Елизавету Геннадьевну Прокопец в роддом № 16 не привозили. Дима вышел на улицу и собрался было звонить Лизиной подруге, но понял, что номер ее телефона исчез вместе с мобильным.
– Два пять семь. Черт, два пять семь, – вслух сказал Дима.
Код не срабатывал. Наконец из подъезда вышла старушка, ойкнула, посмотрев на Диму. Дима отодвинул ее в сторону и ломанулся внутрь. Подошел к своей квартире и с изумлением уставился на новенькую железную дверь. На всякий случай ковырнул в скважине ключом. Ключ не подошел. Дверь, впрочем, открылась – изнутри. На лестничную клетку недружелюбно шагнула толстая лоснящаяся туша в тельняшке.
– Я вас слушаю, – мрачно сказала туша и угрожающе почесала шерсть на груди, под полосатой тканью. Дима аккуратно заглянул туше за спину, в дверной проем. Незнакомые обои с фиолетовыми ромбиками.
Только после того, как алкоголик Гриша заверил Диму, что год назад завязал, и попросил “ему не тыкать”; после того, как Дима безрезультатно сходил по всем известным ему адресам и столь же безрезультатно позвонил по всем известным телефонам, – только после этого Дима пришел в милицию и заявил, что у него пропала жена.
...
– Да какая у тебя, на .уй, жена? – монотонно повторил потный усатый мент.
– Где твоя регистрация? Кто тебя нанял расклеивать эти объявления? – Второй мент, лысый, с густыми черными бровями, аккуратно выложил перед Димой его паспорт с ростовской пропиской и знакомое “Вам не с кем поделиться проблемами? Вас посещают страшные фантазии? Вы не тот человек…”.
– Из-за тебя, сука, женщину изнасиловали! – взревел усатый и швырнул поверх объявления фотографию. На фотографии красовалась, вся в синяках и ушибах, дама, которая хотела воспитать дога.
...
Били долго, до вечера, но в итоге все-таки отпустили. Полуживой, Дима добрался до Курского вокзала и купил билет в Ростов-на-Дону.
...
– Ну вот и папа вернулся, – сказала Катя и сунула Диме в руки визжащий, дрыгающийся сверток. – А что так долго? Очередь была? И что у тебя с лицом?
Миттель равнодушно обнюхал Димину штанину. Сверток неожиданно замолчал. Маленькое красное лицо судорожно сморщилось, потом разгладилось, и на Диму без всякого выражения уставились воспаленные равнодушные глаза.
– А у нас – диатез, – сообщила Катя. – Ужинать будешь?
Ночью Дима долго ворочался на узкой кровати. С отвращением упирался лбом в чужое, с резким запахом чужого пота, Катино плечо. Наконец устроился, ровно задышал.
Во сне он увидел Лизу. Худую, длинноногую, грустную, бледную. В руках у нее был аккуратно завернутый в детское одеяльце игрушечный младенец. Неподвижный резиновый пупс с восковым лицом и красными кругляшами щек.
Она качала его на руках, быстро-быстро, со странным деревянным скрипом.
– Тебе надо петли смазать, – тоскливо, чуть не плача от нежности, говорил ей Дима.
Она не слышала. Она качала ребенка и все повторяла:
– Дима, возвращайся. Дима, приезжай.
...
конец
Статистика:Добавлено Falcon — 11.10.2009, 03:00
]]>
Но сквозь это свежее, неожиданное настоящее и сквозь счастливое ожидание – все время настырно маячило что-то; упрямо высовывалось из-за ожидающих своего часа погремушек и распашонок. Оно, это “что-то”, не то чтобы сильно мешало, но просто раздражало и порядком портило настроение. Точно невыполненное обещание, которое теперь уже и не вспомнишь, кому и когда давал. Точно мелкое, неважное дело, оставленное на потом, навечно незавершенное. Или обидные слова, на которые сразу не ответил и которые теперь раз за разом прокручиваешь в голове, подыскивая самый лучший, самый хлесткий ответ.
– Просто посмотреть. Мне нужно просто посмотреть. На этот город, Лиза, ты должна понять меня, успокойся, не плачь, ты же не хочешь повредить ребенку, я все равно вернусь, кого бы я там ни встретил, что бы ни увидел, Лиза…
Она говорила: сейчас нельзя этого делать. Она говорила: я не могу объяснить почему, просто нельзя ехать туда сейчас, это неправильно, это не по правилам. Она плакала и говорила: не надо, не надо, не надо. Будет очень плохо.
– Тебе сейчас положено капризничать. Но я все же поеду. Лиза, это как раз правильно – нужно же мне наконец избавиться от этого бреда! Я просто пойму, что никогда там не жил и никого там не знал. Все будет хорошо.
...
Все узнал сразу.
Без любви и без удивления, просто узнал. “Ростовчане всех стран – соединяйтесь!” – полоумный призыв на красно-синем плакате. Большая Садовая. Здание городской думы – гигантский кремовый торт, белый с салатовым. Кинотеатр “Киномакс” с решетками на окнах, похожий на районную поликлинику: здесь они с Катей смотрели вторую “Матрицу”.
Дима медленно подошел к своему дому, завернул за угол и остановился. Мать сидела на лавочке у подъезда. Вместе с Катей. Они о чем-то оживленно беседовали и смеялись, миттель остервенело носился вокруг. Они по очереди кидали ему палку.
Они действительно существовали. Они смеялись. Они не были в трауре, не обзванивали поминутно больницы и морги и не рыдали друг у друга на плече. Года еще не прошло с тех пор, как он пропал из их жизни, а они смеялись и играли с собакой. Мать выглядела даже несколько помолодевшей, подтянутой. Ничего общего с той одинокой больной старушкой, потерявшей сына, которая столько месяцев посещала Диму в ночных кошмарах, манила дрожащим пальцем, платочком протирала слезящиеся глаза. Катя совсем неприлично растолстела; под просторным бесформенным балахоном добродушно повиливал великанский зад.
Они его не видели. Дима немного потоптался на месте и сделал несколько нерешительных шагов в их сторону. И тут вдруг заметил еще кое-что.
Коляска. Синяя детская коляска, самая обычная; она стояла рядом с ними.
Катя тяжело поднялась со скамейки, вперевалочку подошла к коляске, вытащила оттуда большого, запеленатого в розово-голубое, младенца. Мать и миттель засуетились рядом.
Дима осторожно зашел за дерево и еще с минуту смотрел на них, счастливых, чужих, оттуда. Подходить ближе не стал: не хотелось приглядываться к лицам, слышать голоса, объяснять, требовать объяснений. Пусть в его новой памяти они останутся такими, как сейчас: похожими, страшно похожими, но не теми.
Дима отправил Лизе SMS (“privet! nikogo ne nashel, nichego ne vspomnil, tseluyu, edu domoy”) и не спеша побрел в сторону вокзала. По дороге зашел в зоопарк, посмотреть на своих любимых птиц.
Несколько бакланов грустно прохаживались туда-сюда, рассеянно ковырялись клювом в воде. Метрах в десяти от них стояли зачем-то огромные зеркала.
– Отойдите, не мешайте съемке! – Чья-то уверенная рука отодвинула Диму в сторону.
На Димино место встал плотный невысокий человек в очках, с микрофоном. Рядом пристроился второй, с камерой.
– Прекрасная птица баклан – гордость Ростовского зоопарка, – елейным голосом сообщил человек в очках. – Но беда в том, что в неволе от нее очень сложно получить потомство. Ведь бакланы размножаются только в колониях. Двадцать птиц – это не колония. Для колонии требуется хотя бы сто. Для того чтобы создать у бакланов ощущение большой колонии, руководство зоопарка установило для них зеркала. Будем надеяться, что благодаря этому прекрасная птица баклан в скором времени даст зоопарку потомство.
Диме стало жалко бакланов. Они явно чувствовали себя очень неуютно, затравленно озирались на мужичка с микрофоном и совсем не хотели давать потомство. На зеркала бакланы смотрели совершенно безразлично и, судя по всему, просто их не замечали. А может быть, отказывались считать собственные отражения соседями по колонии.
...
Как только поезд тронулся, зачирикал мобильный. Звонила подруга Лизы: совершенно замогильным голосом она сообщила, что у Лизы начались преждевременные роды и ее отвезли рожать в роддом № 16.
– Скажи ей, что я приезжаю завтра! – заорал Дима. – Завтра!
Связь прервалась. Он посидел немного в купе и поплелся в вагон-ресторан за сигаретами.
Дима зашел в тамбур, прислонился к стене и глубоко затянулся. В привычной тамбурной затхлости отчетливо чувствовался какой-то еще, совсем неуместный здесь запах.
Она стояла в тамбуре и курила. Рыжая девушка, та самая. Дима бросил недокуренную сигарету на пол.
– Ну, привет, – процедил сквозь зубы, по возможности угрожающе. – Давно не виделись.
Шумно шагнул к ней, вцепился рукой в рыжие патлы, прижал к зарешеченному окну:
– Ты какого черта тут делаешь?
– Я… тут работаю… на этом маршруте… пусти!
– Деньги отдавай, сука… и все остальное. – Дима налег сильнее.
– Денег уже нет, – не слишком испуганно ответила Рыжая. – А все остальное отдам! Только сначала пусти!
Дима ослабил хватку и отошел на шаг.
– Ребята-а-а! – истошно заорала Рыжая.
В тамбур оперативно ворвались двое смуглых крепышей; один галантно обнял ее за плечи, второй с ходу двинул Диме в нос. Поезд в этот момент качнуло, и Дима тяжело повалился на заплеванный бурый пол.
– Завтра я тебе все отдам! – весело засмеялась Рыжая, выскакивая из тамбура. Крепыши остались.
Дима размазал по подбородку кровь и стал, пыхтя, подниматься на ноги. Толстая резиновая подошва, с узором в елочку, на секунду мелькнула перед глазами и смачно впечаталась в лоб. Дима снова повалился на спину. Тот, что обнимал Рыжую, присел рядом с Димой на корточки, ловко извлек из его кармана мобильный. Потом сказал:
– Сиди тихо.
Дверь тамбура с грохотом захлопнулась. Дима еще с минуту посидел тихо и уполз в туалет смывать кровь.
...
продолжение следует
Статистика:Добавлено Falcon — 11.10.2009, 02:57
]]>
От новой одежды она забывала отпарывать ценники и ярлычки. Так и ходила неделями, пока Дима не сдирал их раздраженно сам.
Что его жена и тесть – не жулики, Дима понял уже после нескольких дней семейной жизни. Потом появились другие версии – оборотни, роботы, инопланетяне, – но тоже были отвергнуты.
Родственники отбрасывали совершенно нормальную, темно-серую тень. Дима был вынужден это признать: проверял много раз.
И, кажется, на их телах не было подходящих отверстий, куда можно было бы вставить ключик.
Но о чем они шептались, когда он был в другой комнате, Дима не знал.
Билет с “телефоном” Дима спрятал в машине. Почти каждый день, перед тем как идти домой, он вытаскивал его из бардачка и внимательно рассматривал. Сначала читал надпись “придурок”, несколько раз. Потом переворачивал обратной стороной и читал: “Поезд № 99/100 “Атаман Платонов”, 4 ноября, Москва – Ростов-на-Дону, отправление 18.45, прибытие 14.32, Лошадкин”. Это был его билет – обратный, тот, что исчез вместе с бумажником два месяца назад по дороге в Москву.
...
Накануне Нового года Геннадий Ильич доказал свою целиком и полностью земную природу. Он умер. Продемонстрировав чисто человеческую уязвимость и беспомощность.
Он умер как раз по дороге к ним. Чтобы немного срезать, Геннадий Ильич пробирался под окнами. Острый ледяной сталактит провисел, присосавшись к крыше, больше месяца и уже много раз начинал таять, сочась ледяными каплями, и много раз застывал вновь – пока наконец не дождался именно этой оттепели и именно этого прохожего. Чтобы проломить ему череп и полностью растаять уже там, внутри, в остатках человеческого тепла.
Лиза плакала тяжело, много дней, много ночей, и мелко-мелко дрожала, засыпая, и стонала во сне. Она еще больше похудела, лицо опухло, лак осыпался с ногтей неаккуратными ломтиками. Ее одежда и волосы пахли теперь сигаретным дымом. Она иногда забывала мыть голову. И больше не мазала кремом лицо.
Как-то ночью Дима обнял ее. В первый раз. Она посмотрела на него немного испуганно, но через секунду придвинулась, ткнулась ему в грудь мокрым горячим ртом и перестала дрожать.
По утрам Дима стал сам гулять с Глашей: Лиза не могла проснуться.
Потом возвращался, обнимал ее, сонную, почти родную, гладил по голове, целовал красные измученные глаза. Иногда она улыбалась сквозь сон.
Однажды утром она посмотрела на него, как-то затравленно и тоскливо, и сказала:
– Сделай мне ребенка. Пожалуйста, сделай мне ребенка.
У нее было немного опухшее от сна лицо. Тоже какое-то детское.
Дима почувствовал, что у него странно дрожат руки. Он расстегнул рубашку и глупо сказал:
– Сейчас, сейчас сделаю.
...
Статистика:Добавлено Falcon — 11.10.2009, 02:54
]]>
Дама шумно дышала в трубку и жаловалась на дога. Она говорила, что дог дурно воспитан.
Во-первых, он прыгает на людей. Во-вторых, не любит ходить рядом. Вообще не любит ходить, а предпочитает бегать трусцой, волоча ее за собой. Кроме того, он рычит и скалится, если кто-то подходит к его миске ближе чем на метр.
– А в каких условиях содержится собака? – спросил Дима.
Дог жил в однокомнатной хрущевской квартире, на пятом этаже, вдвоем с дамой.
– Все ясно, – сказал Дима. – Я зайду к вам завтра в три, немного позанимаемся дома, а потом пойдем на площадку.
Ровно в три Дима пришел по указанному адресу и нажал на кнопку звонка. Что-то тяжелое гулко ударилось о дверь изнутри. Утробно заурчало и снова ударилось.
– Арнольд, пропусти мамочку к двери, – нерешительно пискнули из квартиры, – дай мамочка откроет, это дядя репетитор к тебе пришел.
Дима мрачно сплюнул на зеленый кафель. Дверь наконец открылась. Арнольд сидел у входа, морщил нос и рычал.
Дима решительно шагнул вперед. Дог напрягся и явно приготовился прыгнуть. Неожиданно Дима почувствовал, что ему стало страшно. Просто страшно.
Какая-то тупая усталость, темная, вязкая тоска навалилась на Диму, обволокла со всех сторон, придавила к полу.
– Извините, ошибся дверью, – тихо сказал он и поволок онемевшие ноги к лестнице. Медленно, отдыхая на каждой ступеньке, поплелся вниз.
Арнольд чинно выбрался на лестничную площадку, рыкнул для порядка, чтобы закрепить за собой победу, и свесил любопытную морду между перил.
– Арнольдушка, иди скорее к мамочке, – услышал Дима уже с первого этажа.
Вечером того же дня Дима нашел работу.
Она продлилась чуть меньше недели.
На автобусной остановке Дима прочитал объявление: “Требуются расклейщики объявлений”. Позвонил по указанному телефону, пришел по указанному адресу. Пожилая волосатая барышня выдала ему огромную кипу объявлений, которые гласили: “Требуются расклейщики объявлений” – и тюбик с клеем. За каждые пятьдесят развешанных объявлений она обещала выплачивать четыреста рублей. Несколько дней Дима колесил на автобусах и троллейбусах по улицам города, выскакивал на каждой остановке и развешивал, развешивал, развешивал. Испоганив двести остановок, пришел за деньгами. Волосатая молча выдала восемь тысяч рублей и новую пачку объявлений с точно таким же текстом.
– А какие объявления вы собираетесь развешивать, когда наберете нужное количество “расклейщиков”? – поинтересовался Дима.
Барышня непонимающе уставилась на него.
– Вот эти, – ткнула пальцем в Димину пачку.
Диме стало не по себе. Он отнес домой восемь тысяч, но снова идти к волосатой отказался категорически.
– Тебе-то какая разница, что у них за объявления? – удивилась Лиза. – Платят нормально.
– В вашем городе что, все сумасшедшие? – заорал Дима.
– Чья бы корова мычала, – недобро улыбнулась жена.
...
Знакомство с мамой подействовало на Диму угнетающе. Мама оказалась мрачным неразговорчивым бегемотом в зеленой кофте с рюшами и пышным синтетическим сооружением на голове. С Димой она, кажется, была знакома не лучше, чем он с ней, спрашивала его, “как он устроился”, и называла “Димитрий”. На Лизу смотрела с нескрываемым отвращением.
Дима периодически переходил на “вы”, с тоской вспоминал свою настоящую, родную мать из выдуманного прошлого и испытал почти счастье, когда гостья наконец решительно измазала губы красным и ушла.
– На самом деле, вы уже несколько лет с матерью в ссоре, – объяснила потом Лиза. – Почти не общаетесь. Она не хотела, чтобы ты на мне женился. Но ты уперся… Когда-то ты говорил, что без меня жить не сможешь… А помнишь, как ты сказал…
Дима ретировался в ванную. Подошел к зеркалу и состроил гримасу.
– …как никого никогда не любил, – всхлипывала Лиза из кухни.
Высунул язык, свернул его в трубочку, вытаращил глаза.
– …а потом говорил, что ни с кем тебе не было так тепло…
Сморщил нос, надул щеки.
– …так светло…
Широко заулыбался и покрутил пальцем у виска.
– …но ты сказал ей: “Мама, не лезь, это мое личное дело…”
Дима вышел из ванной.
– Ну хорошо, а друзья у меня есть?
– Ну есть, – как-то неохотно призналась Лиза. – Один.
В тот же день друга привели на очную ставку. Это был алкоголик Гриша из соседнего дома, ничем не примечательный, но симпатичный и легкий в общении. Дима стал выпивать с ним по субботам.
...
– Выжимай сцепление. Первая передача. Чуть-чуть газа – да не дави ты так, чего она у тебя ревет? Вот… Теперь пла-авненько отпускаешь сцепление…
Машина запрыгала на месте, истерически забилась в конвульсиях и в очередной раз заглохла.
Геннадий Ильич вытер со лба пот.
– Слишком резко бросил сцепление. Еще раз давай. Да заведи ты ее сначала, .б-т…
Через неделю “восьмерка” стала немного покладистее. Через месяц полностью покорилась.
На Садово-Самотечной подсел Пассажир, Отправляющий SMS. На проспекте Мира – Женщина, Обиженная Жизнью (резкий хлопок дверью, губы поджаты, суровый и отрешенный взгляд в окно, гробовое молчание). От ВДНХ до Нижней Масловки Дима вез Очень Нервную Женщину (“Закройте окно. Выключите печку. Перестраивайтесь в левый ряд. На третьем отсюда светофоре налево. Уже пора перестраиваться в левый ряд. На втором светофоре налево. Нам нужно в левый ряд, понимаете?! Аккуратно, там сзади машина. Левее. На следующем светофоре – налево. Сейчас – налево! Ой, там бабушка дорогу переходит! Осторожно, вы чуть в него не въехали! Так, тут то ли направо, то ли налево…”).
На Нижней Масловке проголосовала еще одна. По виду – тоже Нервная. По крайней мере при ней был огромный пакет из жесткого полиэтилена, в котором лежало еще пять-шесть пакетов, и Дима, поежившись, представил, как она с мучительным шуршанием будет все это туда-сюда перекладывать на протяжении поездки.
Дима не любил свою работу. И пассажиров тоже не любил.
– На Курский вокзал.
– Скока? – привычно поинтересовался Дима, покосившись на пакет.
– Сто? – нерешительно предположила Нервная.
Дима окинул ее мрачным взглядом и сделал вид, что трогается.
– Сто пятьдесят?
Дима слегка надавил на газ.
– Двести? – продолжала гадать девушка.
Дима снял ногу с газа и молча уставился на нее. Симпатичная, рыжее каре, светло-карие смеющиеся глаза. Просто ради эксперимента сказал:
– За двести пятьдесят повезу.
– Хорошо, – покладисто согласилась Рыжая.
Она поставила пакет на пол и сидела совершенно спокойно. Смотрела в окно. От нее пахло какими-то пряными дорогими духами, чуть сильнее, чем нужно, но все равно приятно. И как-то очень знакомо.
Дима принципиально не разговаривал с пассажирами ни о чем, кроме денег и маршрута.
– Встречаешь кого-то? Или уезжаешь? – зачем-то спросил, уже подъезжая к вокзалу. Немного более фамильярно, чем собирался.
– Уезжаю. Домой, в Ростов-на-Дону.
Дима вцепился в руль и затормозил в нескольких сантиметрах от ехавшей впереди “Волги”.
– Приехали, – выдохнул он, – денег не надо.
– Правда? – счастливо улыбнулась Рыжая и вдруг обняла Диму, прижалась всем телом, обдав своим пронзительным, сладким запахом. – А вы приезжайте к нам, в Ростов-на-Дону!
– Может, телефончик? – Получилось какое-то сдавленное кряканье.
– Конечно! Ручка есть?
– Ручка есть. Но нет бумажки… – испуганно сообщил Дима.
– Да ничего, давайте ручку, я вам на обратной стороне билета напишу.
– Билета? – тупо повторил Дима. – А как же вы доедете? До Ростова-то, на-Дону?
– Да этому билету уже месяца два, – снова улыбнулась Рыжая.
Быстро нацарапала номер, аккуратно свернула билет вчетверо и просунула его в Димину влажную пятерню. На пару секунд задержала свою руку на его руке. Потом наклонилась прямо к его уху; рыжая прядь щекотно скользнула по Диминой щеке:
– Приезжайте, не пожалеете.
– А что, и приеду! – неуклюже подмигнул ей Дима на прощание.
Еще с полчаса поколесил по городу, но клев закончился. Дима двинулся в сторону дома, к “Аэропорту”, метр за метром протискиваясь вперед по парализованной Ленинградке, привычно мучая ногой сцепление. В машине стойко воняло бензином, сухим горелым ветерком из обогревателя и едва ощутимо – сладкими духами Рыжей.
А что? Он вернется на Курский, поставит где-нибудь машину, купит билет на ближайший же поезд и махнет в Ростов-на-Дону. Прямо сейчас. На уик-энд. Почему бы нет? Жене позвонит, наплетет чего-нибудь.
– …верхняя полка. Отправление в 18.45, прибытие в 14.32, –совершенно убитым голосом сообщила кассирша. – Берете?
– Беру.
Сердце оглушительно стучало в ушах, частыми счастливыми судорогами толкалось в горле, нетерпеливо подергивало за кончики пальцев. Дима рывком закатал рукав, чтобы взглянуть на часы, неловко толкнул кого-то в очереди.
Часов на руке не было. Денег тоже: кошелек бесследно исчез из внутреннего кармана куртки. И ручка. Чуть не плача, Дима развернул билет с телефоном Рыжей: “123456. Придурок”.
– Мужчина, вы берете билет? – взвыла кассирша.
Дима молча отошел от кассы.
...
продолжение следует
Статистика:Добавлено Falcon — 06.10.2009, 19:41
]]>
La Hire писал(а):А хотите увидеть отнюдь не начинающих, у которых не вышло ни одной книжки? И таких сотни, если не тысячи. А все дело в том, что они не пишут матом и сленгом и не используют натурализм
Возможно! А возможно они пишут примерно в стиле, тщательно анализируемом в теме "Образ Настоящей Героини" (практика)
Статистика:Добавлено Falcon — 05.10.2009, 21:49
]]>
Falcon писал(а):Но! До её уровня большинству аборигенов, пробующих себя в литературе, ещё расти и расти.
Это да...
Статистика:Добавлено Локсли — 29.09.2009, 14:32
]]>
Falcon писал(а):Да, Анна тоже начинающий писатель. У неё пока вышли только 2 маленькие книжки.
А хотите увидеть отнюдь не начинающих, у которых не вышло ни одной книжки? И таких сотни, если не тысячи. А все дело в том, что они не пишут матом и сленгом и не используют натурализм.
Статистика:Добавлено La Hire — 29.09.2009, 14:03
]]>
Алиса писал(а):Не понимаю, почему сей текст находится в "мастер-классе".
Объясняю.
1. Данный текст находится здесь, как "ближайший ориентир" для начинающих писателей-форумчан.
Да, Анна тоже начинающий писатель. У неё пока вышли только 2 маленькие книжки. Но! До её уровня большинству аборигенов, пробующих себя в литературе, ещё расти и расти.
2. Лично мне, понравилось!
Статистика:Добавлено Falcon — 27.09.2009, 13:56
]]>
Впрочем, не могу не согласиться, что чем-то цепляет. И это самое страшное, когда тянет читать совершенно непривлекательный текст, когда интересно, чем история закончится, а когда она заканчивается, становится жаль бездарно потраченного времени.
Статистика:Добавлено Алиса — 27.09.2009, 09:30
]]>
– На чем это я… Да, так я тебе ее и раньше давал! Мне она все равно уже ни к чему. Спина болит, шея болит, ноги болят, – снова загудел Геннадий Ильич, – так что бери и води.
– Я не умею, – упрямо повторил Дима.
– Умеешь, Дим, умеешь. Ты просто сядь и попробуй, сразу все вспомнишь. Да и вообще…
Неделю назад они заявили, что Дима никогда не был собачьим инструктором, что автомобили – его единственная страсть и что до того, как у Димы отшибло память, он каждый день “бомбил” – только тем и зарабатывал.
Дима не поверил. Хотя к тому времени уже поверил почти во все. К тому времени ему уже продемонстрировали белый альбомчик с розочками, напичканный семейными фотографиями (Лиза в детстве – блеклая невыразительная кукла с бантом; Дима в детстве – чужой пухлый мальчик с чужой пухлой мамой; свадьба: Дима с Лизой обмениваются кольцами, танцуют, целуются, пьют, смеются). Он уже просмотрел две видеокассеты, со свадьбой опять же. В ящике стола он уже наткнулся на матовую фотографию формата А4: на ней был он – именно он, никаких сомнений – с дебильной самодовольной улыбкой, за рулем полуубитой зеленой “восьмерки”.
Димин тесть, Геннадий Ильич, был больным человеком. У него имелся один лишний позвонок – маленькое дополнение к копчику, скромный несостоявшийся хвостик, который очень мешал ему жить и из-за которого часто ныла спина. Кроме того, у него было какое-то заболевание суставов: пальцы на руках и ногах гуттаперчево гнулись во всех направлениях. Зато в шейных позвонках – отложение солей. Чтобы разминать затекшую шею, тестю нужно было время от времени делать упражнения – медленно крутить головой из стороны в сторону, добиваясь множественного треска. В те двадцать секунд, которые требовались на упражнение, где-то в мозгу тестя срабатывал загадочный механизм, и Геннадий Ильич автоматически выключался. Поворачивая голову, он не мог говорить, не слышал, что говорят ему, судя по всему, ничего не видел и вряд ли дышал.
Боли в спине и частые “выключения” неоднократно провоцировали аварийные ситуации на дорогах, так что однажды Геннадий Ильич, с тяжелым сердцем, со стонами и причитаниями, выбрался из теплого жужжащего нутра своей “восьмерки” навсегда.
Дальше, по официальной версии, машина перешла к Диме, и Дима был от этого счастлив безмерно. Вот в это-то Дима и не поверил. Он не любил машины. Он любил собак. Собаки любили его. Собаки были последним бастионом, и Дима не собирался сдавать его без боя.
– Ты очень любишь машины, – убежденно сказал Геннадий Ильич.
– Да плевал я на них, – неуверенно парировал Дима.
– Ты их очень любишь. Ну, ты только представь себе: “Ауди А4”, – тесть мечтательно причмокнул, – нет, лучше “Субару Легэси Аутбэк”. Полный привод. Трехлитровый, шестицилиндровый, двадцатичетырехклапанный двигатель… Мощность – сто пятьдесят четыре лошадиные силы…
– Ну представил, – мрачно сказал Дима.
– И что, ты разве не хотел бы иметь такую тачку?
– Да на фига она мне? – злобно огрызнулся Дима. – Я лучше буду собак дрессировать.
– Ну-ну, дрессируй… с-собак…
Тесть укоризненно покачал головой, под воротничком что-то хрястнуло. Геннадий Ильич напрягся и остекленел.
***
Сомнительными семейными вечерами, муторными бессонными ночами Дима, сладко поеживаясь, раз за разом прокручивал в голове идеальный сценарий визита к психиатру. Он расскажет врачу дикую свою историю, тот слегка – не сочувственно, а, скорее, просто по-дружески, по-мужски – похлопает его по плечу и скажет: “Не волнуйтесь, Лошадкин, это совершенно нормально. Со всеми случается. Вот и я, например, много лет думал, что я американский летчик-испытатель… ан нет. Оказалось, я даже английского не знаю… Так что не берите в голову – просто больше дышите свежим воздухом, не перенапрягайтесь…”
К врачу Дима так и не пошел – в дурдом как-то совсем не хотелось. Лиза с этим решением согласилась подозрительно легко: “Конечно, не ходи, само пройдет”.
Однажды Дима прочитал на автобусной остановке объявление (“Вам не с кем поделиться проблемами? Вас посещают страшные фантазии? Вы не тот человек, за которого вас принимают?”) и оторвал прилагавшийся “телефон доверия”. Позвонил.
– Ну, расскажи, что с тобой? Поделись со мной, – произнесло усталое женское контральто.
– Я всю жизнь прожил в Ростове-на-Дону…
– О, какой красивый город! – без энтузиазма отозвалось контральто.
– Я совершенно не хотел жениться…
– Конечно, зачем жениться? Можно и так развлечься, – оживилось контральто.
– Да нет, вы не понимаете, оказалось, что я женат…
– Это совершенно не важно, котик. Любые твои фантазии, – интимно булькнуло контральто, – ВСЕ, что ты хочешь. Анонимность гарантируется. Если хочешь, ты можешь меня изнасиловать. Мы договоримся, где ты меня подкараулишь…
Дима повесил трубку.
...
продолжение следует
Статистика:Добавлено Falcon — 25.09.2009, 23:49
]]>