а сейчас все всамделишное, взаправду… Подойдя к последнему из прудов, поймал себя на мысли, что и дождь звучал как-то иначе: его капли выбивали в пруду что-то знакомое, а именно – хорал Баха «На реках Вавилонских…» Странно, мне раньше казалось, что это не слишком веселая вещица, впрочем, указателя «Вавилон» нигде не было видно (да и никакого указателя вовсе), да и начало закрадываться сомнение, а река ли это… Берегов не было видно, и почему я решил, что это пруд? Может быть - река, а может быть – озеро, а если – море, или паче чаяния – Океан?! Вот и волнишки идут небольшие, которые считал обычной рябью… Иду вдоль берега и вижу лодочный причал, и лодка, почему-то одна, и никого, конечно, нет… Почему же – конечно? Если это прокат или лодочная станция – надо платить кому-то… Кошелек оказался на удивление пуст… Даже монету не подбросишь, как Цезарь у Рубикона… Эх, была не была… Сев в лодку, и погрузив весла в воду, обнаружил новую странность – будто за бортом была не вода, а что-то светящееся, и отливающее белым… Жидкий свет – вдруг отчего-то вспомнилось откуда-то из детства… Но, если все такое белое, то «куда ж нам плыть», недоумевал я - оставалось только грести…
… «Где я очутился», - пытался представить А., машинально работая веслами, выглядя при этом ненамного убедительнее пастора Шлага на лыжах. Совсем разучился, без практики… Но тут его внимание привлекла яркая голубая полоса, выделяющаяся очень отчетливо посреди молочной белизны той поверхности, по которой он плыл… А. взял курс на полосу, вскоре его лодка оказалась посреди нее, и, словно канатоходец под сводами цирка, он проплыл по ней и достиг … берега, во всяком случае той, стороны, за которой он мог вступить на твердь… Если бы только А. помнил значение последнего слова… Коль скоро, ничего нельзя было сказать ни о времени, ни о местонахождении, то неплохо бы вспомнить хотя бы - кто ты… Он попытался это сделать, но безуспешно: сначала еще помня о первой букве, но забыв об имени, потом запамятовав о том, какая буква и какого алфавита есть первая, и вконец превратившись в Безымянного… Все это было ему внове и несколько неловко…
… Передо мной высился холм, и я быстро взбежал на него. Движение было каким-то на удивление легким, а траектория настолько странной, что лучше было бы сказать – «взлетел». Словно на коньках, легко скользя, как вверх? так и вниз, и как бы – в глубину… С вершины холма мне предстал город, настолько ослепительный, что в первую минуту, пришлось зажмурить глаза: «золотой» - это самый близкий эпитет, который можно было бы к нему приложить… Интересно, а где он расположен тогда - «над небом голубым» или «под небом голубым»?... Этот вопрос рассыпался в воздухе, и показался мне страшно смешным, так как цвет того, что было под моими ногами, почти не отличался от того, что был над моей головой… И я решил спуститься в город… Сначала он показался мне Москвой, после - Петербургом, затем - Парижем, потом - Белградом и многими другими городами, где я действительно бывал… Улицы были и такими, как я помнил и чуть иными, более осязаемыми, что ли. Кроме того, на них было много зданий, которые давно были снесены, и иных предметов, которые давно уже вышли из употребления… Ничего не исчезло, радостно подумалось мне… И вообще, несмотря на лабиринт улиц, блуждание по ним не доставляло никакого беспокойства, ибо в самом этом пути не было мучительного поиска… Будто, видя тот или иной предмет, видел его смысл, той самой «вещи в себе», к которой никак ранее было не подобраться. Казалось, теперь все видишь лицом к лицу, а не так как раньше – сквозь прозрачную пленку…
… Безымянный увидел белого голубя, и сразу захотел его запечатлеть, что ему и удалось, без посредства какой бы то ни было техники… Однако ему очень хотелось получить новое имя, а для этого требовалось найти камень, и он стал спрашивать прохожих, как и куда ему пройти… И сам процесс его общения с людьми в этом городе был не менее странным, чем все остальное… Во-первых, звук голоса в воздухе не разносился, и вопросы и ответы долетали до его сознания в первозданном виде. Во-вторых, он ни за что не смог бы объяснить, а на каком языке он общается с горожанами, и можно ли вообще назвать это языком. В-третьих, глядя на встречных, Безымянный не мог определить, к какой национальности они принадлежат. Само это понятие, кажется, было здесь пустым. Да, люди отличались друг от друга, не были на одно лицо, но их различие было в чем-то ином… И в довершение всего, он не был до конца уверен, кто перед ним…. Дело было не в том, что не было разницы между мужчинами и женщинами, она была, но здесь она была не разделяющей, а соединяющей, не было пола как половинки, а, скорее, какая-то полнота, будто бы одна огромнейшая семья… И от этого было ровно, радостно и светло… Раньше он с таким чувством не сталкивался, хотя и слышал о каких-то его отблесках…
… Я оказался в парке, по-прежнему легко скользя по поверхности – движение совсем не затрудняло… В парке стояла скульптура, обозначавшая нечто совершенно замечательное, что на наш язык можно было бы перевести словом - «дружба»... На лужайках этого парка было множество камней с какими-то странными надписями. К ним подходили люди, читали на камнях, и, кто мог прочесть, тот забирал этот камень, вместе со своим Новым Именем, о котором другие знать не могли… Старый знакомец, белый голубь, как будто указывал мне дорогу. Когда я увидел камень, он оказался белым. На удивление легко поднял его, чтобы прочесть – и прочел Имя, а камень словно растворился в пространстве…
… Молодой человек искал на рынке картошку: розовая, с глазками, серая, белая – все не то. И вдруг он остановился у прилавка, нашел, что искал, и купил 3,5 килограмма… Он развернул два золотистых пакета, вложенных один в другой, и увидел золотисто-медовые картофелины, словно подсвеченные изнутри солнечным светом, словно имевшие внутри себя каждая – маленькое солнышко, и, замерев, начал догадываться… В огромной Книге перевернулась страница «Предисловие»…
… Я проснулся с ясным ощущением последнего слова, слышанного во сне: «Радуйся!»… Какой странный сон и странный голос, но было и чему тут радоваться... Наверно, сейчас десять утра, подумалось мне, и в поисках подтверждения я стал искать часы… Но как ни бился, найти часы не мог. Я зря старался: часов нигде не было, и быть не могло, поскольку им нечего было считать… Я успел лишь подумать, что времени больше не…
… Чья-то тонкая Рука аккуратно перевернула следующую страницу под названием «Введение…» Книга была очень большой, в золотистой обложке и с золотым тиснением, и, заглянув в нее на новой странице, можно было прочесть: «Глава Первая…»
"... и радости вашей никто не отнимет у вас"
… Я проснулся с ясным ощущением последнего слова, слышанного во сне: «Радуйся!»… Какой странный сон и странный голос, и чему тут радоваться?... Наверно, сейчас десять утра, подумалось мне, и в поисках подтверждения взглянул на циферблат часов. Они показывали ровно десять, минута в минуту, секунда в секунду… Подивившись своей догадке, медленно перевел взгляд в Заоконье. Выглядело все достаточно зябко, поймал себя на мысли, что сейчас могло бы быть любое время года, и попытался вспомнить, что такое сегодня нужно было осуществить… Ах, да, нужно купить картошки, килограмма три-четыре, но как же не хочется выходить… А, впрочем, пойду-ка пройдусь по улицам, на природу, а потом и выполню то, что необходимо… Сказано-сделано… И вот уже иду знакомыми переулками, холодно и ветрено, серовато в небе, влажновато под ногами… И чтобы не забыть – сколько же сейчас времени? Бросив взгляд на левое запястье, обнаруживаю, что не взял часов – забыл, потерял? Не страшно – время, куда оно денется…
… Молодой человек шел в сторону парка или леса, места, в котором он любил погулять, собраться с мыслями и просто отдохнуть от всяческой суеты… Его долговязая фигура раскачивалась при ходьбе, словно ель на ветру, и, вправду сказать, что-то деревянное в его походке было… Со стороны можно было подумать, что он немного не в себе, хотя обыкновенно бывал весьма доволен собой. Еще бы – родиться первого числа, иметь имя, начинающееся с первой буквы алфавита – как тут не стремиться быть всюду первым… Дойдя до кромки зеленых насаждений лесопарка, А. взглянул на небо, и ему почудилось, что оно стало белеть, очищаясь немного от серой грязнотцы туч… Он вытащил из сумки, переброшенной через плечо, блокнот золотистого цвета и попытался зарисовать небо, оставив подпись об изменении его цвета… А. застыл в созерцательной позе…
… В этот день не получалось практически ничего. Вот и рисунок у меня вышел схематичный, вряд ли бы дикие африканские охотники, расписывавшие своим творчеством пещеры, позавидовали ему… Места казались мне до странности знакомыми, но что-то было не так, словно художник пожалел краски для картины или при распечатке на принтере закончились чернила, и фотография вышла бледной и смазанной… Лес густо шумел кронами, кленовыми, березовыми, дубовыми… Стройными вертикалями высились ели и лиственницы с молодой нежной хвоей, вдали у ручья, наклонившись к воде, смотрелись в зыбкое зеркало тонкие ивы… Сплетшиеся ветви орешника образовывали туннели, окаймлявшие лесные тропы… Будто развилки мыслей… Налево или направо, подумалось мне? Обычно, всегда хожу направо, если сомневаюсь, и с этой же стороны обхожу предметы и здания… Но здесь интуитивно почувствовал, что надо нырнуть в левый. И не ошибся, увидев, что выход из левого туннеля гораздо ближе к лестнице, которая должна выводить к прудам (что вспоминал уже не слишком отчетливо)… Начав подниматься, с удивлением обнаружил, что либо лестница так удлинилась, либо спускаюсь с нее вниз, вместо того чтобы подниматься. Прибавил шагу, поскакал вприпрыжку, побежал – тот же эффект. Это уже начинало злить, и я развил усилие вдвое против предыдущего – лестница начала заканчиваться, и даже рванул – мигом очутившись на ее вершине… Озираясь по сторонам, дышал тяжело, будто после бега на среднюю дистанцию…
… А. увидел перед собой пруды, не один, а целую систему, перемежаемую аккуратными дорожками, и соединенную горбатыми мостиками… Вдоль дорожек цвело огромное количество цветов, преимущественно желтого цвета, но выглядели они несколько блекло. По прудам шла мелкая рябь… А. снова вытащил свой золотой блокнот, чтобы не упустить некую важную мысль, и снова бросил взгляд на небо – с него упали первые капли дождя. «Еще промокну ко всему», - размыслил он, и бумага в его блокноте стала размокать, а чернила плыть, образуя, темно-синие ручейки в белом пространстве… Но вид неба потряс А. еще больше. Оно было белесым, точно бумага в его блокноте, и сливалось вдали с горизонтом… Но самым удивительным было то, что оно пошло теми же колебаниями, что и бумага в его блокноте, стало дыбиться и коробиться, и ему почудилось, что он уже видит его подогнутые края… «Сколько же сейчас может быть времени», - подумал А. и с суеверным ужасом почувствовал, что даже не может себе представить, что такое время… В последний момент до его сознания смутно стало доходить, что этот вздувшийся от воды и мятый Чьей-то рукой свиток, который он считал небом, на самом деле может быть временем… Больше он ничего не успел подумать, потому что комок неба-времени был смят и вышвырнут прочь, словно черновик поэта, недовольного своими стихами…
… Закрыв глаза, я представил лужайку, залитую солнечным светом и какую-то стелу, посреди нее… Там был изображен ребенок, собиравший цветы, зайдя с другой стороны, можно было увидеть белого голубя с масличной ветвью, летящего под ярким солнцем над шумящим колосьями полем пшеницы... Вернувшись к действительности, я обнаружил, что картина передо мной несколько изменилась, по настроению разве… Цветы вдоль прудов выглядели золотистыми, вода – более прозрачной, и без тины, деревья – более зелеными, словом – мир выглядел даже более настоящим, чем обычно… Будто бы раньше была декорация, а сейчас все всамделишное, взаправду… Подойдя к последнему из прудов, поймал себя на мысли, что и дождь звучал как-то иначе: его капли выбивали в пруду что-то знакомое, а именно – хорал Баха «На реках Вавилонских…» Странно, мне раньше казалось, что это не слишком веселая вещица, впрочем, указателя «Вавилон» нигде не было видно (да и никакого указателя вовсе), да и начало закрадываться сомнение, а река ли это… Берегов не было видно, и почему я решил, что это пруд? Может быть - река, а может быть – озеро, а если – море, или паче чаяния – Океан?! Вот и волнишки идут небольшие, которые считал обычной рябью… Иду вдоль берега и вижу лодочный причал, и лодка, почему-то одна, и никого, конечно, нет… Почему же – конечно? Если это прокат или лодочная станция – надо платить кому-то… Кошелек оказался на удивление пуст… Даже монету не подбросишь, как Цезарь у Рубикона… Эх, была не была… Сев в лодку, и погрузив весла в воду, обнаружил новую странность – будто за бортом была не вода, а что-то светящееся, и отливающее белым… Жидкий свет – вдруг отчего-то вспомнилось откуда-то из детства… Но, если все такое белое, то «куда ж нам плыть», недоумевал я - оставалось только грести…
… «Где я очутился», - пытался представить А., машинально работая веслами, выглядя при этом ненамного убедительнее пастора Шлага на лыжах. Совсем разучился, без практики… Но тут его внимание привлекла яркая голубая полоса, выделяющаяся очень отчетливо посреди молочной белизны той поверхности, по которой он плыл… А. взял курс на полосу, вскоре его лодка оказалась посреди нее, и, словно канатоходец под сводами цирка, он проплыл по ней и достиг … берега, во всяком случае той, стороны, за которой он мог вступить на твердь… Если бы только А. помнил значение последнего слова… Коль скоро, ничего нельзя было сказать ни о времени, ни о местонахождении, то неплохо бы вспомнить хотя бы - кто ты… Он попытался это сделать, но безуспешно: сначала еще помня о первой букве, но забыв об имени, потом запамятовав о том, какая буква и какого алфавита есть первая, и вконец превратившись в Безымянного… Все это было ему внове и несколько неловко…
… Передо мной высился холм, и я быстро взбежал на него. Движение было каким-то на удивление легким, а траектория настолько странной, что лучше было бы сказать – «взлетел». Словно на коньках, легко скользя, как вверх? так и вниз, и как бы – в глубину… С вершины холма мне предстал город, настолько ослепительный, что в первую минуту, пришлось зажмурить глаза: «золотой» - это самый близкий эпитет, который можно было бы к нему приложить… Интересно, а где он расположен тогда - «над небом голубым» или «под небом голубым»?... Этот вопрос рассыпался в воздухе, и показался мне страшно смешным, так как цвет того, что было под моими ногами, почти не отличался от того, что был над моей головой… И я решил спуститься в город… Сначала он показался мне Москвой, после - Петербургом, затем - Парижем, потом - Белградом и многими другими городами, где я действительно бывал… Улицы были и такими, как я помнил и чуть иными, более осязаемыми, что ли. Кроме того, на них было много зданий, которые давно были снесены, и иных предметов, которые давно уже вышли из употребления… Ничего не исчезло, радостно подумалось мне… И вообще, несмотря на лабиринт улиц, блуждание по ним не доставляло никакого беспокойства, ибо в самом этом пути не было мучительного поиска… Будто, видя тот или иной предмет, видел его смысл, той самой «вещи в себе», к которой никак ранее было не подобраться. Казалось, теперь все видишь лицом к лицу, а не так как раньше – сквозь прозрачную пленку…
… Безымянный увидел белого голубя, и сразу захотел его запечатлеть, что ему и удалось, без посредства какой бы то ни было техники… Однако ему очень хотелось получить новое имя, а для этого требовалось найти камень, и он стал спрашивать прохожих, как и куда ему пройти… И сам процесс его общения с людьми в этом городе был не менее странным, чем все остальное… Во-первых, звук голоса в воздухе не разносился, и вопросы и ответы долетали до его сознания в первозданном виде. Во-вторых, он ни за что не смог бы объяснить, а на каком языке он общается с горожанами, и можно ли вообще назвать это языком. В-третьих, глядя на встречных, Безымянный не мог определить, к какой национальности они принадлежат. Само это понятие, кажется, было здесь пустым. Да, люди отличались друг от друга, не были на одно лицо, но их различие было в чем-то ином… И в довершение всего, он не был до конца уверен, кто перед ним…. Дело было не в том, что не было разницы между мужчинами и женщинами, она была, но здесь она была не разделяющей, а соединяющей, не было пола как половинки, а, скорее, какая-то полнота, будто бы одна огромнейшая семья… И от этого было ровно, радостно и светло… Раньше он с таким чувством не сталкивался, хотя и слышал о каких-то его отблесках…
… Я оказался в парке, по-прежнему легко скользя по поверхности – движение совсем не затрудняло… В парке стояла скульптура, обозначавшая нечто совершенно замечательное, что на наш язык можно было бы перевести словом - «дружба»... На лужайках этого парка было множество камней с какими-то странными надписями. К ним подходили люди, читали на камнях, и, кто мог прочесть, тот забирал этот камень, вместе со своим Новым Именем, о котором другие знать не могли… Старый знакомец, белый голубь, как будто указывал мне дорогу. Когда я увидел камень, он оказался белым. На удивление легко поднял его, чтобы прочесть – и прочел Имя, а камень словно растворился в пространстве…
… Молодой человек искал на рынке картошку: розовая, с глазками, серая, белая – все не то. И вдруг он остановился у прилавка, нашел, что искал, и купил 3,5 килограмма… Он развернул два золотистых пакета, вложенных один в другой, и увидел золотисто-медовые картофелины, словно подсвеченные изнутри солнечным светом, словно имевшие внутри себя каждая – маленькое солнышко, и, замерев, начал догадываться… В огромной Книге перевернулась страница «Предисловие»…
… Я проснулся с ясным ощущением последнего слова, слышанного во сне: «Радуйся!»… Какой странный сон и странный голос, но было и чему тут радоваться... Наверно, сейчас десять утра, подумалось мне, и в поисках подтверждения я стал искать часы… Но как ни бился, найти часы не мог. Я зря старался: часов нигде не было, и быть не могло, поскольку им нечего было считать… Я успел лишь подумать, что времени больше не…
… Чья-то тонкая Рука аккуратно перевернула следующую страницу под названием «Введение…» Книга была очень большой, в золотистой обложке и с золотым тиснением, и, заглянув в нее на новой странице, можно было прочесть: «Глава Первая…»
Забавно. Хорошо читается.. Некая прозаическая "акварель" (имхо).
Расплывается все, короче... Примерно так.
