О. Николаева ''Собака''
Добавлено: 21.05.2009, 12:55
Олеся Николаева.
С О Б А К А.
Было так:
Алеша звонил из автомата в моем подъезде
и вешал трубку.
Мама подходила к телефону и говорила:
" Наверное, не туда попали — шальной звонок".
А я, как бы нехотя, как бы из чувства долга
брала поводок, и собака
вскакивала со своего места, виляла хвостом,
совала морду в ошейник...
"Пойду погуляю", - я говорила небрежно,
а Алеша — уже поджидал нас на лестничной клетке.
Каждый раз Алеша стыдил меня
за то, что я так мало читаю,
и потому приносил с собой очередную книжку,
требуя исчерпывающего отчета о предыдущей.
" Ну как, — спрашивал он,
строго пронизывая меня взглядом, —
как тебе понравились Будденброки?"
И я, выучившая уже некоторые его выраженья,
глубокомысленно отвечала,
стиснув зубы и собравшись духом:
"Крепкая проза".
Параллельно мы проходили с ним поэзию царства Чжоу,
и время от времени к Древней Греции обращали взоры.
И на трудном пути от южного берега Хань
до прекрасной Трои
начали уже целоваться.
А потом мы за хронологией совсем не следили
и легко перескакивали от лейкистов к обереутам,
и, кажется, во время сопоставлений Корнеля с Софоклом
Алеша, как бы так, между прочим и нота бене,
предложил мне выйти за него замуж.
Мы проходили с ним Стерна, Гессе и Мандельштама,
и корейцев в переводах Гитовича, и сады с сиренью,
и пустые ночные площади, и скверы, и парки,
и Алеша уже беседовал с моей мамой,
чтобы она построже за мной смотрела.
Каждый раз они подолгу разговаривали по телефону,
и я слышала, как мама много раз повторяла:
"Алеша, я уж прошу вас — не забывайте,
что моей дурынде только семнадцать!"
К концу лета по моей загнанной школярской душе
по-хозяйски расхаживали взрослые персонажи —
Одиссеи и Чичиковы, господа Голядкины и мелкие бесы,
и Фаусты с Фаустусами выясняли сложные отношенья.
Встречались также и лишние люди,
преимущественно русского происхожденья,
боримые синдромом гамлетизма и байронизма,
и два-три подлинных Гамлета, из принцев Датских,
страдавшие комплексом царя Эдипа...
Алеша говорил:
"Когда ты выйдешь за меня замуж,
ты будешь мне показывать каждую строчку,
которую ты напишешь,
чтобы я мог ее сразу исправить с точки зренья вкуса".
Потому что Алеша очень хотел, чтобы из меня получилась
настоящая поэтесса.
Так прошло лето.
Алеша стал собираться в дорогу:
он учился в консерватории,
и его посылали на конкурс в Соединенные Штаты.
Вечером накануне отъезда он пришел попрощаться
и подарил моей маме белые розы.
Они просидели до ночи,
и оба меня воспитывали, критикуя.
Алеша говорил, что я по-прежнему ничего не читаю
и за целое лето
написала ну разве что пару приличных строчек.
А мама поддакивала, что я ленивая и вообще неряха.
Потом я взяла собаку и пошла провожать Алешу,
и где-то там, в полутемной арке,
собака вдруг походя цапнула
какого-то подгулявшего человека,
а он оказался американцем.
Он возмущался, махал руками
и требовал немедленного морального удовлетворенья:
"Собака кусать меня, значит я должен кусать собака!"
И я кричала, что, если он укусит мою собаку,
моя собака вовсе его искусает,
и тогда получится настоящая борьба и битва,
международный конфликт, милиционер с пистолетом
и никакого морального удовлетворенья.
И тогда Алеша мужественно протянул ему
свою музыкальную, предконкурсную, драгоценную руку
и сказал: "Я — джентльмен и уважаю законы чести —
укусите меня, и тем вы исчерпаете
переполненную чашу вашего праведного негодования".
И тогда американец, расшаркавшись
и галантно вытерев платочком губы,
укусил его прямо в запястье,
и даже в темноте было видно, как побледнел Алеша.
Вот и всё.
Алеша уехал в Америку и занял первое место.
"Это, — кричал он радостно по телефону, — потому что я
получил прививку накануне отъезда".
Все его встречали торжественно на аэродроме —
с шампанским, с цветами.
А потом он еще куда-то уехал,
и настала осень.
Гулять с собакой стало тоскливо до рева в голос.
и китайскую поэзию мы так и недоучили.
и Возрожденье тоже белым пятном осталось.
да и Новое Время как-то так пролетело,
я уж не говорю про двадцатый век и текущую литературу.
Через год Алеша женился,
и стало некому править мои стихи с точки зрения вкуса,
зато мне все говорили:
"Зачем у тебя все так грустно, пессимистично,
все у тебя с надсадом, с надрывом, на крик..."
А однажды — лет уже через десять —
Алеша вдруг посреди улицы меня окликнул.
Я спросила его благодушно:
"Ты по-прежнему так много читаешь?"
А он спросил:
"Послушай, а как собака? Нет, ты помнишь, помнишь —
там, в подворотне?.."
И мы засмеялись так, будто б встретились с ним наутро,
если бы он никуда тогда не уехал.
И Алеша опять сказал: "Нет, ты помнишь, помнишь —
как же он меня укусил — ведь почти до крови?"
И мы опять засмеялись.
— Хо-хо-хо, — хохотал Алеша, тряся кудрями.
— Ха-ха-ха, — хохотала я на высокой ноте.
А потом, словно застигнутые врасплох, замолчали оба
и пошли каждый своей дорогой,
и не виделись больше,
и никогда не встречались.
(1994 г.)
С О Б А К А.
Было так:
Алеша звонил из автомата в моем подъезде
и вешал трубку.
Мама подходила к телефону и говорила:
" Наверное, не туда попали — шальной звонок".
А я, как бы нехотя, как бы из чувства долга
брала поводок, и собака
вскакивала со своего места, виляла хвостом,
совала морду в ошейник...
"Пойду погуляю", - я говорила небрежно,
а Алеша — уже поджидал нас на лестничной клетке.
Каждый раз Алеша стыдил меня
за то, что я так мало читаю,
и потому приносил с собой очередную книжку,
требуя исчерпывающего отчета о предыдущей.
" Ну как, — спрашивал он,
строго пронизывая меня взглядом, —
как тебе понравились Будденброки?"
И я, выучившая уже некоторые его выраженья,
глубокомысленно отвечала,
стиснув зубы и собравшись духом:
"Крепкая проза".
Параллельно мы проходили с ним поэзию царства Чжоу,
и время от времени к Древней Греции обращали взоры.
И на трудном пути от южного берега Хань
до прекрасной Трои
начали уже целоваться.
А потом мы за хронологией совсем не следили
и легко перескакивали от лейкистов к обереутам,
и, кажется, во время сопоставлений Корнеля с Софоклом
Алеша, как бы так, между прочим и нота бене,
предложил мне выйти за него замуж.
Мы проходили с ним Стерна, Гессе и Мандельштама,
и корейцев в переводах Гитовича, и сады с сиренью,
и пустые ночные площади, и скверы, и парки,
и Алеша уже беседовал с моей мамой,
чтобы она построже за мной смотрела.
Каждый раз они подолгу разговаривали по телефону,
и я слышала, как мама много раз повторяла:
"Алеша, я уж прошу вас — не забывайте,
что моей дурынде только семнадцать!"
К концу лета по моей загнанной школярской душе
по-хозяйски расхаживали взрослые персонажи —
Одиссеи и Чичиковы, господа Голядкины и мелкие бесы,
и Фаусты с Фаустусами выясняли сложные отношенья.
Встречались также и лишние люди,
преимущественно русского происхожденья,
боримые синдромом гамлетизма и байронизма,
и два-три подлинных Гамлета, из принцев Датских,
страдавшие комплексом царя Эдипа...
Алеша говорил:
"Когда ты выйдешь за меня замуж,
ты будешь мне показывать каждую строчку,
которую ты напишешь,
чтобы я мог ее сразу исправить с точки зренья вкуса".
Потому что Алеша очень хотел, чтобы из меня получилась
настоящая поэтесса.
Так прошло лето.
Алеша стал собираться в дорогу:
он учился в консерватории,
и его посылали на конкурс в Соединенные Штаты.
Вечером накануне отъезда он пришел попрощаться
и подарил моей маме белые розы.
Они просидели до ночи,
и оба меня воспитывали, критикуя.
Алеша говорил, что я по-прежнему ничего не читаю
и за целое лето
написала ну разве что пару приличных строчек.
А мама поддакивала, что я ленивая и вообще неряха.
Потом я взяла собаку и пошла провожать Алешу,
и где-то там, в полутемной арке,
собака вдруг походя цапнула
какого-то подгулявшего человека,
а он оказался американцем.
Он возмущался, махал руками
и требовал немедленного морального удовлетворенья:
"Собака кусать меня, значит я должен кусать собака!"
И я кричала, что, если он укусит мою собаку,
моя собака вовсе его искусает,
и тогда получится настоящая борьба и битва,
международный конфликт, милиционер с пистолетом
и никакого морального удовлетворенья.
И тогда Алеша мужественно протянул ему
свою музыкальную, предконкурсную, драгоценную руку
и сказал: "Я — джентльмен и уважаю законы чести —
укусите меня, и тем вы исчерпаете
переполненную чашу вашего праведного негодования".
И тогда американец, расшаркавшись
и галантно вытерев платочком губы,
укусил его прямо в запястье,
и даже в темноте было видно, как побледнел Алеша.
Вот и всё.
Алеша уехал в Америку и занял первое место.
"Это, — кричал он радостно по телефону, — потому что я
получил прививку накануне отъезда".
Все его встречали торжественно на аэродроме —
с шампанским, с цветами.
А потом он еще куда-то уехал,
и настала осень.
Гулять с собакой стало тоскливо до рева в голос.
и китайскую поэзию мы так и недоучили.
и Возрожденье тоже белым пятном осталось.
да и Новое Время как-то так пролетело,
я уж не говорю про двадцатый век и текущую литературу.
Через год Алеша женился,
и стало некому править мои стихи с точки зрения вкуса,
зато мне все говорили:
"Зачем у тебя все так грустно, пессимистично,
все у тебя с надсадом, с надрывом, на крик..."
А однажды — лет уже через десять —
Алеша вдруг посреди улицы меня окликнул.
Я спросила его благодушно:
"Ты по-прежнему так много читаешь?"
А он спросил:
"Послушай, а как собака? Нет, ты помнишь, помнишь —
там, в подворотне?.."
И мы засмеялись так, будто б встретились с ним наутро,
если бы он никуда тогда не уехал.
И Алеша опять сказал: "Нет, ты помнишь, помнишь —
как же он меня укусил — ведь почти до крови?"
И мы опять засмеялись.
— Хо-хо-хо, — хохотал Алеша, тряся кудрями.
— Ха-ха-ха, — хохотала я на высокой ноте.
А потом, словно застигнутые врасплох, замолчали оба
и пошли каждый своей дорогой,
и не виделись больше,
и никогда не встречались.
(1994 г.)
) Парень - обычный "золотой мальчик" с кучей талантов и с моральной "ущербинкой". Девчонка - влюбленная дура (как они все бывают в таком состоянии. Корнеля с Софоклом читала, старалась.. 
) А так - жизнь. Просто жизнь...
Хотя.. В этом и минусы интернет-общения. В глаза не посмотреть, интонацию не почувствовать. 
Правда, к ситуации с данным молодым человеком (из стихотворения) это не относится.. 
Да, "собачий сын" - это вроде не комплимент ... "Какая такая собака!" ("Иван Васильевич меняет профессию") 
