Статистика:Добавлено Nita — 24.07.2017, 00:12
]]>
Спасибо еще раз. Весьма впечатлили иллюстрации. Вот это удивительно красивый почерк! У меня писать перьевой ручкой умела мама. Работала чертежницей в топографической экспедиции. Знаю, как это непросто, пробовал.
Статистика:Добавлено максим — 23.07.2017, 21:45
]]>
Статистика:Добавлено Nita — 23.07.2017, 21:05
]]>
Статистика:Добавлено максим — 23.07.2017, 19:04
]]>
Статистика:Добавлено Nita — 23.07.2017, 14:30
]]>
Дядя Миша повертел смартфон, и положил его на край стола. Из крошечного динамика смарта рвалась песня:
Наша песня - военный поход
Наша музыка - палец на спуске
Вновь рождается в муках народ
С вековечным названием Русский...
Это была одна из тех песен, что он привык слушать в последние месяцы. Из тех, что заменили прежние, тоже любимые, но как бы отошедшие «на второй план». Заметила ли Юлька эту перемену? Почти наверняка — еще нет. Не так давно он вернулся. Улыбка родилась под рыжеватыми, выгоревшими усами: эти несколько дней дома слились в сплошную пеструю карусель. Радостную и бестолковую. Прогулки, парки, фильмы, стряпня на кухне и «семейные ужины», Юлькина пушистая макушка под пальцами — она то и дело искала его прикосновений, как котенок. Все это было хорошо. Здорово даже. Но иногда, заметив Юлькины пальцы, стиснувшиеся на подлокотнике, и ее короткий, острый взгляд, задумчивый и серьезный, дядя Миша думал о том, что главный разговор у него с дочерью еще не состоялся. И в его ласковой и радостной Юльке сидит не один десяток колючих, острых и безжалостных вопросов. Просто она боится ему их задать. Боится его обидеть случайно, задеть. Или... заставить вспомнить что-то, что сломает безмятежность этих теплых дней.
Дядя Миша вздохнул, и притянул к себе ноут. Если вопрос тебе понятен, то зачем ждать, когда он будет озвучен? Особенно, если есть свободное время, и желание вспомнить, рассказать. Может, пора уже научиться говорить с дочерью словами, а не письмами, говорить, глядя ей в глаза. Даже о сложном. Но пока набирать тест ему было все же проще: «Может, зря я не стал писателем?» - родилась насмешливая мысль. Но дядя Миша отогнал ее. Пусть пишет Юлька, у нее явно это получается. А он, в меру своих сил, поможет ей. Отдав то, что живет внутри. Не забывается. Только о чем же именно написать?
Может, о том, что все ярче и отчетливее понимает он разницу между тем, что делал в Новороссии и начальными словами из этой вот, только что отзвучавшей песни? «Наша музыка — палец на спуске»... Песня нужна, как вообще нужны символы и легенды. То, что создает настроение. Но настоящие дела делаются и тише и незаметнее. Сухо защелкали клавиши. Текст "тек" из-под пальцев легко. В глубине души дядя Миша был очень благодарен своей дочери за то, что ей было можно писать письма. Складывать буквы в те слова, что никогда не прозвучат вслух. И знать - тебе услышат и поймут:
- То, чем я занимался у Стаханского, командира казачьего ополчения, очень емко и самодостаточно определялось незамысловатым термином - походный есаул. Теперь я имею право смеяться над песней Розенбаума, над этим любим вашим «Под ольхой задремал есаул молоденький...». Да и многие песни о "казачей романтике" вызывают улыбку. Ведь дело не в конях, седлах, нагайках и скачке. Не в привольных степях и ветре. В самом духе казачества важно совсем иное. Например - не бросать своих. Даже в чужой стране.
И от меня требовалось там не только и не столько знание тактики, умение вовремя и в нужном месте нажать на спусковой крючок автомата или пистолета... требовалось другое.
Что кроме тактики есть еще и стратегия - это ты знаешь, читала. Но есть еще и промежуточное звено - оперативное искусство. Именно этим я и занимался.
Если тактики - это ремесло воина, а стратегия - философские изыски правителя, то между ними - искусство найти болевую точку противника и в нужный момент с нужными силами в нее ударить, пренебрегая потерями и укусами противника в других местах.
Помнишь про Санжаровку? Забудь все, что ты читала о тех боях в интернете. На самом деле, если рассказывать начистоту то, что там было, имея в виду возможность опубликования сего факта – либо полетят головы, либо полетит грязь. Есть в оперативном искусстве что-то от дипломатии.
Могу рассказать, как говориться в журналистской среде, на правах рекламы, что мы не имели возможности с ходу воспользоваться преимуществами наступления, атаки казаков захлебывались на высотке 307,9. Укрепления, доставшаяся на тот момент нашему противнику от признанных военачальников вермахта в прошлом, отнюдь не были линией Маннергейма. Но ключевые позиции, не потерявшие актуальность спустя почти 70 лет после второй мировой, заставляли относиться с уважением к тактикам и стратегам прошлого.
Воспетый в интренет-блогах подвиг «Октября» при захвате высоты ничего не имел общего с реальностью... И за два дня до наступления Ирландец имел нелицеприятный разговор с Папаней - командиром танкового батальона «Октябрь». Ругался по поводу того, что танкисты засели на заведомо невыгодных рубежах. Но ничего это не изменило...
Это все факты, как говорят у вас в пресс-центре. Но как рассказать тебе, доча, о другом? Об ощущении «это больше не имеет значения», возникшем в тот момент, когда наступление началось? Прошлые разговоры, уже сделанные чужие или свои ошибки, правота и не правота — ничего не имеет значения. Все уже сложилось так, а не иначе. И работать придется с тем, что есть. Может быть, я попробую рассказать это так же, как писал о Руфе. Как сказку. Или повесть? Повесть о новом для тебе человеке — об Ирландце. Ты его знаешь, потому что он — это я. И ты его не знаешь совсем, потому что он — это то во мне, чего ты никогда не видела. Он остался там, в тех боях и той реальности. Но я привез с собой память о нем. Так слушай же...
…Твердо памятуя о том, что минометные батареи при всем желании не найдешь, Ирландец склонился над картой. Даже занятый своим делом, он слышал, как Стаханский проводит инструктаж командиров, которым вот-вот предстояло начать штурм высоты:
- Мы знаем, для чего мы здесь... И я не буду вас уговаривать. Нужно просто пройти и взять. И вы, и я, все мы понимаем, что потери будут, и не малые. Но, братья, приказ не обсуждается. С богом!
Время пошло. Он устроился в узле связи, впрочем, это было слишком громкое название для двух радиостанций, работавших под присмотром одного из дежуривших связистов, напряженно вслушиваясь в голоса:
- Выходим на рубеж, тихо.
- Справа «Октябрь» начал работать, одну его коробочку зацепили - отходит...
- Позиции пустые, мы их занимаем...
- Батя! Удар минометами и Градами! Два двухсотых, три трехсотых!
- Закапывайся, Фантом!
Карандаш скользнул над вощеной бумагой топокарты. Читаемый влет рельеф, благодаря опыту и знаниям, давал понимание обстановки. Вот отсюда точно работает ствольная артиллерия... А здесь, возле МТФ, должны быть позиции Града... Ну что ж, почему бы нет? Карандаш остановился над точкой.
- Батя, Казахстану - координаты... Цель - позиции реактивной батареи, подавить...
Карандаш скользнул дальше.
- Скажешь ему: «Артналет стволкой, потом работаем по площадям Градами - они разбегаться будут»...
Карандаш завис над точкой. Так... от МТФ, где должна бы прятаться артиллерия (по нынешней дождливой погоде точно надо было ей укрытие) до неприметного на карте домика, было почти полтора километра. «Где может быть тот, кто командует артиллерией? Как истина – где-то рядом...»
- Казахстан, это Ирландец. Координаты... Огонь в накладку, добавочно кинь ствольной пару налетов!
Вот теперь можно расслабиться. И запросить у Фантома, который занял ту высоту, что по нему сейчас работает... Прошел час - минометы, два - минометы, пять - минометы!
Приехавший с совещания Стаханский рассказал, что был уничтожен командный пункт батальона, защищавшего дебальцево-троицкую линию. И только тогда Ирландец смог расслабиться на миг. Он — угадал.
- Ответка пошла, командир! - коротко доложил Павлу дежурный по связи, Слесарь.
По Стаханову раздались гулкие и сильные звуки взрывов снарядов «Пионов».
Карандаш вновь лег на бумагу... При выходе на засаду около Дебальцево могли быть только две точки, опасные для казаков...
- Казахстан, методический огонь по трем целям... Родной, брат, держи их, держи, пока наши не выйдут!
Потери, как и ожидалось, были... Но своих двухсотых и трехсотых казаки не бросили на поле боя... Вышли, вынося всех, этим дополняя крупным мазком для Ирландца картину под названием «Война».
Вот такая не сказочная сказка выходит, доча. Знаешь, я сейчас подумал... словно мостик перекинулся от тех страшных дней в прошлогоднее, мирное лето. Чем догхантеры отличались от ПСов? Да ничем, за исключением того, что быдло, заявляющее о себе, как о творце природы, могущем карать по своему разумению котов и собак, стало быдлом, заявляющем об общей исключительности своей национальности, и праве карать на этом основании «недолюдей». Когда я влез в шкуру Ирландца, у меня появилась возможность пусть не отомстить тем ублюдкам, что зацепили тебя в парке около щенят, но попытаться остановить тех, кто пошел дальше. И с собак перешел на людей. Понимаешь?
А если у тебе будут вопросы к Ирландцу или ко мне — не бойся их задавать. Как говориться, «за спрос не бьют». Особенно журналиста. А ты будешь журналистом, я уверен. Не новостийщиком – те, как падальщики. Им бы новость, да потвратней. Чтобы с души от нее воротило, чтобы было о чем, брызгная слюной, сплетничать перед телевизором тем, кто так любит разглагольствовать о том, что «ничего хорошего в этой стране не может быть».
Нет, ты будешь другой. Ты будешь думать о той информации, о тех фактах, что собираешься «переплавить» в материал. И научишься отличать ложь от правды. Вникать в суть, видеть ее. А такие журналисты всегда нужны. И дело это важное. Потому что война, доча, сейчас идет не только там, где грохочут выстрелы и рвутся снаряды. Она, война эта, и в газетах, и по телевизору, и в интернете. А так же в школах и даже детских садах. Война за умы. За мысли. За достоверные факты. За те самые правильные книги, что нужно обязательно прочесть еще в детстве. Очень, очень за многое нам нужно сейчас воевать. И ты на правильном пути, доча.
Твой папа.»
Вместо послесловия
…С горного хребта, который окаймлял долину, скатилась вниз лавина холодного воздуха. Ветер закружил по поляне, стараясь вырвать из-под автомата, лежавшего на крупном камне, прижатую им карту. Дядя Миша еще раз окинул взглядом мелкие разноцветные значки, складывавшиеся в обстановку боя. Стоявший рядом бригадный генерал показал пальцем на едва различимый на карте перекресток дорог:
- Раид Бахрам? – Усталый взгляд генерала встретился с напряженным прищуром дяди Миши. Тот кивнул в ответ. И басовито добавил, привычно подражая Руфу:
- Фае!
Статистика:Добавлено Nita — 23.07.2017, 14:27
]]>
Проснувшись, я лежала тихо-тихо. Не открывая глаз, и улыбаясь. Что бы понять, что папка дома, и это не сон, мне не надо было вставать, и бежать проверять. Мне не надо было даже слышать привычное «Пум-пум-пурум!» с кухни. Мне, как и Менестрелю, достаточно было просто дышать. Тихо-тихо дышать, вдыхая родной, до боли знакомый запах.
Вчера, когда отец уснул, я стянула со стула его футболку, и теперь спала, утыкаясь в нее носом, как в детстве утыкалась в ухо плюшевого песика. Да, детям положено спать с мишками, конечно (рисуют, во всяком случае, именно так), но мне папа подарил смешного лопоухого щенка с шариками в толстых, тяжелых от этого лапах, и с удивленной мордочкой. И ни на какого мишку я бы своего Тобика не сменяла. Надо его найти, кстати. Где-то в кладовке ведь. Со всеми игрушками. И как я о нем забыла? Пусть живет тут, у подушки. И подумаешь, что я уже большая. Велика важность! Мама вон и совсем взрослая, а спит с подаренным папкой пресловутым мишкой. А я что, хуже? И, кстати... надо ж футболку вернуть, пока папка не проснулся. Я потянулась, вставая, прижала к себе отцовскую футболку, и потопала в зал. Отец устроился там, на диване. Ведь его комната стала теперь детской, Ромушкиной комнатой.
Да, он еще спал. Тихо дышал во сне. Вернув футболку на стул, я присела на край дивана. Просто сидела, и смотрела на вены, вздувшиеся на отцовской, выпростанной из-под пледа руке. На то, как быстро мечутся под веками глаза, выдавая беспокойную жизнь папки там, во сне. На шрам за ухом... старый шрам, еще с чеченской. Как хорошо, что старый. Что в этот раз миновали папку и пули, и злые осколки. Что вот он, вернулся. Живой. Здоровый. Контужен только, но говорит, что не сильно. Нам с мамой приходится верить на слово. А как иначе? Хоть папка правды-то никогда и не скажет. Он всегда отшучивается.
Вот и вчера. Говорил папка много, быстро, охотно. Рассказывая о том, что было. И по рассказам его выходило так, что все случаи, которые с ним были, интересные и забавные. И даже если страшные — то совсем чуть-чуть.
- Проходим мы втроем паспортный контроль в Изварино, — рассказывал папка, бодро нарезая салатик. - Эти двое проходят передо мной. Девушка у первого спрашивает: «Причина визита?». Он, не моргнув глазом: «На рыбалку друзья пригласили. Деревня такая-то». Ну, рыбалка так рыбалка, его пропускают. И девушка у следующего спрашивает: «Причины визита?» А он то ли не слышал, что до него говорили, задумался. То ли перемкнуло у него в голове что-то. В общем, повторяет первый ответ, слово в слово! Его, конечно. Тоже пропустили. Уходит он, а девушка телефон достает, и кому-то докладывает: «Тут двое уже двое в форме ополченцев прошли! И оба — на рыбалку!» Ну а мне что? Я в штатском... прохожу себе спокойненько, типа к родственникам приехал. Да и помнят меня — я-то, в отличии тех двоих и оттуда совсем недавно через Изварино проходил... а не полями, как некоторые...
В духовке томилось мясо, на кухне вкусно пахло, и вообще все вокруг казалось праздничным и веселым. И мы с мамой охотно смеялись папкиным рассказам. Я чертила ручкой на листе чертиков. И сперва даже не задумывалась, что не может быть все так просто и весело, как он рассказывает. Не на пикник же ездил? С войны вернулся. Да, я все время где-то внутри себя помнила об этом, и готовилась: вот-вот будет сказано что-то страшное. Но страшное все не звучало, и я забывала про него. Срабатывала привычка: это же папка! У него все — так. Всегда — так. Как у того мужичка из анекдотов, удачливого, находчивого, неизменно выставляющего врагов дураками.
А папка продолжал, и один забавный случай сменял другой, только я вдруг перестала рисовать. Сидела, слушала, машинально улыбаясь и постукивала ручкой по столу. Мне очень хотелось спросить папку, было ли ему страшно вот тогда, когда около их машины раз за разом рвались снаряды — даже когда они решили переждать в лесочке... значит, выцеливали именно их? Не случайность? Но даже эту историю, случай, когда он получил контузию, папка рассказывал так, словно это забавно. Всего лишь — забавно. И я не решилась на вопрос.
А еще мне хотелось узнать, правда ли те жуткие случаи, о которых я не раз читала. Когда в освобожденных селах находили сошедших с ума людей, не выдержавших ужаса происходящего. Но папка ничего не говорил о таком.
Очень хотелось узнать, правда ли люди Донбасса поддерживают ДНР и ЛНР? Или им не нужна эта война? Да, я много читала чужих блогов, блогов людей из Горловки, Санжаровки, Донецка... но все равно не знала ответа. Ведь пишут те, кто на виртуальной «передовой». Кто либо резко «за», либо так же безоговорочно «против». А середина? То самое большинство? Что думают они? Как встречали папку в тех самых селах и городах? С надеждой или со страхом?
В общем, мне хотелось узнать очень и очень многое... но язык словно парализовало. О многих вопросах было страшно даже думать, не то что их выговорить. А он, папка, убивал? Боги, конечно, убивал, это же война... но... но... может, нет? А говорят, казаки тоже «творили беспредел», я читала такое. Правда? Нет? А если да то... а папка? Тоже? Нет, этого не может быть! Совсем не может... Или может? «Мы наводили порядок железной рукой» - вспомнилось из старых папкиных писем... еще о Чечне. Тут — тоже? Но... как это? Железной?
Были и другие вопросы, которые я просто не в состоянии оказалась перевести в слова. Пока отец был там, мне казалось, что я засыплю его вопросами, едва приедет... а вот теперь оказалось, что это совершенно невозможно. Я не могла выжать из себя ни одного вопроса. И, чем больше папка рассказывает смешного, тем все более сложным это становилось... «Словно мы оба тонем в его словах, как в болоте. И ускользает суть». – Это я подумала уже сердито. И замотала головой. Ощутила, как разлетелись по плечам волосы.
- Пап, погоди! Ты так говоришь, словно... все это вообще не страшное. Но ведь это не так... да? Как это — война? Как это для тебя было? Что это — для тебя?
Спросила... и сама испугалась. Принялась грызть ручку. Яхотела услышать ответ... и — боялась ответа. Папка хмыкнул. Открыл духовку. Проверил мясо. Потом повертел в руках смартфон... он явно думал над тем, что сказать.
- Что ты хочешь услышать? - спросил он наконец, и тон его неуловимо изменился. Ушло веселье. Голос тал серьезным, а взгляд — собранным. И меня, наконец, отпустило. Это было привычно. И сам вопрос этот, и тон папкин — все было таким знакомым и родным, что защипало в уголках глаз и навернулись слезы. Я так отвыкла от всего этого. Пришлось опустить голову, чтобы спрятать мокрые глаза, и начать тщательно вырисовывала на листочке детсадовское солнышко с улыбкой «от уха до уха». Потому что теперь вот я тоже — думала. Лихорадочно переводила в слова всю свою сумятицу мыслей. Опыт подсказывал, что на плохо сформулированный вопрос папка попросту не ответит, переведет разговор на другое. Тут он был еще большим педантом, чем Змей, гонявший их на занятиях до седьмого пота с формулировками вопросов. Змей... журналистика... зацепившись за это, «шестеренки» в моей голове закрутились быстрее. И, наконец, я положила ручку, оставив в покое обзаведшееся косичками солнышко. Медленно начала, не поднимая на папку глаз:
- Пап... понимаешь... пусть я и начинающий, но — журналист. Никто не расскажет тем, кто здесь, как было там. И почему ты был там. И не только ты, таких ведь не мало? Никто. Если не расскажете вы сами. Или я... такие, как я. Своими словами передавая твои слова. Твои эмоции. Это все скоро станет совсем историей. Это будет, как в песне: «Ну хоть бы кто-нибудь спросил: «О чем же вы там пели?» Другими сказано, что было там «на самом деле»...»
- Или как в другой песне? - папка среагировал немедленно. Он набивал трубку, и поглядывал на Юльку мельком, искоса. Как старый, очень мудрый и хитрый лис. Взаправдашний лис, а не тот, что был в «Маленьком принце». Потому что тот просто бы не выжил в реальности. Или, как сейчас часто говорят, «в реале». И, как ответ на мысли, прозвучали папкины слова, ударили по нервам: - «Те, кто убиты, хотели бы жить. Но даже память о них заблудилась во лжи...».
Меня хватило только на то, чтобы кивнуть. Скованно и сжато, понимая: вот сейчас-то я и услышу то, чего так добивалась. Страх вибрирующей иглой вошел в позвоночник. А папка молчал. И начал, лишь когда я подняла на него глаза, и мы встретились взглядами. Он говорил, и не отпуская больше мой взгляд — своим. Глаза-в-глаза выговаривая свою правду короткими, рубленными фразами. И ничего в них не было неожиданного. Но от каждой хотелось согнуться, сжаться в комок, заткнуть уши и зареветь, словно я опять маленькая:
- Ну, что ж... запоминай. И можешь даже записать для вашей газеты — мне скрывать нечего. Там была война. Просто — война. Падали снаряды, мины, ракеты. И было страшно. Очень, до одурения страшно. Страшно, Юль, это когда ты понимаешь, что в следующее мгновение тебя не будет. Ни тебя, ни твоих мыслей, ни того, что видишь, ни запахов - вообще ничего. Может быть, вспышка боли. А может, не случится и ее. Просто — ни-че-го. И сквозь этот страх надо было думать. Соображать, что делать. Ракеты - значит бежали в подвал, потому что подлетное время у них на конец августа было 2-3 минуты, и можно успеть. А если мины — то хуже. Ложились сразу на асфальт или землю. А хуже всего снаряды - у них осколки тяжелые.
- По звуку?.. - еле выдавила я из себя, имея ввиду: «Как вы понимали-то, что летит?». И про себя точно зная, что не только не сообразила б, что делать, но и не смогла бы понять, чего там ждать, какого «подлетного времени».
- И по звуку тоже... - кивнул папка. Закурил. И продолжил: - Но побороть страх — это не просто понять, что тебя может не стать в следующий миг, и все равно соображать, что делать. Это делать что-то не для себя. Делать то, чем ты спасешь от такого же страха и от смерти других людей... и не важно - одного или многих.
И только теперь меня коснулось острое ощущение того, что да — сидящей перед ней родной и привычный человек, весь вечер травивший байки, вернулся с войны. А мог бы и не... даже думать о таком невозможно. И снова защипало глаза. Я молчала и переглатывала, а папка продолжал:
- А зачем это надо... почему я был там... Юль, но это же просто: я хотел быть полезным не только на словах, а делом. Тем, что я умею. И там, где считаю нужным. И не важно, наша ли это страна. Там мои друзья. Там твои друзья. Значит, я имею полное право прийти туда, если меня позвали.
- А... если бы там не было друзей, родных? У нас? Ты бы не поехал?
- Поехал бы. Отморозь должна лежать в земле на глубине 1,5 - 2 метров в любом случае. И... Есть еще такое понятие, как «интересы государства». Я люблю свою страну. Не Израиль, как твоя бабушка, не Германию, не Америку... Россию. Пусть тут и не все гладко.
- Ты теперь вернешься в армию? Будешь опять военным?
- Может быть, доча. Может быть...
На том тогда разговор и закончился. А сейчас я смотрела на спящего отца, и понимала: нет никакого «может быть». Он вернется к прежней профессии. «Я не умею жить в миру» - это не Воеводы слова. Не из сказки. Это папка о себе писал. Он мог уйти, когда все было спокойно. Когда страна спала. Но сейчас ситуация изменилась — и он вернется.
Наверное, я смотрела на отца слишком долго: его веки дрогнули. А потом дрогнули в улыбке и уголки губ — он узнал ее. Может быть. Тоже по запаху? Но он так не разомкнул ресниц. Бормотнул сонно:
- Там… на ноуте. Я вчера твой блог читал, так набрал в ответ, про скачущих «детей». Можешь кинуть текст к себе.
Меня как ветром сдуло: удалилась из комнаты стремительно и бесшумно, буквально на носочках. Папкина писанина! По ней я скучала так же сильно, как по нему самому. Зашуршал оживающий ноут, как стайка деловитых мышей. И это сравнение кольнуло неожиданным приближением беды. Привычно уже вспомнилась приговорка: «Только серой мыши бойся иногда, с серой мышью в сказку приходит беда...». Но экран уже зажегся, и глаза жадно хватали текст:
«Ты вот вчера сказала, что должна рассказать — моими словами. Ты. Или такие, как ты. Значит, и как Володька, Юрка. Да? И мне сразу вспомнилась песня. Известная тебя с детства. «Баллада о книжных детях»:
Попытайся ладони у мертвых разжать,
И оружье принять из натруженных рук
Испытай, завладев еще теплым мечом,
И доспехи надев, что почем, что почем!
Разберись, кто ты трус иль избранник судьбы
И попробуй на вкус настоящей борьбы!
Вот именно этот кусок… понимаешь? Если бы мой меч упал — его бы подняли вы. Такие, как ты. Те, кому не все равно, что же было там на самом деле. Но ведь и я сам поднял чей-то меч. У меня там был друг, сержант ВДВ. Он служил, еще когда была Югославия. У него даже та самая медаль за марш на аэропорт есть! Когда он в тот аэропорт входил - я курсантом был. Чуть старше, чем Юрка сейчас. Почти такой же. А теперь мы вместе сражались, и я даже чему-то его научить мог. Может быть, именно его меч и стал моим? А потом будет твоим... или Юркиным. Кого-то из тех, которые верят в тоже, во что верили и мы в своих детских мечтах. Когда дорастут... Если мы не забудем о том, что было, как было и почему - было. Понимаешь, Юль? Я знаю, что понимаешь. Правда, ты можешь сказать, что дети, вырастая, становятся и на сторону врагов... берут и их выпавшие мечи, а не только наши. И будешь права. К сожалению, это так. Словно не окончена та, самая страшная война, хоть и почти нет в живых ее ветеранов. Но пока кто-то устраивает факельные шествия в честь Бандеры и шутит над трупами сожженных в Доме профсоюзов — она не закончена. И потому вот что я хочу сказать в ответ на письмо дяди Леши в твоем блоге:
Взявший в руки оружие должен отвечать по правилам войны, а не детского сада. И я обычно не брал пленных, и уж тем более не заставлял их прыгать под глупые речевки. Я их пристреливал раньше, еще на поле боя. И как артиллерист, и так... с помощью автомата... это чтобы у тебя не было иллюзий на мой счет. Но это в бою. Только в бою. Если к нам кто-то попадал живым — живым и обменивали. К пленным обычно вообще никто не притрагивался - кроме пары случаев в самом начале. Но, повторюсь, я пленных брать не сторонник. Может быть, ты меня поймешь, если увидишь фотки из Луганска июня 2014. Я не зверь, но такое... я не прощаю. И что я делал в ответ — о том пусть судят те, кого я спас или не смог спасти. И боги. Ну и еще вы — немножко. Те, кто поднимет мой меч.
Твой папа»
И долго я еще сидела у стола, как пришибленная. Перечитывала. То целиком, то выхватывая глазами отдельные строчки. Руки стали ледяными, а в опустевшей голове вертелось и вертелось одно: «И о медалях, орденах, ты помышлять немоги. Всего награды только — знать наперед, что по весне споткнется кто-то о твои сапоги, и идиотский твой штандарт подберет...».
Вошел папка, посмотрел на меня. Шагнул ближе. Прижал к себе мою склоненную голову. Погладил по волосам. И я физически ощутила, что что-то оттаивает во мне от его тепла. От его ласки. Что-то, недавно смерзшееся внутри в ледяной комом. Я шмыгнула носом.
- Пап… а вот Воевода… мог он быть оборотнем, а?
Этот вопрос не давал мне покоя. И мешал закончить сказку. Был все ж Руф Э'вейем, или нет? Его Менестрель видела, когда едва не умерла от удара ножа, или все-таки Лая? Своего пса? Почему-то мне казалось, что папка подтвердит – да, мог:
Грозен княже, зверь - не человече
Коли сразу не убьёт, - так изувечит.
Вражья свора тьмою стала у реки,
Пригодятся Волку когти и клыки.
Но он решительно сказал:
- Нет.
Я даже опешила немного. Настолько в моей голове все слухи о дружине Воеводы стали уже непреложным фактом. Частью сказки. И как теперь?
- Но… почему?
Папка взъерошил мою макушку, и отошел на шаг. Присел на краешек стола. Мне сразу стало не уютно без его руки, и я за нее поскорей ухватилась. Сжала папкины пальцы своими.
- Понимаешь, доча, на войне надо бояться людей. Не оборотней, не придуманное зло. А самых обычных людей. Тех, кто способен на время выпустить своего внутреннего зверя. Только это и страшно. А если человек этого своего волка обратно внутрь себя загонять не умеет, то его и пристрелить не грех, как бешенного. Потому как бой – это одно. А зверства после боя – совсем иное.
- Но… ты же читал про Воеводу. Как он становился оборотнем, когда искал Менестреля. Волком! И ты не спорил.
- Не спорил, потому что думал: напишу тебе потом сам. Кусочек, с мальчишкой этим. Княжим сыном. Может, и были в том мире оборотни. Э'вейи, как ты их называешь. Только это… ну, что-то совсем редкое было. И мало кто из них выживал, потому что мало кто мог сладить со своей второй сущностью. Хотя, конечно, воинами они были знатными…
Голос папки стал напевным, «былинным». Он, незаметно для себя, перешел туда, к Руфу. В сказку…
- Но ведь в передовом отряде вообще не было «плохих» воинов. Даже «средних» - и то не было. Все, как на подбор. И каждый стоит десятерых. Страшной силой был тот отряд, и лично Руф отбирал каждого из тех, кто шел с ним в бой. А чтобы врагов напугать, да дух их еще до боя сломить, придумали они вот что…
Вечерело. Сумерки становились все гуще. Наступало то самое время, когда человек видит скорей то, что хочет видеть, а не то, что есть. Где-то гулко ухнула ночная птица. То подал сигнал часовой.
- Пора! – голос Руфа, негромкий, но четкий, услышали все. Из котомок стремительно и бесшумно были вынуты серые, мохнатые накидки из шкур. Недобро скалились волчьи морды на капюшонах. Вхрапнули лошади, учуяв ненавистный запах, но быстро успокоились – привыкли. И маленькая конница начала стремительный разбег – грудь в грудь вражьему отряду. Это не было привычным боем. Это вообще не было конным боем. Серые мохнатые фигуры ссыпались с коней, и каждый успех хлопнуть своего, вгоняя в определенную, болезненную точку обычную колючку. Совсем не заметный жест. Но лошади с ржанием вставали на дыбы, словно от внезапного испуга. И несли, неразбирая дороги. Сшибались с лошадьми противника, сеяли сумятицу. А снизу уже смотрели оскаленные волчьи пасти, и особого вида ножи, закрепленные на прочных палках, оставляли на чужих конях и на всадниках длинные полосы-порезы. Словно следы огромных когтей.
Они долго тренировались в таком вот сданном виде боя – пешими против конных. Они просчитывали все, каждую мелочь. И сначала выбирали отряды послабей. А потом… потом слава про дружину Э'вейев разнеслась далеко за пределами княжества. Иногда хватало просто надетых накидок и сумеречного часа, чтобы обратить не слишком смелых в постыдное бегство.
И уж, конечно, паренька- э'вейея отправили именно к Руфу. И для укрепления славы его непобедимой пока чтосотни, и для того, чтобы бывалые воины смогли научить его самому главному: и тому, когда можно выпустить своего зверя, и тому, когда его нужно, необходимо просто, загнать назад. Без этого умения байстрюк не только не смог бы стать воином, его бы пришлось убить. Оборотень, не владеющий собой, не должен жить рядом с людьми.
Я вздохнула. Внутренне я понимала, что отец прав. Что вот так – гораздо лучше, чем просто очередная сказка про Красавицу и Чудовище. Но смириться с тем, что сюжет менялся, мне было сложно. И тогда отец рассмеялся:
- Не дуйся, доча. Мы ж никуда не спешим. Доделаем сказку, тем более – ты ее почти дописала и так. А все нестыковки – притрем друг к дружке. Чтобы была она у нас, как хороший часовой механизм. А пока… на-ка вот.
И на стол лег рукописный лист. Ох, папкин подчерк! Я на него могу просто любоваться, не читая. Со всякими завитушками старинными, с наклоном, с изменением нажима и толщины линии – не даром он только перьевыми ручками и пишет. Кусочек текста, написанный таким вот образом, казался живым. Частью какой-то старой, старинной даже книги:
«Колыхнулась трава под очередным порывом ветра у ног воинов сотни Руфа. Кузнечики испуганно застрекотали и смолкли. Сотня и двадцать лучников тут. И пять сотен варваров впереди. Руф повернул голову. И подмигнул стоявшему рядом Менестрелю весело и безбашенно. Накинул варбуд на голову.
- Фае! – разнесся уже знакомый боевой клич над когортами. И Воевода сделал шаг в сторону, оставляя Менестреля за своим правым плечом.
Взлетело острие сабли, словно пытаясь вонзиться в жаркий, оплывающий по краям, диск июльского солнца:
- Бэнг!»
Статистика:Добавлено Nita — 23.07.2017, 14:25
]]>
Сегодня наступила весна. Не по календарю - на том, что жил в моем мобильнике, эта самая весна длилась уже почти месяц. И до конца этого самого месяца оставалось три синеньких клеточки. Три не прожитых дня. И все же настоящая весна пришла именно сегодня. Не будет больше внезапных снегопадов и совершенно зимних заморозков. Можно доставать кроссовки и любимую джинсовую куртку. Я поняла это сразу, как только вышла из дома. Небо над головой было немыслимо синим и высоким. Праздничным. А налетевшему на меня ветерку явно не хватало в городе флагов - чтобы их развевать. От нечего делать он закружил под моими ногами какой-то мусор на сухом (сухом, товарищи!) асфальте. И умчался прочь, по своим ветерковым делам. Я засмеялась, и тоже пошла - по своим.
Сухого асфальта хватило не на долго, но лужи и грязь не испортили мне весеннее настроение. Бодро шагая по городу, я тихонько насвистывала себе под нос – водится за мной такая скверная привычка. Собственно говоря, дел особо и не было. Так, пройтись по магазинам, поискать разные полезные мелочи. Ничего срочного и не важного. И потому ноги взяли, да и унесли меня в сторону от магазинов. Несли-несли. Да и принесли на берег реки.
Тут ветер был уже иным. Он неистовствовал, стараясь сорвать с меня шапку. И, что бы не поднимать потом, я взяла да и сняла ее совсем. Подставляя ветру волосы, которые он тут же перемешал, закинул за спину, играя с прядями. «Папа косы заплетал, ветер в волосы вплетал...» - толкнулось в душе. «Сколько прядей в них - столько дорог твоих. Сколько дорог в судьбе - столько раз выбирать тебе...».
Я поймала одну прядь, переплетая ее в тонкую косицу, идущую от виска. Прикусила губу. Постояла так, дыша ветром. И в какой-то момент поняла, что давно уже не вижу перед собой ни реки, ни противоположного берега. То есть, я их вижу, конечно, со зрением-то у меня все в порядке. Но не замечаю. Потому что думаю не о реке. И даже не о ветре. А о Юрке.
Рука привычно нырнула в карман, на миг показался телефон. Но, даже не глядя на него, я знала - никакой смски там нет. Можно залезть в аську, посмотреть почту. Просто так, повинуясь собственному нетерпению и желанию увидеть хоть строчку, хоть слово... так раньше люди бегали к почтовому ящику - по 10 раз на день. Если ждали письма. Но не стала я ничего смотреть. И так знала, что ни строчки, ни слова, ни буквы от Юрки нет. Не придет.
Почти не глядя на телефон, пробежалась пальцами пальцами по клавишам,набирая привычно: «Зараза ты, Юрочка». Сколько таких смс улетело по Юркиному номеру за последние месяцы? Не сосчитать.
Я писала их по часам - трижды в день. Одинаковые. Слово в слово. Букву в букву. И отправляла, не ожидая ответа. Иногда ответ приходил. Короткий до жгучей обиды: «Я занят». Чаще его не было вообще. И я снова и снова писала, что он - зараза. Без надежды. На одном упрямстве. «Я не хочу тебя терять, дурак! Не-хо-чу... Почему ты молчишь? Я больше не нужна тебе? Больше не друг?» Можно было бы написать и так... только что-то внутри не давало. Не пускало. Может быть, то, что называется «гордость»?
Телефон отправился обратно в карман, а я вернулась к ветру. Как к другу. Позволила унести со щек злые, беспомощные слезинки. Медленно расстегнула куртку - и ветер превратил ее в крылья. «Вот заболею, как маленькая... и напишу тебе, что у меня 39,5... и если ты промолчишь и после этого, то я... то я... я...» - мысль беспомощно оборвалась. Додумать ее было слишком страшно. А ветер уже обнималменя, обхватывал. Растянутая руками курточка трепетала, даря ощущения полета. И я отдалась этому ощущению, закрывая глаза... вспоминая папкино письмо, стараясь отвлечься от мыслей о Юрке.
«Ты привыкла к питерскому ветру. Он обнимает, обхватывает, поддерживает или толкает вперед - сильный, но не злой. Он зовет за собой, растворят в себе, делает тебя летучей и крылатой. А здешний ветер иной. Злой ветер, особенно зимой. Его зовут степняком. Он пронизывает до костей, колет щеки. Стесывает скулы. Работает над тобой так, как скульптор работает над камнем - отсекая лишнее, обнажая суть. Меняет. Не растворяет в себе, но проявляет тебя. И это не всегда приятно. Но что делать? Я у него в гостях, у этого степняка. Приходится подчиняться, принимать правила игры. Приеду - узнаешь ли ты меня?»
- Узнаю, па. Узнаю... – я шепнула это тихо, одними губами. - Приезжай скорей… я опять запуталась.
Она закашлялась, и запахнула курточку, согреваясь. Натянула шапку. Стоило найти чайную, и отогреться. Полеты - полетами, он всерьез заболеть я все же не собиралась. Это было бы не честно по отношению к маме.
В кармане тренькнул мобильник. И моя рука замерла, боясь его достать. Смс... кончились деньги на счету? Мама потеряла? Ладька обиделся, что ушла без него? Или... все же Юрка? А если он… то что там? Холодное, как лед: «Я занят»? Или… что-то, что все объяснит, сделает простым и понятным? Непослушные пальцы медленно потянула телефон из кармана, а потом долго справлялись с кнопками. Что там? Что?..
«Скоро приеду. Твой папа»
Простые слова оглушили, заставили пошатнуться. Я постояла, глупо улыбаясь. А потом развернулась, и побежала в сторону дома. Ух, как я неслась! Даже не подумала, что мама уже знает эту весть. И потому очень спешила.
А день, ставший еще более ярким и радостным (хотя, казалось бы, это просто не возможно!) сиял и звенел птичьими трелями. Весна...
К вечеру радость моя перестала пузыриться и булькать, как только что открытая газировка. Стала спокойней, ровней. Я уже знала, что папка приедет через три дня, и этот срок казался таким крошечным по сравнению с прошедшими месяцами. Практически ничто. Нужно убрать квартиру, наготовить папкиных любимых вкусняшек… и дописать «Воеводу». Вот да, задумала я к его приезду такой сюрприз – законченную историю. А краешком мысли думала еще и о том, что сказку сразу же, едва поставив точку, пошлю еще и Юрке. Может быть, хоть она напомнит ему обо мне. О нас с Ладькой, вернее. А может, он потому и не пишет, что… понял? Все понял про нас там, в далеком своем городе, в чертовом этом вонном училище? Я тронула осторожно щеку у самой губы – то место, котрое все никак не хотело забыть теплое прикосновение Ладькиных губ. И рассердилась на себя.
Ну и понял, ну и что тут такого? Мы что, из-за этого друзьями быть перестали? Чушь какая. Нет уж, Юрочка. Дудки тебе. Никуда ты не денешься от нас. Не отпустим.
Решив так, я уютно устроилась за компом, защелкала по клавишам:
…Рыжего мальчишку стоило бы назвать Петрушкой. Такая уж традиция. Сшить ему красный колпачок – так вылитый Петрушка и есть. Но Санька решила иначе:
- Быть тебе Ванюшкой. Хорошее имя, доброе. И сказок про Ванек много – на любой вкус. И любой малыш это имя всенепременно знает. А коли знает, так и ты ему вроде как уже знаком. А знакомое не пугает.
Именно так она растолковала скептически поглядывающему на нее рыжему растрепе. Да, теперь она довольно часто на полном серьезе говорила с куклой. Ну а как иначе? Совершенно живой же пацан, даром, что ростом всего с ладонь. Да разве в росте сила? Важно то, что стоит натянуть его тряпичное тело на эту самую ладошку, и Дар совершенно точно возвращался. Санька вновь ощущала себя менестрелем. И могла по часу лицедествовать, развлекая народ кукольным представление, а потом еще и за лютню взяться. Песни снова лились, как река. Приходили сами, угадывались. Нужные именно этим людям, что вот сегодня собрались ее послушать. И каждая становилась разговором – то сов семи разом, то с кем-то одним. Вот как сегодня.
Глаза случайно выцепили из толпы этого паренька: ладный, хорошо одетый, он стоял в толпе бедноты и таращился на Ванюшку с таким же восторгом, как и вся ребятня. Только вот ему-то уж и не по возрасту было – Санькин ровесник. И уж точно не по чину: по всему видать, недостатка в деньгах не испытывал. Значит, и в развлечениях ограничен не был. А вот – поди ж ты.
А еще приметила Санька, что Ванюшка ровно этого паренька боится. Он не охотно отпускал забавные фразочки в его сторону, и все наровил отвернуться. А потом и восе начал ворчать, что устал. Пришлось устроить его «спать», а самой взять лютню. Подстаивая «поплывшие» после холодного пути в тепле таверны струны, Санька глянула на паренька еще раз. И… встретилась с ним глазами. Вздрогнула. Глаза были карими, с едва заметной желтизной. Глаза были волчими. И снова вспомнилось хриплое рычание зверя у лица, испачканные в крови клыки. Песня пришла сама. И, еще только начиная запев, она уже знала, что угадала с ней… выпевая, выплетая слова про Князя, что был оборотнем, и становился волком, ведя в бой свою дружину, Санька снова и снова вспоминала легенды о роде Э'вейев. Роде оборотней. И, видимо, не она одна – глаза паренька расширили, дрогнули зрачки, стекаясь в узкую щель. Всего на миг он утратил над собой контроль, решив, что она знает его тайну. И тут же отвернулся. Растолкал локтями толпу, вышел. Да и расталкивать не пришлось – хоть зрачки те волчие приметила только она,люди как-то инстинктивно расступались, давая пареньку дорогу.
Что ж, песню пришлось заканчивать. А еще надо было собрать деньги, заплатить хозяину за то, что разрешил петь у его очага, и только после этого Санька подхватила свою котомку, сунув в нее Ванюшку, и, накинув легкий полушубок, выбежала следом. Она хотела найти оборотня, расспросить о Воеводе. И боялась сейчас только одного: что он уже успел далеко уйти. И, в общем-то зря.
В смысле, и зря боялась, что ушел, и зря боялась только этого. Сперва-то показалось, что все так и есть. Но стоило миновать последнюю избу и вспутить на заснеженную тропку, ведущую через лесок, как темная тень метнулась к ней. Догоняя. И кожа шеи ощутила неприятно-холодное лезвие кинжала. Или ножа. Кто их там, к лешему, разберет, если лезвие у самого горла?
- Ти-хо… - внятно шепнули у уха, и руки девушки оказались крепко скручены за спиной. – Вот так будет лучше.
Нож убрался, но шею в покое так и не оставили – на нее была накинута ременная петля, затягивавшаяся от малейшего рывка. Парень смотрел, зло сузив глаза:
- Идем.
- Ты совсем рехнулся? Что я тебе сделал-то?
Да, ей было страшно. Именно по этому она и потеряла всякую осторожность. Да еще от жгучей обиды: она ему и правда же ничего плохого не сделала! Даже вот песню спела. Так чего он?
- Идем.
И он пошел, не оборачиваясь. Натянув ременный шнур-повод. И ей пришлось идти. Несколько раз она пыталась с ним заговорить, но это было все равно, что пытаться разговорить камень. А потом и она замолчала. И даже ногами стала перебирать шибче. Потому что…
…потому что запахло кашей. Да. На весь лес отчаянно пахло костром, кашей и мясом. Девушка даже зажмурилась, не смея верить, что Дорога близка к завершению. Что она у цели. Но вот и знакомые, родные просто звуки вставшего на привал войска: голоса, да ржание лошадей, да звон потешных мечей. Санька до крови искусала губу. Есть ли мера ее удаче? Окажется ли тут тот, кто так нужен сердцу? А если… если да… то что он скажет ей? Ох, боги, боги всемогущие – как страшно!
Но прежде, чем она узнала ответы на эти вопросы, случилась совсем другая встреча. Метнулся навстречу косматый клубок, ударили в плечи тяжелые лапы. И девушка повалиась в снег. Натянулся повод, затягивая на шее петлю. Она успела только вкрикнуть – и на большее не было дыхание. Над ней снова была морда с двумя умными карими глазами, и сияли белизной огромные клыки. И прежде, чем она отключилась, придушенная ремнем. Собачий язык успел облизать ей лицо.
«Лай! Так это тогда был Лай. Как я забыла про него?!»
Звуки и краски исчезали, сознание меркло. Кто-то что-то кричал, сбегались люди. Кажется, звучало слово «лазутчик». И слово «идиот». А руки были связаны, и никак не возможно было ослабить петлю, вдохнуть.
А потом вдруг оцарапал шею нож, и она кашляла и дышала. Дышала и кашляла. И ревела навзрыд, уткнувшись в мужское сильное плечо. Вдыхая знакомый, но так давно казавшийся забытым запах. И руки, самые нужные в мире, обнимали ее. И толи чудился у уха, толи и правда звучал жаркий шепот:
- Моя. Никуда, слышишь? Никуда больше никогда не отпущу…
…а уж отвечать на это и вовсе было ничего не надо. И так все ясно. Но она все же шепнула, едва разжимая губы:
- Не отпускай.
Статистика:Добавлено Nita — 23.07.2017, 14:21
]]>
Ладька разбудил меня рано утром. Бесцеремонно, как часто делал раньше, и почти никогда в последнее время все. Коротко бросил в телефон, прижатый к моему горячему со сна уху:
- Юла! Через пол часа жду у подъезда. И это... бутеров возьми, по дороге поедим.
Я встряхнулась, пытаясь прогнать сон. Села. Поморгала, глядя в темноту за окном. Пытаясь хоть что-то сообразить. И… улыбнулась. Раз ненаглядный Ладечка снова принялся за свое, значит. Счел что я «выздоровела». А то с момента отъезда папки он ко со мной обращался, как с тяжело больной – очень вежливо и с преувеличенной заботой. Чем, надо сказать честно, очень раздражал. Даже по шее не раз хотелось дать, да боялась поссориться.
Сделав такой позитивный вывод, я перевела взгляд на часы: шесть утра. К гадалке не ходи — мы сейчас побежим на утреннею семичасовую электричку. И вряд ли меня ждет музей или консерватория, так что надо найти джинсы... и термос для чая. Бутеры в сухомятку — типичное не то. Особенно с утра. Да и холодно еще - зима сдает свои позиции неохотно. Горячий чай - это то, что папка всегда брал с собой зимой. Даже если они и гулять-то собирались всего лишь в каком-нибудь бесконечном заснеженном парке.
Зевая и по-детски потирая кулачком глаза, я принялась собираться. Самое интересное, что мне и в голову не пришло упасть головой обратно, на подушку. И сладко уснуть в такой интересный предутренний сон. Или хотя бы заспорить, что-то выяснить. Это ж Ладька. Позови его я куда-то хоть ночью — он ни слова не скажет, просто пойдет. Не раз уж так было. Это большой кредит доверия, и его надо оплачивать. Желательно — своим таким же доверием.
Так точно ровно через 25 минут после звонка мои ботинки пересчитывали ступени, звонким стаккато разрывая утреннюю тишину спящего подъезда. Я не считаю, что девушка должна опаздывать, чтобы ее пару минут, но подождали. Предпочитаю приходить даже не вовремя, а на 3-4 минуты до срока. Это удобней. По боку меня хлопала увесистая сумка с чаем и бутерами, а так же влажными салфетками, всякими таблетками и еще десятком необходимых в дороге мелочей (может, и не понадобятся, но пусть лучше будут). Вот конец ступеням. Мои ладони с размаху врезались в дверь подъезда, резко распахивая ее.
Весенний, по-утреннему прохладный воздух помог проснуться. А то, что Ладька уже ждал меня, прыгая, как первоклассник, на одной ножке, и гоняя носком ботинка по едва заметенному снегом асфальту не то камушек, не то ледышку, заставило улыбнуться. От желания поворчать не осталась и следа, и я ощутила, как растет во мне, толчками наполняя все тело, теплая, упругая радость. Еще едва начался день, а Ладька — уже вот он. И будет со мной до самого вечера, похоже. И ждут нас интересные дела, поездка и приключения. Жить определенно было хорошо. Да что там — просто прекрасно!
...Монастырь казался куском прошлого, врезанным в современную реальность. Небольшая роща отделяла его от дороги, от машин, столбов, проводов и многоэтажек. Выходишь из нее — и хочется обернуться, чтобы убедиться, что все это вообще есть, и ты не перенесся на машине времени.
Но я оборачиваться не стала. Распахнув глаза, смотрела на самую настоящую старинную крепость. Побелка была серой и старой, а кое-где и вовсе торчали непривычно большие кирпичи... дерево, из которого была сделана «черепица» четырехганных крыш башен потемнело, растрескалось. Железо, которым были оббиты массивные ворота кое-где покрылось ржой. Но это не мешало. Наоборот! Крепость делалась живой. Всамделишней. Чрезмерная ухоженность убило бы это ощущение.
Я вздохнула, втянув в себя влажный воздух. Серое утро ранней весны, серое низкое небо. И вот эта серая, без нарядности, старая-старая крепость. Мощные стены. Башни, сделанные не для красоты, а для обороны. Продуманность каждой детали, каждого оконца. Дыхание старины... все это буквально переполняло, теплым клубком сворачиваясь где-то у сердца.
Ладька деликатно подождал, пока я насмотрелась и осторожно потянул меня за руку. К воротам:
- Это старый монастырь, 16 века... тогда он выполнял и роль крепости. Видишь, как построены стены? Ромбом... «Свиньей». Вражеские войска могли подойти только с одной стороны — вот тут, где острый конец ромба. И оказывались неминуемо расколотыми на двое, не могли атаковать все, разом. И это помогало обороняющимся...
Я слушала завороженно, словно он сказку мне рассказывал. Но вдруг обеспокоилась одним, совсем не сказочным вопросом. И даже испугалась, что вот сейчас меня не пустят туда, за ворота:
- Что ж ты не сказал, что монастырь? Я б юбку одела... не пустят же...
- Тут пока музей. Но его скоро передадут церкви, я случайно узнал. А пока не передали — я хочу тебе показать. Ну... помнишь, ты спрашивала, когда я начал верить в Бога? Вот... я тут начал. Маленьким еще. Меня батя сюда водил.
До сих пор я была абсолютно уерена, что отца Ладька никогда не знал. И потому притихла, понимая: он делится сейчас со мной чем-то очень дорогим. Чем-то, что привык тщательно оберегать от чужого внимания. Послушно дала увести себя за руку, к воротам. Они открылись, скрипнув. Словно поприветствовали нас, ступивших сейчас на мощеный двор...
Вечером, едва придя, я поспешила к компу. Мне необходимо было то, что я за сегодня узнала. Превратить в буквы и строчки. Я хотела потом сделать из этого заметку в «МеТу», а пока просто выплескивала свои эмоции в письме. Привычка писать папке про все, что случалось со мной за день, укоренилась прочно. И иначе я уже не могла:
«Пап, послушай. Мы с Ладькой сегодня были в музее. Очень странно музее, но я расскажу тебе о нем потом. А пока — только про один экспонат. Про обломок распятия. Знаешь, в каком зале он был? В зале, посвященном войне. Не всей войне, а тому, что было у стен этого монастыря-крепости. Рядом.
Ой, я не понятно пишу. Музей — он в старинном монастыре, похожем на сказочную крепость. Там много всякого разного: и про протопопа Авакума, и о боярыне Морозове, и вообще — об истории. Есть старые доспехи и оружие. Есть хитрая комната, где слышат друг друга стоящие по углам. А в центре их не слышно. Есть комната, где потолок, как звездное небо. А есть совсем обычная комнатка. Как жилая в старом доме. Она повещена Великой отечественной войне. Письма. Всякие вещи. Светильник из гильзы, например. Все, как везде. Как в сотне таких крошечных музейчиков, что раскиданы по городам нашей страны. Если бы не один экспонат. В углу стоит фирура. Словно взрослый человек прислонился к стене. Только рук нет. Даже сложно понять сразу, что это часть распятия, что это Иисус. Так странно видеть его там. Я прям замерла. Распятие в монастыре это, конечно, понятно. Но почему в комнате, где все говорит о войне? Ладька знал ответ, но он молчал. Ждал. Хотел, чтобы я это услышала от смотрительницы, древней такой бабульки. По-моему, она в этой комнате просто живет. Всю жизнь. Как еще один экспонат, только живой. Сидит не на стуле, как обычно, а в старом кресле. Позвякивает спицами, вяжет что-то бесконечное и полосатое. На нас эта бабулька посматривала редко, поверх очков. Знаешь, коснется взглядом, и сразу опустит глаза к вязанию. Словно не хотела мешать нам, оставляла наедине с прошлым. Но, когда я замерла у распятия, она поднялась и подошла. И рассказала...
Только я до сих пор не могу понять, что именно она нам рассказала? Страшную сказку? Притчу? Или... реальный случай? Я запишу тебе ее рассказ так. Как запомнила. А ты потом напиши, что об этом думаешь, ладно? Меня как-то... поразило, что ли. Может, Он и правда есть?
«Эту фигуру, которая, как вы видите, является частью распятия, наши работники забрали в середине войны у ребятишек. Да-да, музей тогда уже был, и его старались сохранить. Сначала мы хотели восстановить это распятие, даже нашли резчика. А потом не стали. Очень уж удивительна история его появления. И, в чем-то, даже мистикой от нее веет. Только не чертовщиной и не страхами, а наоборот.
Откуда взялась эта фигура - загадка. Кроме этого монастыря тут рядом одна крошечная церковь, но для нее она слишком велика. Это распятие из огромно зала, и, скорей всего, не из православно церкви. Ему не откуда было ей взяться на детской ледяной горке. Но появилась она именно там.
От города только что отошла линия фронта. Была зима. Стояли морозы. И потому мертвых хоронили медленно. Долбить мерзлую землю просто не было сил. Много было мертвых... Своих похоронили в первую очередь, до немцев руки доходили не всегда. И ребятишки таскали на горку обледенелые трупы... катались на них, как на санях, вниз. Да, не вздрагивайте. Катались на мертвых людях. Как еще мальчишки могли выразить свою ненависть?
Взрослые им не мешали. Удобно, когда все тела лежат в одном месте. Мальчишки скатывались на них в ров, а назад тащить не могли — тяжело. И они шли за новыми, тех оставляя там, во рву. Так было несколько дней. Пока какой-то старичок не подарил им вот эту странно легкую, из не здешнего дерева резаную, фигуру. Подарил не просто так, а с условием: не кататься больше на мертвых, пусть и плохих, но людях. Она ж почти такая же по размеру и форме, видите? Мальчишки согласились, и слово свое сдержали. А как стаял снег — они эту фигуру сжечь хотели, на Масленицу. Вместо чучела. Вот, видите, подпалины остались? Подняли на шесте, и как силенок хватило? Тогда-то наши работники и увидели ее. А, увидев, догадались, что это распятие. И сменяли у ребят на старый шлем. Теперь она стоит тут. Напоминая не то о ненависти... не то о прощении.»
А вот о другом я папке писать пока не стала. Потому что и сма еще знать не знала. Ведать не ведала – что ж это было-то? Просто по дороге от вокзала до дома мы с Ладькой играли в снежки. Ну да, словно маленькие. Дурачились. Влажный снег лепился легко, снежки белыми метеорами пронизывали темноту вечера, взрывались над Ладькиной головой, встретившись со стволом дерева или столбом, осыпали его ледяным биссером. Ну это если я промахивалась, конечно. Ладька же нарочно кидал мимо, берег меня от мокрых пятен на куртке. И мне от это было как-то особенно весело. Я смеялась, махала в ответ рукой — кидая снежки по-девчоночьи, из-за плеча, высоко вскидывая руку. Словно забыв все, чему меня учил папка.
И вдруг налетел ветер. Теплый и влажный, пахнущий весной. Я вдохнула его — и сразу закружилась голова. Опустились руки. Очередной снежок белой звездой заляпал асфальт перед моими ногами, но мне уже не хотелось игры. Я стояла, отплевывалась от крупинок снега, и дышала, дышала, дышала этим, обнимающим меня ветром. А потом Ладька почему-то оказался близко-близко, и его лицо с широко распахнутыми, тревожными и радостными глазами закрыло от меня мир. И почему-то оказалось, что я держу его за руку. Надо же, я успела забыть, какая горячая у него ладонь. Или это так кажется, потому что от снежков замерзли руки? На миг время тоже остановилось. Нужно было решать, зачем я вообще взяла его за руку, чего хочу? Подурачиться, пытаясь зарыть Ладьку в снег? Дернуть за ладонь, и потащить за собой, никуда особо не стремясь — просто бежать рядом, тратя избыток сил, подпрыгивать, чтобы сбить тяжелые шапки снега с низких веток, смеяться? Или... коснуться губами его щеки, пока она так близко. Сердце пропустило удар. Время пошло, замелькали секунды. А я так и не могла ни на что решиться. Только губы дрожали. И тогда Ладька поцеловал меня сам...
А потом было и все остальное. Все мелькнувшие в голове варианты. Спасаясь от кувыркнувшегося вдруг мира, я все же повалила его в сугроб, и закидала снежной кашицей. А когда мы оба отсмеялись и отряхнулись, пришлось бежать в кафе — за горячим чаем. Но я даже сквозь бег и ветер постоянно чувствовала теплое пятнышко на щеке, у самого края губ. След поцелуя. Хотя и старалась вести себя так, словно ничего не было. Но сердце нет-нет, да пропускало удар. А в голове, против воли, вертелась мысль: а повторит он, или нет? Он повторил. Уже у самого дома. И тогда я тоже ткнулась губами ему в щеку, внутренне замирая от того, что делает. Ладькин запах был похож на ветер. Он пах весной.
И сейчас, когда я вспоминала про все это, сердце снова частило. Билось сильно, не в такт. Как рассказать об этом? Как…
«Папа… пап? А как ты первый раз поцеловал маму?»
Эта короткая строчка ушла в дон того, первого письма. О монастыре. И ответа долго ждать не пришлось. Я торопливо щелкнула по заголовку письма, краем глаза ухватив первую строчку: «Папа косы заплетал. Ветер в волосы вплетал...» Кусок сказки, что ли? И я поскорее открыла стала читать, глотая строчки письма, как горячий чай. А потом замерла, кусая губы. Ощущая, как разом намокли глаза. Не было там ответа на мой вопрос. Другое было. И все же… это «другое» и было ответом.
«Папа косы заплетал -
Ветер в волосы впелетал,
Сколько прядей в них -
Столько дорог твоих.
Сколько дорог в судьбе,
Столько раз выбирать тебе.
Сомневаться, ответа не знать -
На пустом перекрестке стоять.
Ветер пусть да хранит тебя,
От обиды, от злого дня,
От врагов да от темной ночи,
От невзгод и сомнений прочих.
Я тебе это читал, маленькой. Тебе годика два было, доча. И мама начала выращивать на твоей голове косы. Да что я говорю: косы. Так, крысиные хвостики. А я заплетал теплые, непослушные пряди, и говорил. Как заговор, да? С ветром твою судьбу сплетая, с вольным ветром. Помни о том. Особенно весной, когда этот самый ветер бедокурит и в ветвях деревьев, и в людских сердцах.
Твой папа.»
Статистика:Добавлено Nita — 22.07.2017, 15:36
]]>
Я сидела у компьютера в странной и неудобной позе - максимально отклонившись назад на балансирующем на двух ножках стуле, коленями цепляясь за ящик стола. Лоб упирался в стиснутые, лежащие на столе кулачки.
В комнате было темно. В комнате было тихо. Лишь негромко гудел компьютер, да голубовато, призрачно светился монитор. На нем застыла картинка - куда-то несущийся по заснеженному полю танк. Над картинкой шли буквы: «Армии ДНР и ЛНР пошли на соединение. Наступление идет по всей линии фронта». Где-то вверху экрана, почти скрытая хвостом сидящей на мониторе игрушки, виднелась георгиевская лента.
Три часа ночи. Мама давно спала, просунув ладонь через решетку Ромкиной кроватки. Братик засыпал, только крепко ухватив ее за палец. Юлька его понимала. Ей и самой сейчас хотелось ощутить мамино тепло. Но малышу оно было, конечно, нужнее.
Еще больше мне хотелось ощутить папу. Не тепло и даже не запах - она с ужасом ловила себя на мысли, что за полгода почти забыла все эти ощущения. А вот просто - папу. Его присутствие. Хотя бы увидеть буковки на экране: «Дочааа-мур! Как жизнь?» - и не прочесть их, а услышать. Услышать папкин голос, его интонации. «Мур» - это я так к нему ласкалась иногда. Подходила, бодала лбом в плечо, и тихонько муркала, чтобы услышать: «Эх ты, серый мой котенок... сотканный из вопросов». Папина ладонь проходилась по макушке, ероша волосы.
- Папка-папка... где ты? Как ты? - без голоса. Одними губами. Не стол же спрашивать? И не комп? Только если саму себя. А себя можно и так - без звука.
Что наступление вот-вот начнется, я знала давно. Ну, как давно? С позавчера. Два дня, выходит. Нет. Две ночи и два дня. Кто-то скажет, что это мало. А на самом деле это много-много часов. Очень много. Слишком много. Куда больше, чем было нужно мне, чтобы изойти томительным беспокойством, почти страхом. Почти - потому что бояться я себе запрещала. Это папка. С ним ничего не случится. И все же... страх нет-нет да и трогал душу мягкой кошачьей лапкой. И тогда я шла сюда, к компу. Даже не новости уже читать, а перечитывать переписку.
Последнее письмо пришло поздно вечером. «Поздно-вечером-позавчера» - так это было записано в моей памяти. И начиналось оно не привычным уже: «Дочааа-муррр!», а ссылкой. Без слов. Ничего не предчувствуя, я щелкнула по ней мышкой. И.. окаменела. Сердце с размаху ухнуло куда-то в желудок и трепыхалось там. Жесткие гитарные аккорды были, оказывается, прочно вшиты куда-то в мою память и душу. Я узнала их сразу. Еще до слов:
Мы так давно, мы так давно
Не отдыхали,
Нам было просто
Не до отдыха с тобой.
Мы пол-Европы
По-пластунски пропахали,
И завтра, завтра, наконец,
Последний бой...
Пальцы стали непослушными - в раз. И почему-то стало страшно включить свет, хотя я только что и собиралась это сделать. А теперь ощущала темноту, как защиту. Словно меня в ней невидно. Словно я вот так спряталась от всех бед. Клавиатуру в слабом свете монитора было почти не видно, но я все ж набрала, кое-как попадая по клавишам:
- Па, что-то меня не радует эта песня. Ты... чего вдруг?
- Все будет хорошо, доча. Ты помни, главное - все будет хорошо.
- Мне не нравится ответ, па. Папка! Что... будет?
- Будет? Будет то, что дОлжно. А разве бывает иначе? Как там Ромчик? Как мама? Давай, докладывай все по полной форме! Я ж соскучился без вас.
- И мы, па...
Ярассказала, конечно. Стараясь подбирать слова так, чтобы он не только узнал новости, но и ощутил их всех. Чтобы ему было теплей. Пальцы, обретя уверенность, плясали по клавиатуре. А в голове звучало и звучало, не желая замолкать:
«Ещё немного, ещё чуть-чуть...
Последний бой - он трудный самый...»
И я не выдержала. Перебив свой рассказ, буквально взмолилась:
- Па, скажи мне... хорошее. Скажи, что ты скоро вернешься. Что опять будешь с нами. Что все станет, как было!
- Так, отставить панику. Вспомни это... и не забывай.
И новая ссылка. Сухой щелчок мыши. И... строгость аккордов военной песни смыли другие - ласковые. Я слушала. И очень старалась не зарыдать в голос. Хотя песня-то была хорошей:
Кружит земля, как в детстве карусель,
А над землей кружат ветра потерь.
Ветра потерь, разлук, обид и зла...
Им нет числа...
Им нет числа, сквозят из всех щелей,
В сердца людей срывая дверь с петель.
Круша надежды и внушая страх,
Кружат ветра, кружат ветра...
Не зареветь все же не удалось. И тогда я впервые села вот так - пряча лицо в стиснутые кулаки, цеплясяь коленями за ящик стола. Ощущая, как непрочно стоит поставленный на ножки стул. Я слизывала слезы, и от всей души верила:
Но есть на свете ветер перемен.
Он прилетит, прогнав ветра измен.
Прогонит он, когда прийдет пора
Ветра разлук, обид ветра.
Эта песня была совсем не папкиной. Скорей уж она входило в число моих и маминых песен. Но вышло так, что он словно бы дотянулся до меня из страшной этой войны, и погладил по макушке. Ласково. Только вот слезы никак не унять...
Это было много-много часов назад. И с того момента не появлялось новых писем, не приходили смс. Я отчаянно «мониторила» ситуацию по интернету. И… ждала. Не хотела, но ждала. И вот - дождалась. Наступление. По всей линии фронта. Армии ЛНР и ДНР идут на соединение... давно прошло то время, когда бы япобежала с этой информацией в Ладьке или написала бы дяде Леше - прося объяснить. Сейчас ничего объяснять ей было не надо. Вот карта. И все, как на ладони: Дебальцево. Слово добавилось в копилку. К словам: Изварино, Горловка, Мариуполь... и многим, многим другим.
Я упиралась лбом в кулаки, и мне снова очень хотелось плакать. Но глаза оставались сухими. Совсем сухими. Только пульсировало в голове, словно она снова щелкнула мышкой по ссылке:
Ещё немного, ещё чуть-чуть...
Последний бой - он трудный самый...
Скрипнули доски пола. В комнату шагнула мама. И молча остановилась рядом. И я ощутила вдруг желание опустить колени, позволить стулу скользнуть назад. Ощутить миг полета... и папку рядом - это ведь он научил меняпадать на спину, сидя на стуле. Но, конечно, ничего такого я делать не стала. Слишком картинно бы вышло. Осторожно выровняла стул, стукнула ножками о пол. И обернулась к маме, поймала ее взгляд:
- Наступление.
Молчаливый кивок. И несколько секунд полной тишины. Мы молча смотрели друг на друга, и нам было понятно все, что могло быть сейчас сказано. Все слова. Словно произошел короткий, безмолвный диалог – одними мыслями. И повторять в слух эти самые мысли уже не было нужды. Мама молча шагнула ко мне. Положила руку на плечо. Я так же молча прижалась к ее ладони щекой. А потом и ладонью обхватила тонкие мамину пальцы. Сограваясь ее теплом.
- Мама... он вернется.
Не вопрос. Но утверждение.
И мама медленно кивнула в ответ.
«Был такой факт…»
Почему-то та бессонная ночь словно бы поставила точку в чем-то. Я вдруг поняла, что хотя папка и воюет сейчас, но я ничем ему не помогу, если буду изводиться от страха за монитором. Ждать – это одно. А не видеть ничего вокруг за своим ожиданием и за своим страхом – это совсем иное. И я опять начала понемножечку жить, а не только читать новости. Гулять с Ладькой, читать книжки, бегать в пресс-центр. Впрочем, от новостей и от разговоров про ту самую войну, что была теперь для меня «папкиной», деваться все равно было некуда. Эти события казались настолько дикими для нас, привыкших к миру, что обсуждали их везде. И в школе, и в пресс-центре.
- Знаете что, народ? - вкрадчиво спросил однажды Змей, упершись руками в стол, и нависая над разгоряченными от спора ребятами. - Я имею вам сказать буквально следующее: хотите спорить — имейте при себе неоспоримые доказательства. Факты, мои хорошие. Факты. Надеюсь, начинающие журналисты имеют понимание о том, что такое факт?
Ответом его вкрадчивому, ехидному, и сдержанно-яростному голосу была тишина. Я не знала, что ощущали другие, мне и глаза-то было стыдно поднять на ребят и Змея. Но лично я казалась себе прижавшей уши и очень виноватой кошкой.
Споры последнее время возникали часто. Можно даже сказать — очень часто. И темой их давно уже были не школьные дела, не спектакли, не любимая газета. Как и все общество, маленькая творческая студия «Стрела» была расколота событиями в Украине.
- Мир раскололся на двое, и трещина прошла через сердце не поэта, народ. - Продолжил Змей. – Есть такая почти знаменитая фраза. Думаю, что и журналистам она относится. Или даже относится в первую очередь. Ведь журналист обязан анализировать информацию и иметь свое мнение. Вы все хорошие журналисты... или будете таковыми. А потому и спор этот не последний. Однако, я требую от вас неукоснительного соблюдения трех «не»: не голословно, не хамски, не громко.
Ладонь Змея негромко хлопнула по столу, ставя точку. И все, кто вокруг этого стола сидел, понимали: стоит нарушить одно из трех «не» - и на занятия можно больше не приходить. Ребята, привыкшие думать над каждой фразой своего скупого на слова руководителя, поднимали опущенные головы. Обменивались виноватыми взглядами. «Что это с нами было?» - читалось в их глазах. «Мы ли это были? Мы ли орали сейчас, стараясь перекричать друг друга? Мы ли придумывали термины, один колючей другого? Мы ли?..»
Змей оказался не прав. Спор был последним. Просто Игорь в тот же день снял со стены старенький стенд «Рубрики и заголовки». Юрчик так же молча наклеил все, что было на стенде, в обычный альбом для рисования, создав, тем самым, «полноценное учебное пособие» (все эти пособия были на фиг не нужны ребятам, но почему-то оказывались совершенно необходимы разного рода проверяющим комиссиям). Стенд был затянут новой мешковиной, и алыми языками пламени лизнули его приклеенные буквы: «Доска для споров и фактов». Сюда, на эту доску, английскими булавками прикрепляли разное: распечатку статьи, письмо от друга с Украины, фотографии со скупыми строчками пояснений... или даже просто строчку-ссылку на какой-то материал или видеоролик.
Было негласное правило: с материалом, попавшим на доску, должны ознакомиться все. Каждый. А вот свой ответ вешал только то, кому было что сказать. У кого были те самые факты. Обсуждение длилось три дня. Потом дежурный снимал все написанное, и делал небольшой отчет, объединяя все точки зрение в единый материал. Материалы эти выкладывались на сайте межшкольной газеты с непонятным обывателю названием «МеТа», к дискуссии присоединялись ее читатели. И каторгой для дежурных становилась «чистка»: удаление всех глупых или хамских комментариев.
Змей, так или иначе, добился своего: его ребята искренне возненавидели пустословов. И старались сами не уподобляться им, строго соблюдая его условие «Трех «не». И все уже понимали мудрость Игоря, сделавшего для спора допотопную доску, а не отдельный раздел форума. Хотя второе было и логичней, и проще. Дело в том, что каждый, кто вывешивал свой ответ, проходил через три этапа: набрать-вычитать, распечатать-принести в студию, отдать дежурному на проверку-повесить. Это вам не просто кликнуть мышкой по слову «отправить». Это время. Время, за которое можно остыть или передумать. Да и формулировать свои мысли приходилось более четко, чем того требует форумное общение.
Я, правда, старалась не влезать ни в те громкие, ни в эти молчаливые споры. Потому что откровенно боялась сорваться. Наговорить лишнего. Но так как я все равно «мониторила» утром и вечером свои, давно найденные и проверенные на "годность" информации, блоги и сайты, то порой не могла удержаться от того, чтобы не повесить на доску некоторые интересные сведения или чьи-то размышления о ситуации. И уж, конечно, я постоянно меняла карту – как только происходили изменения в линии фронта.
Но я никогда не писала ничего от себя. Ни слова, ни буквы. Слишком личное, слишком больное рванулось бы вслед за словами. Однако, я понимала, что рано или поздно нарушу режим «добровольного молчания». Слишком много несказанных слов накопилось внутри. По опыту я знала, что их надо перевести в писанину, иначе они сами найдут себе дорогу из меня, и может это случиться в весьма неподходящий момент.
И вот — момент настал. В среду кто-то прикрепил на доску очередную бумажку, помеченную красным восклицательным знаком. Что означало новое обсуждение. На бумажке была крупно выделена фраза: «Кто не скачет, тот русский воин. Видео». Более мелкая приписка сообщала: «По-моему, это подло». И дальше шел еще один значок — чашка чая. Означающий, что автор обсуждения не ищет фактов, а хочет услышать мнения. Такой значок ставили редко. Очень редко. Опасаясь новых болезненных споров. У меня нехорошо заныло под сердцем. Предчувствием чего-то, что больно оцарапает душу. И я не ошиблась.
Посмотреть видео удалось лишь дома. Только я быстро закрыла его. И вообще браузер. Словно книгу захлопнула. Потом открыла снова. Посмотрела до конца. И еще, и еще раз. Перепуганные пацаны. Один — похож на Юрку. Пленные. Срочники ВСУ. Окруженные людьми с оружием, и вынужденные скакать, повторяя обидные слова — ехидную переделку известного «кто не скачет, тот москаль». Я смотрела на то, как они чуть не ревут от ужа и унижения, и снова вспоминала Норштейна: «Люди беды». Людьми беды тут были все: и те, кто прыгал. И те, кто держал оружие. Те самые изломанные позы.
Я смотрела, и грызла подвернувшийся под руку карандаш. Пока не ощутила во рту щепки и кашицу от размякшего грифеля. Выплюнула бяку, и вдруг сильно разозлилась на себя. «Я напишу, что право судить, подло это или нет, имеют только те, кто сейчас там. А не мы». Решив так, я вдруг поняла, чего боюсь. Почему злюсь.
Так уже было. Когда-то я боялась осознать, что отец убивал... Не хотела этого осознания. А сейчас я боялась осознать, что он... мог... вот так. Издеваться? Но издевательство ли это? Пацанов не убили. Они почти наверняка попадут домой — к мамам и папам. Не только живыми, но и целыми. Не искалеченными. Очень сомнительно, что их будут бить или пытать — сколько я не смотрела видео с пленными, ни что не наводило на мысль о пытках. Ну и конечно их не расстреляют — мелкие еще, совсем дети. Чуть старше Ладьки. Так может, эти прыжки — что-то вроде порки? Обидное и болезненное для самолюбия наказание? Но не глупо ли тогда? Они ж не двойку получили, а взяли в руки оружие. Явно не по мишеням стрелять они его взяли. А их недавние цели, получается, наказали их, как несмышленых детей?
Я помотала головой. Мысли разбегались. И я сделала то единственное, что могла: кинула ссылку на видео папе. И еще — дяде Леше. Мы теперь иногда переписывались после того разговора в скверике. Верней, я иногда кидала ему ссылки на статьи, о которых сама не могла составить свое мнение. И почти всегда получала подробные и понятные ответы на свои вопросы.
Папкин ответ пришел первым. И был он — лаконичней некуда: «Прочти еще раз свой статус в аське, он полностью отражает мое мнение». Что ж, я прочла. Статус был поставлен год назад, после истории с догхантерами, и сейчас показался ей самой неуместным, не ко времени. И даже просто глупым: «Папа учил меня не бить лежачих. Нет, если очень хочется, то можно пристрелить. Но просто так не пинать и не мучить».
Я поискала, что бы еще погрызть... нашла линейку. Грызя, думалось лучше. Что же имел ввиду папка? Что нельзя мучить тех, кто попал в плен? Или что просто не надо брать пленных — лучше сразу пристрелить того, кто недавно целился в тебя же, или в твоего друга? Или... что-то еще? Пока конец линейки превращался в щепу, пришло второе письмо:
«Доча, те, кто говорит, что убийство военнопленных — это удовлетворение дикарской и варварской жажды мести, возвращение в каменный век, недостойное цивилизованного общества... они говорят красиво. Но декларируемая ими так на цивилизованность дала плоды в виде не толерантности, а толерастии... Так шо я против такой цивилизованности. Твой папа.»
Юлька полезла в поисковик, и вскоре имела следующее «сборное» определение толерастии: «Толерастия — это синдром тотального предательства своего в угоду чужому. Толерастия агрессивна и убийственна по своей сути. Если нормальная толератность – это непризнание за собой права лезть со своим уставом в чужой монастырь, то толерастия – это признание за чужими права лезть с их уставом в твой монастырь. Вот в этом и состоит фундаментальная – и фатальная – разница.»
Тут было о чем подумать... определенно, было. Не про убийство военнопленных, и даже не про ролик с перепуганными прыгающими мальчишками, нет. Вот вернется папка — и тогда я из него выпытаю все, что он думал, когда писал это. Потому что сейчас явно он отвечает на какие-то свои мысли, а не на мои. Слишком короткими могут быть письма, слишком сложно настроиться друг на друга. Так что это потом...
Тихие щелчки мышки — и на экране уже открылась статья в «Комсомолке» о Давыдовой, и я уже собиралась сама набрать сообщение с красным восклицательным знаком и чашкой чая для Доски Спора... но не успела. Потому что пришло еще одно письмо. Дядя Леша, как всегда, написал именно то, чего хотела моя душа:
«Умеешь ты вопросы задавать, Юль. Даже если просто: «Что вы думаете по этому поводу?» Что я думаю? Я думаю, что шумиха вокруг этого случая сильно раздута. И еще я думаю, что те, кто смотрит этот ролик, видят только прыжки. И не видят того, что осталось за кадром. А там могло остаться многое. И я сейчас попробую тебе объяснить, что именно, на мой взгляд. Мне, конечно, будет трудно, ведь я не умею писать так, чтобы передать свои или чужие эмоции. Но я попробую. И не общими словами, а конкретно. На основе того, что я знаю точно, знаю из разговоров, от людей... Понимаешь? Я буду говорить только о том, что знаю «из первых рук». И ты, читая, исходи именно из того, что это БЫЛО.
Вот говорят, на войне или убиваешь ты, или убивают тебя.. а всегда ли так? Я приведу простой пример. Реальный по рассказу солдата ВСУ. Такого же мальчишки, как эти «прыгуны».
Представь себе бой. Ополчение идёт на прорыв, бойцы ВСУ сопротивляются. Как и любой бой — это кромешный ад для тех, кто в нем. И вот в этом аду лицом к лицу сталкиваются двое: тот самый молодой, ни черта еще не умеющий солдат, и ополченец, который старше его в два с лишним раза. Может, только старше. А может, еще и опытней на одну войну. Вот оно: «или ты, или тебя». И понятно, в общем-то, что опыт тут решает практически все. Ополченец берет парня на прицел... И вдруг бросает автомат вдоль тела, стволом вниз. И просто сбивает мальчишку с ног ударом кулака. Вскидывает автомат обратно и идёт вперед... все так же готовый к бою, готовый убивать. Идет, оставляя за собой врага, который может выстрелить в спину! И оглядывается один лишь раз. Чтобы злобно крикнуть через плечо, перекрывая чужие крики и выстрелы, пытающемуся подняться парню: «Лежи дурак! Не вставай, убьют ведь!»
Ты представила? Хорошо представила? А теперь подумаю: почему так? Может, потому, что ополченец хотя и знает, что это враг, но видит пацана с испуганными глазами, а врага не видит? Я не знаю, что он там вспомнил в этот момент, почему пощадил парня. Может, своего такого же мальчишку... а может, его сына и убили уже... и ему не вырасти никогда. Но всё равно он видит испуганного сопляка. Видит, не смотря на всю злость и жажду мести. И хоть ты что с ним делай.
А теперь вернемся к ролику, и к тому, что там могло остаться за кадром. Может у кого-то в тот момент автомат из рук рвали, чтобы не пристрелил этих пленных, как собак? Может перед этим «унижением» какой-то мужик прошипел на ухо пацанам (для него пацанам): «Прыгайте и орите дураки... иначе убьют... на куски порежут...»
Война, потери, убитые друзья, дети, горе, это запредельные эмоции. Им нужен выход. Хоть какой-то, хоть как-то, понимаешь? И когда перед тобой «те самые», кто виноват в твоем горе (пусть не именно они — но они воюют на той стороне) порой сложно сохранить лицо, остаться человеком. Можно, конечно, дать выход своей боли и ненависти, и порвать, расстрелять, зарезать... отплатить. Но каждый видит в перепуганных глазах что-то своё. И каждый по-своему старается остаться человеком, не стать душегубом... Но кулаки сжимаются и рука сама тянется к ножу... И тогда звучит: «Лучше прыгайте... Прыгайте, а то...»
Не знаю, вышло ли объяснить, Юль. Но вот — был такой факт... а рассуждения я построил уже на нем.»
«Был такой факт...» - повторила я одними губами. «Факт...» И сухо защелкали клавиши — текст рвался из меня, как недавно рвались слезы под песню про ветер перемен. И было в этом тексте и про папкины слова, и про вот этот дяди-лешин факт... и все мои сомнения, и все мои страхи тоже были... И я не знала еще, повешу ли листок с текстом на «Доску спора». Будет время подумать. А пока мне было нужно, ну просто совершенно было необходимо вот это: излиться в тексте. И не для того, чтобы объяснить что-то тому, кто написал: «Это подло». А для того, чтобы понять себя...
Статистика:Добавлено Nita — 22.07.2017, 15:34
]]>