Думал, думал куда... Решил сюда.
Кир Булычев
О СОВРЕМЕННОЙ СКАЗКЕ
Для тех, кто делает кино для детей, нет ничего более поучительного и интересного, чем увидеть фильм в детской аудитории. Один ребенок может притворяться. Зал — никогда.
Сравнительно недавно я смотрел вместе с пятью сотнями зрителей, старшему из которых было лет двенадцать, новую полнометражную широкоэкранную сказку. Все в ней было добросовестно задумано и исполнено. Юным героям мешали соединиться коварные негодяи: чудовища, тщательно исполненные комбинаторами, разевали пасти, разбойники грабили, одалиски содрогались в танце живота, бедные, но честные поселяне были благороднее развращенных дворцовыми интригами вельмож...
Дети вежливо молчали. Потом с некоторым облегчением, беседуя о своих делах, разошлись.
Пока я смотрел и скучал вместе с детьми, я пришел к некоторым субъективным выводам, которыми хочу поделиться.
Перенос на экран традиционной сказки — это экранизация. Экранизация почти всегда слабее оригинала. Зритель уже создал в воображении героев сказки, ее реалии, но вынужден принимать чужую, совсем иную интерпретацию. Потому-то всегда оказывается более популярной мультипликационная трактовка сказки — там мера условности настолько велика, что не конкурирует с воображением, а лишь дает ему новый толчок.
Необязательно, чтобы ребенок читал или слушал конкретно ту сказку, которая ему предложена в киноварианте. Ведь традиционная сказка пользуется определенным набором сюжетных ходов, приемов образности, характеров. Достаточно быть знакомым с несколькими сказками, чтобы усвоить правила игры. Узнавание помогает восприятию. Как, допустим, любителю научной фантастики желательны ее атрибуты: роботы, космические корабли, флаеры и нуль-транспортировка. Ему не надо вдумываться в смысл этих слов — это знаковая система.
Отсюда следует первый вывод: детям было скучно, потому что они смотрели экранизацию известной им истории, которую представляли себе совсем не так, как создатели фильма. Вывод второй: недостаток этой и подобных интерпретаций традиционной сказки кроется в неточности адреса. Фильм показывали аудитории, которая выросла из «сказочного» возраста, но еще не доросла до того, чтобы сочувствовать любовным переживаниям героев.
Акселерация состоит не только в ускоренном росте. Интеллектуально она привела к тому, что традиционную сказку дети «проходят» куда раньше, чем в былые времена, — в дошкольном возрасте. Попробую объяснить, почему это происходит.
Сегодня, как и сто лет назад, бабушки рассказывают и читают детям сказки — те же, что читали и слушали сами. Но пришедшее в каждый дом телевидение теперь успешно конкурирует с бабушками. Однако сила его не в том. Телевизор ведь в основном трудится для взрослых. Он включен весь вечер, и весь вечер ребенок впитывает информацию, ему не предназначенную. Таким образом, слова «космос», «запуск», «терроризм», «нейтронная бомба» он слышит раньше, чем как следует выучит слова «дракон» и «тридевятое царство»...
Роль сказки в восприятии ребенка завершается сегодня года на два-три раньше, чем прежде. Кинематографисты же, взявшиеся за этот жанр, ориентируются нередко на собственную память и собственное понятие о том, что нужно ребенку. И его отрывают от компьютерной игры, чтобы рассказать об Иванушке-дурачке.
Десятилетний ребенок полвека назад еще всерьез интересовался драконом. Сегодня он тоже хочет приключений, но в иной одежде. В одежде нашего века. И это понятно, если задуматься.
Традиционная сказка создавалась в обществе, для которого была совершенно современна. Она отражала реалии окружающего мира. Сказочные существа обитали в соседнем лесу, а уж тем более много их водилось за горами. Еще в Средневековье люди были убеждены, что земли за морем населены невероятными чудовищами. Чудовища механически составлялись из частей известных животных, увеличенных во много раз.
Дракон — это ящерица. Если есть ящерица маленькая, которая пожирает мух, почему бы за морем или за горами не водиться ящерице, которая пожирает людей? Ни одна мифология мира не придумала кенгуру — на это фантазии не хватало. Сказка отражала удивление перед миром и страх перед его тайнами.
С веками границы обыкновенного мира расширялись, и сказочным персонажам оставалось все меньше места. Теперь лишь упрямые романтики, сохранившие веру в сказку предков, ищут снежного человека и морского змея в диких горах и глубинах океана.
Тысячу или даже триста лет назад разрыва между вымыслом и современным ему миром для ребенка не существовало: не только он, но и взрослые допускали реальное существование драконов и лешего.
Именно сомнение в том, что кощеи живут в замках, а драконы готовы сразиться с добрым молодцем из соседней деревни, родило новый вид сказки — сказку волшебную. В ней создается иное взаимоотношение между сказочным и действительным миром. Действительный мир вторгается в сказку и остается реальным. Кот в сапогах имеет дело с самым обыкновенным маркизом. Золушка из темной кухни едет во дворец. Синдбад-мореход и Гулливер вынуждены отправляться за приключениями в дальние края.
Прошло еще много лет, и мир изменился настолько, что даже дальняя поездка не гарантировала встречи со сказочными приключениями. Тогда, отвечал потребностям очередного поколения детей, рождается сказка романтическая, сказка Андерсена. Чудеса прячутся в подземелье, уменьшаются до размеров Дюймовочки или скрываются у Северного полюса. Обыденность мира, в котором живут герои сказок, подчеркивается настойчиво, а сами чудеса приобретают значительный элемент условной игры. Можно рассказать сказку даже об оловянном солдатике — важна мораль...
Разумеется, эта схема эволюции сказки крайне условна, и, как любая условность, она не учитывает множества исключений из общего правила. Но цель моя не рассматривать эволюцию сказки как жанра, а попытаться убедить читателя в том, что сказка всегда эволюционирует, чтобы быть современной.
К рубежу нашего века мир, подгоняемый технологической революцией, начал развиваться ускоренно. И дети нашего века обрели новую сказку, дорогу которой открыл Кэрролл «Алисой в Стране чудес». Это сказка-перевертыш, где реальность и фантазия переплетаются удивительным образом. Крокодил Чуковского бродит по Невскому проспекту, доктор Айболит спешит в Африку. Чиполлино и Пиноккио решают социальные проблемы, хотя один из них — луковица, а другой — деревянный человечек.
Вот мы и дошли до наших дней.
Скорость изменения мира фантастична. Дети меняются на глазах. Мы еще допускали в семь-восемь лет существование гномов и волшебников. Эта счастливая и наивная пора проходит у сегодняшних наших наследников к пяти годам. Чудеса ушли в космос. То, что взрослые допускают как гипотезу, для детей выплеск стремления к чудесному. Следовательно, нам, кинематографистам, надо искать те новые пути в кино, которые бы отвечали не только сегодняшнему состоянию детского ума, но и завтрашним увлечениям и интересам. Следовательно, мы должны отказаться от желания, понятного и простого, делать фильмы для гипотетического ребенка, который соответствует идеалам нашего детства. Если же говорить о том, какого рода сказки для детей делаются у нас в кино, мне кажется, что зачастую адресат фильмов — именно вчерашний ребенок. Или же сегодняшний взрослый, который хотел бы увидеть сказку своего детства.
Я могу привести два примера из числа недавних фильмов. Не будучи критиком, я не намерен оценивать качество этих фильмов. Мне хочется только поглядеть на них вот с какой точки зрения: насколько они адресованы сегодняшнему ребенку.
Музыкальная киносказка «Серебряная пряжа Каролины» (режиссер Х. Мурдмаа. «Таллинфильм») — смесь нескольких этапов развития жанра сказки, В фильме есть традиционная струя — водяные, русалка, заколдованное болото... Есть и другой слой, более поздний, — это и король, который на самом деле ненастоящий король, потому что живет в развалюхе замке и сам стрижет овец, и другой король, молодой, который, судя по всему, царствует в соседней деревне, и плохо воспитанная, вздорная принцесса, крепкая сельская девица. Есть там и элемент романтической сказки — поющая прялка, что плывет среди звезд. История там рассказывается любовная — романтические герои долго путешествуют вокруг замка по полям и болотам, пока их роман не материализуется в серии символических приключений. Я бы сказал, что эта кинолента подобна тем изящным историям, что печатались в детских журналах начала века, и при создании ее существованием тех ребятишек, что играют в космических пиратов или марсианских роботов, пренебрегли.
Еще более остро я это почувствовал, когда смотрел «Детство Бемби» (режиссер Н. Бондарчук. Центральная киностудия детских и юношеских фильмов имени М. Горького). Этот фильм еще более изящен, чем «Серебряная пряжа Каролины», еще более символичен. Идея его благородна, главный герой, мальчик-олененок, совершенно очарователен. Животные показаны замечательно. Снят фильм впечатляюще. Все в нем хорошо, за исключением, может быть, слабых стихов и некоторой вкусовой эклектики. Но весь тон, настроение фильма как бы адресуют его ребенку из «хорошей детской», а вернее всего, маме этого ребенка. Даже завершающие аккорды боя за самку куда понятнее маме, чем мальчику с компьютером в руке.
Перечисление подобных киносказок можно продолжить. Они хорошо сделаны или сделаны слабо. Они будут радостно встречены критикой или обойдены ее вниманием. Но я почти убежден, что в критических статьях вопрос об адресности фильмов поднят не будет. По крайней мере ранее он не поднимался. Более того, критика, разбирая достоинства и недостатки тех сказок, которые делались именно в попытке осознать нужды сегодняшних детей — я имею в виду фильмы «Приключения Электроника» и «Гостью из будущего» (правда, обе ленты телевизионные, в «прокатном» кино я, к сожалению, аналогов подобрать не могу), — судила их только за художественные качества, обходя проблемы современных задач киносказки и фактически игнорируя тот факт, что оба фильма получили по несколько десятков тысяч детских писем.
Очевидный зрительский успех этих лент происходит оттого, что ребенку легче поставить себя на место героя (чего он не может сделать, скажем, в случае с принцессой Каролиной), как легко ставил себя на это место мальчик Средневековья, когда слушал сказку о драконах и ведьмах. Сказки рассказывают о его сверстниках, о его мире, в который вторгается чудо извне — из будущего, из космоса, из научной лаборатории. И общаться с чудом авторы фильмов предлагают именно зрителю. Важен принцип участия.
Из этого не следует, что «Приключения Электроника» и «Гостья из будущего» эталоны современной сказки. Это лишь одно из направлений поиска. И хочется надеяться, что скоро будут задуманы и сделаны фильмы иного плана, иных решений. Но, создавая их, режиссер будет обязательно задаваться вопросом: для кого я это делаю?
Мне бы не хотелось, чтобы эти заметки были восприняты как призыв к обязательному введению в детскую сказку роботов или компьютеров. Обратная связь с юным зрителем может достигаться и на путях сказки, использующей традиционный арсенал образов. Но в таком случае она должна создавать сопричастность посредством современной позиции самих авторов. Попытки такого рода были, и чаще всего они ограничивались введением пионера во дворец Кощея или конфликтом октябрят со злым королем. Этот компромиссный, формальный ход успеха не приносил. Зато вышедшая сейчас картина «После дождичка в четверг...» (режиссер М. Юзовский. Центральная киностудия детских и юношеских фильмов имени М. Горького) показывает, на мой взгляд, как можно сегодня без модернизации и косметики сделать волшебную сказку увлекательной, живой и свежей, несмотря на то, что «набор» действующих лиц здесь совершенно обычен и в конфликт с Кощеем вступают не пионеры, а сказочные царевичи и царевны. Почему же получилось, что смотреть этот фильм так интересно? Почему мы видим, с каким увлечением, изо всех своих незаурядных сил играют в фильме такие мастера, как О. Табаков, В. Талызина, О. Анофриев, С. Фарада, Т. Пельтцер? Что касается Табакова, то, по-моему, это вообще одна из лучших его киноролей.
Ответ на этот вопрос я вижу в том, что авторы фильма «После дождичка в четверг...» ставили себе целью обратиться именно к сегодняшним детям и говорить с ними хоть с улыбкой, но серьезно. И достигли этой цели не формальным использованием лексики и некоторой иронии в отношении к сказочным персонажам, а введением в фильм шварцевской многослойности. Персонаж обычной сказки всегда двухмерен. Он не имеет оттенков, он демонстрирует одну человеческую черту. В этом фильме сложность современного мира, понятная ребенку, достигается неоднозначностью персонажей. И появляется третье измерение. Тогда раскрывается не только логика сюжета, но и противоречия, из которых складывается жизнь. Табакову было интересно играть Кощея не потому, что тот вовсе не худ, а, наоборот, растолстел от спокойной жизни, а потому, что его Кощей — очаровательная золотая улыбка, за которой таится страшная бездна зла. Именно поэтому слабее всех в картине оказались однозначно положительные персонажи — три Ивана и царевна. Они остались плоскими фигурками в мире трех измерений.
Очевидно, успех может нам сопутствовать на различных путях. Но я убежден, что произойдет это лишь в том случае, если мы в своей работе всегда будем думать о том, для кого трудимся, — о нашем младшем современнике.
«Советский экран», 1986.
