* * *Возле воды ранним утром всегда охватывает, обдаёт со всех сторон необычайная, всеобъемлющая свежесть прохлады. Ею взяты в плен почтительно перешёптывающиеся засыпающей листвой ветви деревьев, перед ней склоняются озябшие травинки в прозрачном до звона воздухе, ею вознесены до заоблачных круч осторожные птичьи голоса. Однако если вы укутаны в тёплый плед и имеете возможность быть прижату к столь же романтически настроенному разумному и теплокровному существу, звенящая озёрная прохлада раннего утра кажется вовсе не строгой, а пронзительно обостряющей все впечатления. Примерно так думала Эриэн, прикорнувшая к боку Ромона первым утром первого выходного дня в Кесли.
Когда в череде постоянного напряжения, вызванного делами, необходимостью постоянно концентрироваться, контролировать себя и обстановку мелькает проблеск безмятежности, хочется позволить мыслям течь свободно, плавно и спокойно, остановить мгновение и впитывать в себя навалившееся счастье радости и покоя одновременно. Ромон и Эриэн встречали рассвет. Они приехали сюда ещё затемно и, наспех обустроившись в охотничьем домике, взяли одеяла, пледы, завтрак и побежали на берег озера, про которое Ромон сказал, что основной его достопримечательностью является то, что какие бы названия ему ни присваивали, не приживается ни одно. Всяк сюда приходящий называет его как-нибудь по-своему; на разных картах в ходе истории тоже появлялись разнообразные наименования, но из-за непрекращающейся путаницы решили превратить родовое название географического объекта в имя собственное. И озеро стало Озером. Правда, словоохотливые туристы, особенно иностранцы, и это название умудрялись переиначить, порой меняя по своему усмотрению первую гласную букву, но это были уже мелочи.
А рассвет был хорош. Высокое небо распахивалось громадным куполом над Озером, косогором, перелесками и полянкой, где стоял домик, вспыхивая постоянно меняющимися переливами и переходами красок: от еле различимой в сумраке синеватости до цвета раскалённой лавы. Эриэн казалось, оно звучит торжествующей симфонией, всё это небесное разноцветье. А когда в вышине пролетали птицы, ей чудился свист ветра в собственных крыльях, как если бы они у неё были, и ощущались упругие воздушные потоки, поддерживающие тело и увлекающие его ввысь и вперёд.
Ромон в это время рассказывал о своём опыте путешественника и о том, как хорошо, когда место служебной командировки совпадает с собственными географическими пристрастиями. Эриэн вспоминала, когда в последний раз испытывала сопричастность происходящему не только в человеческих судьбах и душах, но и во всей природе, если не сказать – мире. Но вскоре ей стало лень думать о таком, и она лишь безмятежно пропускала через себя небо, травы, озеро и синтез полёта и неподвижного благостного созерцания в этом вихревом парении сопричастности.
Когда пирующее небом солнце окончательно утвердилось в глубокой синеве, и природа стала заметно оживать, они позавтракали. Никто из них не проронил ни единой шуточки на тему голода крови – да и ясно было, что сейчас это совершенно неуместно. Потом обоих потянуло в сон, и Эриэн включила ультразвуковую резервную сигнализацию - защитное силовое поле в загадочном Кесли по-прежнему не желало активироваться – а Ромон собрал одеяла.
Переступив порог домика и окинув взглядом помещение при свете дня, Ромон озорно-испуганно округлил глаза.
- Это не я! То есть, я не специально! – он растерянно смотрел на квадратную приземистую кровать, застеленную плотным плюшевым покрывалом цвета кофе с молоком.
- Что? – Эриэн слегка беспомощно встревожилась (организм отказывался тревожиться в полную силу). Она сняла солнцезащитные очки и обвела нехитрый интерьер непонимающим взглядом. Наконец дошло, что кровать только одна. Она задумчиво пригладила волосы на затылке левой ладонью. Ромон смотрел с прежней несерьёзной виноватостью. Эриэн мгновенно понравилось, что он… такой вот. При его физической внушительности, кинохудожественной симпатичности и безграничном обаянии другой давно бы перешёл в агрессивно-роковое наступление в подобной ситуации. Да, он знал, что при необходимости она смогла бы отразить любую человеческую атаку в нынешнем положении, но дело-то и было в том, что в нём, в Ромоне, в этом милом художнике-журналисте-аспиранте не улавливалась ни единая нотка самих намерений к подобной агрессии.
- Мне всё ясно, - сказала Эриэн. – Это Кристофер.
- Так и скажем по возвращении? - спросил Ромон улыбаясь.
- Обязательно, - она посмотрела ему в глаза. И слегка опешила.
Вроде бы и раньше Эриэн смотрела на Ромона. И даже в глаза. Нет, ошибочка: она смотрела на глаза, а вот в глаза сейчас первый раз заглянула. Там было столько всего… Ей показалось: целый мир. Незнакомая, неведомая, непознанная Вселенная. Причём ни одна компонента этого мира не определялась отдельно, но все они вместе повторяли то, что уже раньше улавливала Эриэн в его биоизлучении, и устремлялись дальше – в безгарничность. «Я и не знала, что бывают такие глаза», - с удивлением и тихой радостью подумала она, чувствуя, что погружаться в эту Вселенную цвета океанских волн будет примерно так же, как в детстве – в библиотеку волшебных сказок и захватывающих приключений.
- Я тебя люблю, - без всякого перехода сказал он сосредоточенно, мило и чуть с грустинкой. И уморительно сложил пухленьким полумесяцем нижнюю губку. Эриэн подалась вперёд и вверх, а он послушно наклонился. Она нежно обхватила поцелуем эту губку и лукаво спросила:
- А слабо просто так вместе поспать?
- Ну, Кристофер, конечно, красивенький… - Ромон, кажется, слегка расстроился.
- Да не в этом дело. Ты бесподобен, поверь мне. Просто… - она коснулась рукой его груди, подбирая подходящие слова, но оказалось, что подбирать не нужно. Ромон взял её за плечи, коснувшись лбом её лба и сказал:
- Конечно.
- Спасибо, - Эриэн обняла его, уткнувшись лицом в мягкую ткань футболки на груди, и подумала, что в мире, пожалуй, ещё не закончились простые, обыкновенные чудеса.
Возможно, одним из самых обширных во Вселенной мог бы быть Остров Забытых Снов. Кто и когда сможет запечатлеть то, что остаётся по ту сторону грани, преодоление которой накладывает неуловимое и непреклонное вето на память? Кажется, только что мир вокруг бурлил удивительными событиями, вихрился и летал вокруг полнозвучностью восприятия – и вот уже этот переход через едва ощутимый белый тамбур, после которого – пробуждение.
Когда Эриэн приоткрыла глаза, ей показалось, что в воздухе разливается горячий сладкий запах сахарной ваты. Потом эта иллюзия исчезла, и остался лишь тёплый уютный плен белых простыней да пропитывающие всё и вся вокруг совершенный комфорт, защищённость и непривычно детская ласковость. Сбросив в себя вязкую пелену дремоты, Эриэн поняла, что впечатление это исходит от теплоты тела лежавшего рядом Ромона.
Она пошевелилась, и он тут же проснулся.
- Ты прямо как мама, - сказала она ему.
Они оба лежали на животе, обняв свои подушки и повернув друг к другу головы.
- Я похож на твою маму?
- Нет. Я просто сейчас подумала, что с тобой временами – как с мамой. В общем смысле.
- Может, я лучше буду папой? Я всё-таки мужчина, - он смешно поморгал от попавшего в глаза лучика солнца, пробившегося из-под задёрнутых штор. Лучик успел, тем не менее, пробежаться по волосам Ромона, пересыпая их вспыхивающей медной золотистостью. Эриэн протянула руку и погладила его по встрёпанной причёске. В ответ он протянул правую руку и легко провел по её полуобнажённой спине два раза – как раз там, где когда-то, в одну из мятежных ночей, были крылья… А сейчас там были только бретельки и прохладная атласная ткань маечки от спального комплекта.
- Не знаю, как лучше объяснить, - задумчиво сказала она. – Ты, безусловно, мужчина. Но при этом как мама. По тому, какого спектра излучаемое тобой отношение и как оно преломляется в моём восприятии. А вот над Кристофером я часто подшучиваю, что он Женщина с большой буквы – но в то же время с недавних пор он несколько повзрослел, и всё чаще тянет назвать его папой. Это, конечно, не считая тех периодов, когда вы оба – сущие дети.
- Надо поработать над преодолением таких гендерных парадоксов, - пробормотал Ромон. Эриэн наградила его смешком и придвинулась поближе.
- Можно тебя спросить? – произнёс он через несколько секунд.
- Ага.
- А у меня кровь вкусная?
- Ты вообще аппетитный, - смеясь, сказала она. Ромон с интересом приподнялся. Она погладила его по плечу, утихомиривая. И ответила:
- В такие моменты вкус будто теряет всякую значимость, понимаешь? Просто тянет, как к источнику сил, энергии, жизни. Хорошо ещё, что мне не требуется кровь в таких количествах, как настоящим вампирам. Я уже думала: может, вакцина пробудила в организме отклики того состояния, когда я была обращена Бэтом? Ему ведь тоже один глоток требовался раз в несколько дней. Правда, он тогда был вегетарианцем…
- Как это?
- А по коровам специализировался.
- Хм. А это правда, что теперь я считаюсь твоим Супругом?
Вот тебе и всё. Он, оказывается, тоже читал все эти вампирские легенды и сказания. Эриэн слегка опешила, но так как сама ощущала эту истину – правда, не по крови, а в душе – то подтвердила:
- Да, правда. Есть такая тема, - и подумала, что про душевное Запечатление она ему как-нибудь потом объяснит. А сейчас пока так понятнее будет.
Ромон очень довольно улыбнулся ребячливой своей улыбкой, и Эриэн снова захотелось его поцеловать и вообще чуть ли не запеленать, прижав к себе. И это она ещё несколько минут назад называла его мамой? Странно, однако и эта правда уживалась в ней непостижимым образом. Тут Ромон повернулся набок и лёг, подперев щёку рукой. Волосы его рассыпались, закрыв правую сторону лба, а скользнувшие по лицу крылья света и тени отозвались в памяти такой знакомой пронзительно-светлой теплотой…
«… Пройдёт ещё целая, мучительно долгая, секунда, прежде чем его глаза встретятся с твоими. Но вот наконец увидел, замер на мгновение, узнал, улыбнулся. Тепло светло-карего взгляда с искорками азарта и непредсказуемости согрело с ног до головы, заставило закипеть кровь, вдохнуло тепло в холодные пальцы…
А когда ты в первый раз увидела его – настоящего – то ощутила сразу нечто невыразимо родное и милое. И смотрела сначала не на него, а внутрь куда-то, в его суть. Тогда, на короткий отрезок времени тебе было дано это: ты могла душою жить в нём, видеть его мир – и мир вокруг его глазами, быть с ним духовно единым целым. Боже, как тебе это удавалось? Но в те далёкие годы ничто не воспринималось особенно глубоко. Ты просто так жила.
… На улице ноябрь. Небо пасмурно, ветер тщетно пытается найти хоть один листик в строгих пустых кронах деревьев. Кое-где и снег лежит. Город печален, серые автомобили и люди-муравьи снуют по улицам. Но какое тебе дело до всего этого? В мире существует только Он, окружённый светлым ореолом твоей Любви к нему!...
Он шёл… Золотисто-коричневая поясная куртка (такого же цвета, как глаза и волосы), чуть расклешённые брюки, улыбчивые морщинки в уголках глаз, шелковистая причёска, доходящая сзади до середины шеи, красивые руки, фигура… Всё это сливается в одну стремительно летящую волну счастья, которая отдаётся в каждой клеточке тела нежным толчком – словом «люблю»…
Это случилось не сразу. На какое-то время мысли твои метнулись в сторону других событий, вещей, открытий. Но не случиться не могло. Зёрна первого впечатления были брошены, и однажды весной дали буйные всходы в твоём сердце. Ты помнишь? Он нравился тебе всё больше и больше, а однажды, в какой-то точке жизненного пути ты вдруг ощутила себя самой счастливой и самой несчастной на свете. Ты… тебе в необычайном приливе фантастических сил захотелось бежать навстречу горизонту через шквалы урагана и одновременно упасть на землю и разрыдаться так, чтобы сердце разорвалось, ибо не могло оно выносить такие страдания, тоску, боль и горечь.
Но ты любила. Это было важнее всего на свете. Это стало Жизнью, и ты уже не мыслила себя без него. Боже, как ты мечтала о нём, как стремилась к нему душой и телом, как летела на волнующих, обжигающих потоках любви… И, как глупый мотылёк о стекло, разбивалась, разбивалась тысячу раз, резала сердце осколками, осыпала душу ледяной кашей, билась и не могла пробиться сквозь стену собственного разума, который не позволял делать глупости и твердил одно, говоря о невозможности счастья «ввиду объективных причин». «Ты не должна об этом думать. Ты не можешь быть с ним вместе. Постарайся быть для него хорошим другом. Люби больше него самого его жену, потому что в ней он нашёл радость и счастье. А ты ведь хочешь, чтобы он был счастлив, не так ли? Ты же любишь. А любовь – это желание счастья близкому человеку…» Постепенно этим неумолимым приказам стал подчиняться и твой дух. Но невозможно было забыть. Забыть его – такого родного, милого, такого же творческого и сумасшедшего, как и ты сама, такого сильного, притягательного и неповторимого… нет… нет, это абсурд. Такого вообще не может быть.
За прошедшие годы твоё сердце проделало огромный путь. Ты втайне ото всех страдала, горела, мучилась, принимала безумные решения, тратила силы в бесконечном поиске… А сейчас вот просто стояла под сиротски озябшим ноябрьским небом – спокойная, повзрослевшая, принявшая реальность в её беспощадности и смирившаяся в ней, но – невыразимо счастливая оттого, что он есть на этом свете, оттого, что встретился, узнал, улыбнулся… Ты научилась жить с этой Любовью, выдерживать её силу.
Он подошёл, чуть наклонил голову, взял за плечи, легко коснулся твоего лба губами. И в это время по странному и счастливому совпадению из-за унылых непроглядных облаков выглянул и вмиг озарил всё вокруг луч солнца. Он рассеялся по всей улице, окутал её теплой, сверкающей золотой пеленой. И сквозь неё ты скорее чувствуешь, чем слышишь негромкий, глубокий приветливый голос: «Здравствуй, малыш…».
Да, так было когда-то. В эпоху первой любви по имени Лэйн Краун. Который сейчас будто бы проступил во всём существе Ромона и улыбнулся, тепло и ласково через века и пространства, через всю невозможность Запределья: «Ну вот, я и вернулся…».
продолжение следуетСтатистика:Добавлено Sovyonok — 22.07.2012, 16:14
]]>