Светлой памяти Рэя Брэдбери, пока он ещё жив

— Папа! Что это за копейка?
— Где, какая копейка? — не сразу сообразил Геннадий, уставившись в монитор сетевого терминала.
— Да вот же. — Сын Геннадия, ученик первого класса по имени Слава, протянул почерневшую медную монету.
Геннадий взял её. Она не была похожа на копейки, которые каждый день он привык видеть — те были из белого металла. А эта из медного сплава. Он перевернул её и увидел на оборотной стороне символ в виде глобуса и четыре буквы: «СССР».
— Ты где это взял? — спросил Геннадий.
Слава не хотел отвечать.
— Нашёл, — пробурчал он.
— Где нашёл? Я тебе сто раз говорил, чтобы ты не ходил в тот дом играть! Ты что, не понимаешь, тебя же убить могли!
Недалеко от двора, в котором жил Геннадий, начинался квартал старых домов. Их ещё не успели снести, и уже четыре года они стояли, почерневшие от копоти. Вышло постановление, и людей оттуда выселили. Каждую вещь придирчиво осматривали бойцы «Феникса», кое-что оставляли людям, остальное забирали и бросали в квартирах. Когда всё было закончено, дома облили бензином и подожгли. На снос же пока не хватило денег в городском бюджете. Вокруг домов поставили колючую проволоку и вооружённую охрану.
— Разве ты не знаешь, что туда запрещено ходить?
— А вдруг там прятались враги, и никто об этом не знал? — доверчиво спросил Слава.
Геннадий усмехнулся. В школах теперь с первых дней рассказывают, что у России есть враги, которые только и хотят уничтожить русский дух и вытоптать всё русское. Есть враги, которые живут за границей, а есть и такие, которые живут в самой России, и притворяются настоящими русскими. Самые большие враги России — люди с Кавказа, а ещё большие враги — славяне, у которых языки похожи на русский, но сами они ужасно вредные и кровожадные люди. Где они соби-раются, никто пока не знал. Но Слава решил, что лучшего места для тайного логова врагов, чем заброшенные дома, не найти.
— Вот мы с Пашкой и решили найти их там и обезвредить.
— Чем же ты хотел врагов обезвреживать? — усмехнулся Геннадий.
Вместо ответа Слава показал складной нож с шестью лезвиями.
— Это я там тоже нашёл, — сказал он. — Скажи, а октябрь бывает каждый год?
— Что за странный вопрос, — удивился Геннадий. — Конечно, каждый. А почему ты об этом спросил?
— А вот.
Слава показал надпись на корпусе складного ножа: «60 лет Октября».
— Ты с ума сошёл, — сказал Геннадий. — Такого никому показывать нельзя. Дай мне, я его выброшу.
— Папа, не надо! — взмолился сын. — Почему его нельзя показывать?
— Из-за того, что тут написано.
«Да, — подумал Геннадий, — трудно ему будет рассказать. Сам ведь плохо знаю».
Он начал ему рассказывать:
— Понимаешь, раньше люди в России жили при царе… В октябре семнадцатого года — тысяча девятьсот семнадцатого — власть захватили большевики. Они утопили Россию в крови. Хуже всех большевиков был Сталин…
Глаза у Славы округлились.
— Хуже всех? — спросил он. — Но ведь нам говорили, что он выиграл две войны. И что он казнил всех большевиков.
— Так… — Геннадий задумался. С привычной для него картиной мира это не совпадало. Значит, нужно было проверить по книгам. — Дай твой учебник, — сказал он.
Слава достал из кармана электронный учебник — небольшое плоское устройство. Геннадий взял его и включил. На дисплее появилась надпись:
«Программное обеспечение вашего устройства устарело. Просьба произвести обновление в пятидневный срок в соответствии со статьёй 12.4 закона от 15 августа 2026 г. Нарушение преследуется по закону.»
Геннадий выключил бесполезный учебник и отдал сыну. Тот ушёл в угол комнаты, а Геннадий вернулся к терминалу и стал искать, как же преподают школьникам историю России.
Электронные учебники вытеснили обычные книги полностью ещё в десятые годы. Владельцы крупных монополий решили, что печатный текст нарушает авторские права, потому что за каждое его прочтение нельзя взимать деньги. Тогда были введены электронные книги, которые не имели своей памяти, зато обращались к единому банку данных через спутниковую связь. Каждый раз за прочтение со счёта читателя снимались деньги. На школьные учебники плата не распространялась. Теперь каждая написанная книга существовала как бы в одном экземпляре. И этот экземпляр запросто можно было исправлять. Причём до бесконечности.
На странице Министерства народного просвещения Геннадий нашёл текст из учебника истории, который подлежал загрузке в устройства учеников. И очень сильно удивился.
…Среди коммунистов не было ни одного русского. Они убили царя и уничтожили все церкви, потому что ненавидели Русь. Поэтому русские восстали них и разгромили красную нечисть в гражданской войне. Во главе победителей стоял Сталин, который стал первым президентом России. Он превратил её в могучую сверхдержаву, которая сумела победить в тяжелейшей войне озверевших от зависти немецких национал-социалистов и их заокеанских покровителей, создать своё ядерное оружие и первой запустить человека в космос.
Но коммунисты не сдавались. Они насылали на Сталина врачей-вредителей, подпольно переписывали вредные книги и сеяли свои антирусские идеи, прикидываясь «братскими народами». Тайные коммунисты засели в правительстве: сначала Хрущёв, за ним Андропов, а потом у власти оказался коммунист Горбачёв, который окончательно развалил великую Россию. В 1991 году начался самый кровавый коммунистический шабаш. А нынешнее правительство окончательно очистило страну от красных с их богомерзкими лозунгами равенства и братства. Теперь Россия — только для русских.
Геннадий схватился за голову.
— Папа, — сказал Слава, рассматривая всё ту же копейку. — А что такое СССР?
— Как сказать… — Геннадий задумался. — Это расшифровывается: Свободная суверенная… хм. Или Союзная?
Геннадий напрягал все извилины мозга, но никак не мог вспомнить значения букв «С». Одно он знал наверняка: «Р» в аббревиатуре «СССР» обязательно должно означать «Россия».

Ночь проводила светотени
За горизонтовый прогиб,
Влила в пространство сон весенний
И сладко-терпкий запах лип.

Подчинено неслышной власти,
Молчит заката торжество
И под наплывом темной масти
Уводит знаки в хоровод.

От постижения не скрыться,
Сейчас и вечно суть нова.
Всё было, и всё повторится:
Желанья, мысли и слова.

И в повторении желаний
Ночь неизменно правит бал,
Безмолвно истину рождая
На перекрестье двух начал.

Зыбь тонкая с рассветом никнет.
Но так бессильна яви ложь,
Лишь плен зрачков твоих окликнет
По имени всё ту же ночь…

ТАЙНА

Пропасть и небо.
Солнце и тишь.
- Вечность, о, где ты?
- Там, где стоишь.

Это не сари,
Это не страх.
Тайну не дарят
У всех на глазах.

Тихая поступь -
В самую суть.
Легкий, как воздух,
Светится путь…

О ЛЮБВИ

Там, где сливаются стихии,
Где ветер превращен в каскад
Огней, летящих в вихревые
Потоки волн, где звездопад,

Где растворяются минуты -
Дыша свободней и тесней,
Жизнь вспыхивает новым утром
Под парусами кораблей.

Изранена, неопалима,
Оправдана собой сама,
С восходом обретает имя,
С закатом – чародейский знак;

Взметнувшись в небо на излете
Времен и пульса, дел и снов
И не нуждаясь в переводе,
Вселенную творит любовь.

в ночь с 24 на 25 июля 2010 года

* * * * *

Летним утром, словно бы предназначенном для радости и покоя, Эриэн и Вероника сидели на открытой веранде в кафе. В кои-то веки случилось так, что и у Эриэн был выходной, и Веро никуда не спешила: её благоверный Алексей Марьюшкин с утра заявил, что женщине тоже нужно иногда отдыхать, забрал детей и укатил с ними на прогулку по заповеднику – смотреть зубров. Кристофер же ещё накануне улетел в свою Леандру, где намечался фестиваль эстрадных исполнителей комбинированного жанра. Сам Кристофер в конкурсе не участвовал, так как добился в своей профессии уже всего, чего только можно было добиться, но был приглашен по внеконкурсной линии – в качестве почетного гостя и одного из членов жюри. Правда, Эриэн подозревала, что у Кира там намечалось ещё какое-то – секретное – мероприятие, но она решила не допытываться: со временем и так всё станет ясно.

- Скучаешь? – спросила Вероника.
- Конечно. Когда становится ясно, что ты – это в общем-то не ты – в отдельности – а только одна вторая часть от чего-то целостного, единого и неделимого, как не скучать? Впрочем, ты же знаешь.
- Ну, Лешка у меня больше в ВИГе пропадает, а с детьми только успевай… Знаешь, Риш, я так недосыпаю, ужас. Особенно когда Ника родилась. Иногда говорю Лешке: всё, как хочешь, я с утра спать буду…
- Да знаю, – улыбнулась Эриэн. – Он тогда Вика отдает на попечение Коленьки Карцева, а с Никой поочередно нянчится весь наш отдел.
Вероника смешливо-виновато шмыгнула носиком и отпила кофе. Потом всё же не сдержала любопытства:
- А вы? Когда уж продолжение рода-то будет, “вечные” вы наши? Вроде уж и помирились давно, и снова вместе…
- У детей не должно быть детей, – отшутилась Эриэн. – Мы сами дети друг для друга.
– Ой, да ладно уж, ладно… – Нет, ну конечно, будет продолжение, – успокоила её Эриэн. – Всему своё время.
- А кого хотите? – Вероника всегда умела блестяще демонстрировать знание списка житейских вопросов.
- Ну а ты как думаешь? По логике? Кристофер – дочку, конечно. Уже и имя придумал. А я – сына.
- Ага, значит, тоже двое, как у нас. Если что, в няни зови: опыт есть.
- Спасибо… – тут в сумке у Эриэн требовательно разразился арией Фантома коммуникатор.
Это был, конечно, Кристофер, страждущий излиться впечатлениями от фестиваля. Голос у него, правда, был слегка вредноватый – в последнее время он обижался, что Эриэн, раздираемая всевозможными делами и хлопотами, уделяет ему недостаточно внимания. За это Эриэн удостаивалась благожелательных эпитетов жестокой, равнодушной, не желающей ничему учиться у жизни и других любящих слов. На сей раз Эриэн пришлось выслушать восторги Кира по поводу нового женского танцевального дуэта.
- Ты не представляешь, какие они изящные, пластичные, эстетичные, красивые! Одна – голубоглазая блондинка, Дженни – такая юная, а уже артистка! А рыженькая Сюзи так вообще обалдеть! На фоне природы особенно эффектно смотрятся…
- Заблудились как-то в лесу две юные девушки – Дженни и Сюзи, – насмешливо-спокойно сказала Эриэн. – Получилось трио “Винтагра”. Это к вопросу о постоянстве математических законов…
- Наглая, нахальная девчонка!!
Эриэн чмокнула губами воздух и отключилась. Потом не выдержала и рассмеялась. Вероника, с ласковым пониманием наблюдавшая за этой сценой, шутливо вздохнула, а потом, посерьезнев, проговорила:
- Риш, я давно хотела спросить: а почему у тебя в комнате нет фотографий Кристофера? Обычно у всех пар есть фото друг друга…
Эриэн полуудивленно-полузадумчиво, словно отвлекшись от чего-то, посмотрела на подругу – и сквозь неё.
- Как это нет? Есть, конечно. Просто они по стенам не развешаны, в рамках повсюду не стоят…
- Но почему? Вот соскучилась – и посмотреть.
- Ага. Я посмотрю на фотографию, Кристофера на другом краю Галактики накроет волной резонанса, а где-нибудь поблизости него или меня образуется очередной ураган. Или пожар вспыхнет. Такое не всегда бывает, конечно, но когда не знаешь заранее, а планируется важное мероприятие – да тот же фестиваль – лучше не рисковать.
- Да что уж это…
- Игра в рулетку, вот что, – Эриэн облокотилась о стол, взгляд её стал серьезно- печальным. – Пока мы не научились управлять энергией, ключом к освобождению которой являемся, душа так и будет не на месте. Вероника не знала, чем помочь, и лишь сочувствующе кивнула.

* * * * *

Мягкая полупрозрачная невесомость солнечных лучей растворилась в дымке зеленоватого света, струящегося в лесной чаще. И получился зеленый шатер, подсвеченный ровно настолько, чтобы уютно было биться двум сердцам, обретшим здесь своё пристанище. … Зачем они забрались в этот малинник? Неизвестно. Бэт малины не ел, как и всей остальной человеческой пищи. Но даже если бы и ел, поживиться здесь было почти нечем: малинная пора уже сошла на нет, и лишь на верхних ветвях кустов кое-где виднелись полувысохшие мелкие ягодки, не прельщавшие даже Лину, которая в обычное время любила есть малину с куста. Но сейчас и ей не пришла бы в голову мысль о еде. Порой казалось, что за чертой, отделявшей Затерянную Долину от владений Бэта, не только останавливается время, но и остается всё привычное, в том числе потребность в пище. Или не остается совсем, но значительно угасает. Всё дышало любовью, мир был невыразимо прекрасным и ласковым, будто бы умытым и раскрашенным специально для такого случая, чтобы любили друг друга двое; и всё, вместе с тем, было естественным и чарующим так, как это может быть только на природе; и что самое восхитительное – ни-ко-го не было здесь больше, кроме двоих! … Собственно, чащей это было только с одной стороны. Кусты переходили из леса в небольшой луг. Когда-то здесь, очевидно, был сад, затем деревья повырубали, чтобы очистить место для приусадебного участка, но и это забросили. И теперь луг был расчерчен неровными посадками кустарников, а местами попадались одиночные деревья – чаще всего яблони и вишни. Как и все влюбленные, Бэт и Лина вели себя странно с точки зрения стороннего наблюдателя (если бы он тут был). Они то болтали о мелочах, то принимались обсуждать строение Вселенной и проблемы Перехода, то начинали дурачиться, а то просто сидели где-нибудь над обрывом и смотрели вдаль… Это не считая полетов и всяких чудес вроде объемных призрачных картин над озером. А теперь вот малинник. Что проку в малиннике? Но сияло с радостного неба солнце, уже собиравшееся уступить место бледноватой и загадочной, как привидение луне, и от этого солнечный свет был не изнуряюще-палящим, а спокойно-умиротворенным, согревающим и заботливым даже. Напоенный запахами трав, листьев, цветов, земли воздух вливался не только в легкие, а будто бы в само сознание, раздвигая горизонт восприятия и даря чувство свободы – свободы – свободы посреди парящей гармонии… Бэт остановился на границе леса и посмотрел на Лину. Она подошла вплотную, обняла его, просунув руки под сложенные крылья, вдохнула легко и глубоко и безмятежно спросила:
- Дальше не пойдем?
- Почему? Пойдем, – незадачливо отозвался он, прижимая её к себе. – Это в сторону людей мне лучше не соваться. А сюда можно. Да-же нужно, – закончил он нараспев и качнулся вперед, увлекая девушку за собой. Солнце уже почти коснулось кромки горизонта, и от этого верхушки кустарниковых рядов казались кипящими уютной золотистостью.

* * * * *

Кристофер спускался к воротам набережной по широким квадратным светло-серым ступеням. Справа раскинулась необъятная громада моря, слева и в отдалении шумели деревья, и неумолимо подступающий вечер словно пропитывал их густую листву темной вуалью полумрака. Кир остановился и посмотрел на спокойные кроны. В сердце незаметно закралось предчувствие тревоги. Ещё не сама тревога. Захотелось продолжить спуск по светлым каменным плитам к витым железным воротам, окинуть взглядом просторную приветливую набережную и пойти в гостиницу, где за простым досугом удастся скоротать ещё одну ночь в разлуке… Но… С тех пор, как восстановился резонанс, нередко случалось, что все рассудочные доводы и благоразумные устремления пересиливал настойчивый и нездешний голос – зов Дороги. Он не звучал, но жил – в непознанной душе и такой же непознанной Вселенной. Он всегда приводил туда, где начиналось необычайное и важное, воздух словно стал пахнуть ярче – ароматы моря, листьев, трав, цветов усились и обрели более богатую палитру, чем обыкновенно. И Кристофер понял, что сейчас он свернет к другим воротам, которые всегда открыты и, в общем-то, даже не ворота, а просто две массивные колонны, густо увитые зеленью, – воротам городского парка. Стало ещё темнее, но цвета всё-таки различались. Ветер зашумел сильнее и внезапно стих. Кристофер вошел в ворота и не останавливаясь зашагал по липовой аллее. И сразу понял, что парк уже не тот, что был ещё днём. К счастью, некоторый опыт межпространственника позволял удивляться не до такой степени, чтобы сомневаться в сохранности собственного рассудка. Он сразу понял, что произошло смещение граней Кристалла. Вопрос состоял в том, почему это случилось и куда открылся путь. И почему… Тут Кристофер наконец отыскал источник неясной тревоги. Почему “окно” неожиданно открылось ему одному, ведь раньше такое было возможно лишь если Эриэн была рядом? Странно, но в мыслях не возникало вопросов, опасения или беспокойства о том, куда он идёт. Он просто шел, и это было загадочно-маняще, хотя и дышало неизведанностью – Кристофер мельком подивился, почему его не заботят вопросы, есть ли обратная дорога и куда ведет дорога открывшаяся. Он осмотрелся. Слева обстановка была обычной, знакомой. Деревья, фонари, которые ещё не зажглись, выложенные сиреневой плиткой дорожки, фонтаны… А вот справа… справа открылось обширное полузаросшее пространство, которого здесь никогда не было. С виду ничего особенного – детские деревянные качели, горки, турникеты, разбросанные среди кустов и зелени. В беспорядке расставленные лавочки. Густо цветущие каштаны, за которыми лишь угадывалось темно-синее беззвездное небо. И были здесь редкие прохожие. Или нет… Кир почуял, что это не просто прохожие, что это люди из одной компании, может быть, состоящие в каком-то клубе – интеллигентные, в то же время яркие личности, что читалось по глазам. Вели они себя спокойно, чинно, даже несколько отстраненно и в то же время тепло, открыто и просто, хотя, пожалуй, были чересчур молчаливы. Но, может, они понимали друг друга без лишних слов? У Кристофера сложилось впечатление, что когда-нибудь и он сможет точно так же понимать кого-нибудь без слов. Может, лучшего друга. А может, будущую любимую девушку… Ведь впереди столько всего! Неожиданно впереди открылся крутой откос и между деревьями появились частые просветы. Кир, присмотревшись, заметил, что справа от асфальтовой дороги, по которой он шагал, шла ещё одна дорога – в траве. Похожая на утоптанную колею, она, слегка петляя, поднималась в гору, плавно поворачивала налево и, взбежав на откос, круто устремлялась вниз с горки. Кристофер понял, что внизу – пруд, но колея, снова изогнувшись – вправо – огибала его и стелилась мимо – вдаль. В душе нарастало волнение, но и оно было влекущим, обещавшим удивительные события. И тут возле одной из лавочек Кир заметил мужчину – старого знакомого… как же его зовут? Имя вертелось в памяти, но никак не вспоминалось, хотя было совершенно точно, что ещё вчера этого знакомого поздравляли с пятидесятипятилетием. Стоп! Кристофер остановился, обомлев. Встретившийся человек, судя по облику, едва ли перешагнул тридцатилетний рубеж. Но это был он. Кир ощутил непонятную тоску. Знакомый прошел мимо, шагнув из травы на асфальт и обойдя Кристофера слева. Мрак ещё чуть сгустился, и на верхушках деревьев стали зажигаться гирлянды маленьких фонариков. Надо было идти дальше. Кому и зачем надо – этого Кристофер не смог бы объяснить. В недоумении взявшись руками за голову, он вдруг обнаружил под ладонями объемистую пушистую гриву, хотя с утра ещё делал аккуратную укладку, а волосы давно носил прямые и не ниже плеч. “А что я удивляюсь-то? Так всегда и было…” – слегка отрешенно подумал Кир. В конце концов, гораздо более важным представлялось продолжение неведомого пути. Он вышел за деревья. Солнце, оказывается, ещё не село, но уже касалось открывшегося взору горизонта, бросая апельсиновую дорожку растекающегося света на дрожащую под ветерком поверхность небольшого прудика внизу. Воздух заметно посвежел. Кристофер посмотрел на убегающую вниз и вправо, а потом снова вверх травянистую дорожку. И сделал шаг.

* * * * *

… Только очень важно было успеть до наступления темноты. Куда? Туда, куда он шел. Зачем? Это не было известно, но представлялось едва ли не самым главным в жизни. Поэтому Кристофер, скатившись с откоса, пошел по травянистой тропке размашистым скорым шагом. Он шел по лугу, затем на пути стали попадаться деревья. А потом… Кристофер сам не заметил, как оказался в лесу. Это уже не походило на парк – настоящая лесная чаща. Света здесь не хватало, однако дорожка была различима. Хорошо хоть она не терялась. Внезапно Кристофер почувствовал, что солнце зашло. Он не смог бы объяснить, почему решил так: из лесной чащи решительно нельзя было увидеть ни кусочка горизонта, а небо давно уже темнело. Но… Подумав, Кристофер поймал в себе точно такое же ощущение, какое обыкновенно возникает у человека, наблюдающего заход солнца. Но только без самого наблюдения. “Значит, бывает и так”, – подумал Кир заинтересованно. Только… только ведь не успел же. Туда, куда надо – не успел. Что же теперь?..
Он ощутил, что что-то неуловимо изменилось в нём самом. С виду всё осталось таким же, насколько он мог судить. Но само сознание… Кристофер заволновался. Он почувствовал себя каким-то иным существом. Более могущественным, чем это характерно для человека, хотя пока что не представлялось возможным объяснить, в чем смысл этого могущества. И более опасным для других людей, хотя и неясно было, в чем опасность. В любом случае, Кир почувствовал, что может причинить вред другим. Испуг смешался с жесткой усмешкой. Усилием воли заставив себя держаться хотя бы нейтрально, Кир пошел дальше напружиненным шагом, время от времени оглядываясь по сторонам.
Лес не был молчалив. Он издавал целую гамму звуков: плеск (иначе не назовешь) листьев, похожий на говор дождя, хлопанье крыльев ночных летунов, шорохи, потрескивания, взвизгивания, стуки и даже звуки, напоминающие хохот. Всё это не было страшным и даже опасений не внушало. Гораздо более волновали перемены, произошедшие внутри души. Но и о них пришлось вскоре забыть. Путь преградило большое упавшее дерево, а заросли кустов и переплетения ветвей соседних деревьев делали невозможным обход препятствия. Кир ещё раз внимательно обследовал барьер. Внизу в полуметре от земли между ветвями и полуобнажившимися корневищами обнаружился небольшой проход, но… туда не прошла бы и голова. И всё же других, лучших лазеек не было вовсе. Кристофер присел на корточки и задумался. У него не было ничего, чем можно было бы расширить проход. Но и отступать было нельзя: продолжение пути словно замкнуло на себе смысл жизни. Во что бы то ни стало следовало проникнуть туда, на другую сторону. Кристофер смотрел на лазейку, смотрел напряженно, безотрывно, почти тоскливо… Внезапно проход будто приблизился, хотя сам юноша оставался неподвижен. Не успев подумать, что происходит, Кир, обрадовавшись, инстинктивно скользнул взглядом, сознанием, волей – дальше, дальше… И… Всё произошло настолько быстро и неясно, что он и опомниться не успел, как оказался там, снаружи… Даже не порадовавшись как следует, Кир вскочил и сломя голову устремился дальше.

Он вышел к поляне. Но лишь бросив беглый взгляд на открывшуюся взгляду картину, метнулся за могучее дерево и осторожно, бесшумно выглянул снова.
В траве были рассыпаны шарики белого света. Небольшие, с кулачок пятилетнего ребенка. Горели они неярко, матово, но причаровывали, и уже не хотелось смотреть даже на выступившую в темном небе луну. Шарики висели и в воздухе над поляной. Кристоферу показалось, что они поют колыбельную, хотя никаких звуков они не издавали. А ещё он тут же назвал их про себя блуждающими огоньками. В центре поляны на расстеленном покрывале сидела девушка. Это была самая непонятная девушка из всех, что Кир только мог припомнить. Сначала ему показалось, что он вообще видит только синий свет, волнующийся и вихрящийся. Но это оказалось платьем – легким воздушным бирюзово-лазоревым платьем. Девушка сидела слегка напряженно и в то же время словно отстраненно. Само собой, что отстраняться здесь было не от кого, но… Она будто бы даже и не в этом мире пребывала. А окружавший её кусочек пространства был как бы вплетен в здешний мир из какого-то другого.
Она не то молилась, не то размышляла. Кир не мог бы объяснить. Но вот она повела рукой – и вокруг неё вспыхнули язычки настоящего пламени. Небольшие, теплые, уютные, живые даже, они поднялись из травы, не причиняя той никакого вреда – и тотчас висящие в воздухе шарики пришли в движение. Плавно и спокойно перемещаясь в воздухе, они словно исполняли некий танец… В летающих световых волнах и отбликах пламени черные волосы девушки отливали хрустальной синевой, а черты лица были одновременно и неуловимыми, и четкими – можно было бы сказать: “соблазнительно четкими”, если бы создание не казалось столь небесным. Кристофер только собрался сформулировать мысленную просьбу о том, чтобы увиденная зыбь хрупкой мечты подольше не таяла, как свет начал гаснуть.
Плавающие в воздухе шарики, маленькие костры в траве, даже платье – всё стало меркнуть и растворяться в воздухе. Кир вцепился в дерево, и оно будто отозвалось легким вздохом – но то лишь ветер прошелестел в высокой кроне. А ночное видение легко поднялось и исчезло в гуще леса, только шлейф мелькнул. Кристофер рванулся, было, следом, но, сколько он ни плутал в окрестностях, уловить хотя бы след создания не вышло. К тому же, захотелось спать. Слегка усомнившись в материальности природы увиденного, уже почти склонившись к версии о том, что это была некая смесь полусна, грезы и галлюцинации, Кристофер вернулся на полянку, угнездился на покрывале и скоро уснул.

В небольшой лавочке курились благовония и обнимали со всех сторон волны неторопливой музыки, похожей на взвар мёда с корицей. Полки были уставлены сверху донизу сувенирами: талисманами, красивыми и замысловатыми безделушками, блестящими украшениями для дома. Клубы музыки смешивались с клубами ароматического дыма, но и звук был негромким, и запах – приятно-ненавязчивым, хотя и сладким – и поэтому не хотелось отсюда уходить. Кир зашел сюда просто так. Посмотреть. Миновав полочки с грубо вытачанными модельками парусных кораблей, он стал разглядывать украшения из самоцветов и простой глины. И зацепил взглядом витрину с музыкальными дисками. Как не подойти… Музыка предлагалась соответствующая: медитативная, расслабляющая, а где-то даже было написано – “ноосферная”. Кир пока не представлял, как может звучать ноосферная музыка, поэтому он пристальнее вгляделся в обложку. Оказалось – известные звуки природы в легкой обработке. Океан, пение птиц в дождливом тропическом лесу – именно в дождливом. Кристофера позабавила такая уточняющая деталь и понравилась расцветка конверта диска: на нежно-фиолетовом фоне – замысловатый белый растительный орнамент с завитушками. Уже собравшись приобрести запись, Кристофер поискал глазами продавца, но тут в проеме раскрытой двери промелькнуло платье, которое он, без сомнения, уже наблюдал прошлой ночью. Забыв о диске, Кристофер выскочил на улицу и помчался в том направлении, которое указал спустившийся в гущу магазинчиков маленький кусочек неба….

* * * * *

Эриэн выключила компьютер. Жара стояла такая, что спасаться приходилось в помещениях, где стояли системы климат-контроля. Поскольку дома был затеян ремонт, она решила посидеть в ВИГе и подумать над проблемой стихийных проявлений побочного эффекта резонанса их с Кристофером биополей. Ведь невозможно же каждый раз при проявлении взаимной нежности бояться, что где-то разразится буря пронесется торнадо, вспыхнет пожар и разразятся прочие бедствия. Анализ результатов вероятностного прогнозирования не мог утешить исследователя: по всему выходило, что от разгула стихий – следствия разгула чувств и их проявлений – никуда не деться. Или… Пальцы нервно пробежали по сенсорным клавишам, выстраивая в трехмерной голограмме дисплея ещё один возможный вариант. Собственно, это больше походило на художественный вымысел, чем на гипотезу. Но Эриэн, прекрасно умевшая преобразовывать даже самые фантазийные измышления в строгую систему формул, программ и тезисов, быстро распределила свою выдумку по осям условий и… напряженно впилась глазами в новую модель. Во избежание утомления внимания читателя наукоёмкими изложениями, скажем просто, что, по мнению Эриэн, в поле решения проблемы словно вспыхнула сверхновая. Она была далекой и во многом неясной, а свет её дрожал переливчато и зыбко, но всё же… всё же она была! Ещё раз внимательно изучив содержание получившейся картины, Эриэн выключила машину и решила действовать.

… Ночь снова нахлынула, обняла, подняла над миром… Эриэн подумала, что похожее чувство она испытывала во время визитов в Замок, когда она ещё была Эдельвейс. Но сейчас гамма ощущений стала просторнее, полнозвучнее, её уже не отягощала горечь осознания, что всё происходящее – временно, и больше похоже на выдумку или бред. “Как же прекрасна Свобода!” – подумала Эриэн. Свобода – это ведь не бездумное шарахание в какую угодно сторону. И не вседозволенность. Это не мания побегов от любой ответственности и из любых оков. Это – воля быть с тем, кого любишь. Это – воля идти в том направлении, где гармония между чувствами и рассудком рождает Разум. Это – воля распахивать для себя Вселенную так, чтобы резонировать с миром сильно и глубоко – так, как обычно бывает при ощущении счастья. Сейчас именно такое ощущение свободы переполняло душу и сознание. А всего-то шагнула в картину. Картину, висящую на стене межпространственного тамбура, откуда путь был только один… И сейчас он избрал форму ночного путешествия. Эриэн неслась сквозь яркие ночные видения: россыпь сверкающих огней, рисующих причудливые орнаменты; тихая величавость луны посреди веселых искорок звезд, повисших в громадности черно-синего неба… Переливы ночного света на пышных купах деревьев, очертания незнакомых городов… очертания незнакомых снов – безграничных в своей полетности, пропитанных светлой магией…
А когда путешествие закончилось, Эриэн увидела себя в Замке. И очень удивилась. Разве это не осталось там… Впрочем, никакие правила, законы и условности Замка не касались, а следовательно, он мог быть где угодно, когда угодно и сколько угодно.
Эриэн очутилась на втором этаже великолепных покоев. Перегнувшись через балюстраду, увидела, что Гений сидит в большом кресле, которое располагалось на вставке между первым и вторым этажами. Отовсюду лился уютный, приглушенный, но не тусклый желтый свет. Гений молчал. Руки его спокойно лежали на коленях, лицо выражало углубленность в свои мысли и – ожидание. Эриэн подумала, что таким она его видит в первый раз. Как и прежде, во всем существе Гения чувствовалась неистощимая энергия, каждая клеточка тела словно была наполнена концентрированным содержанием духа, весь облик дышал магнетизмом красоты и огня – и всё же что-то неуловимо изменилось. “Да и как могло не измениться? – подумала Эриэн. – Я ведь тоже стала немного другой. И наши отношения. И мир вокруг”. Дорога снова вынесла на новый виток, а раз так, следовало ожидать только лучшего.
Эриэн медленно спустилась к креслу по крепким светлым деревянным ступеням. Лестница была с узорчатыми перилами, украшенными цветными прозрачными камнями, чуть выступающими над поверхностью. Эриэн подошла к Гению вплотную. Он был в роскошном темном халате, ворот и рукава которого сверкали шитьем цвета серого жемчуга. Гений поднял на неё взор. Эриэн всё более нравилась атмосфера происходящего. Он спокойно, властно и бережно одновременно взял её за талию, притянул к себе и усадил на колени. Эриэн провела ладонью по его черным, слегка изогнутым прядям, нежно прильнула к губам… Она не терзалась сомнениями в отношении Кристофера – Гений как дух был и Кристофером, обретал в том реальное, постоянное, земное воплощение. Но здесь, в Замке, он был самим собой – духом Любви и Вдохновения. Как стихия огня вообще по сравнению с конкретными огненными проявлениями: пламенем свечи, факела, камина, костра, пожара…
Гений был сейчас само спокойствие, но это было трепетавшее спокойствие вулкана. В хорошем смысле.
- Ты, конечно же, знаешь, зачем я пришла…
- М-м… Кажется, мы недоговорили в прошлый раз, после ужина. Нет? – он чуть приподнял левую бровь, придав лицу забавное выражение. Эриэн захотелось и улыбнуться, и поцеловать его снова.
- Возможно…
- Возможно, ты здесь, а возможно – нет?
Она засмеялась. Присмотревшись к Гению, заметила на груди его, в вырезе халата, кулон – небольшое изображение Солнца.
- Вот кто ты на сей раз…
- И кто же я? – с неподдельным интересом – и, разумеется, некоторым торжеством вопросил Гений. – Солнце, смею надеяться?
- Это мы увидим, – пообещала Эриэн, тоже не без лукавства. Гений вздохнул:
- Да знаю я, всё знаю. И про твои мучения по поводу стихий – тоже.
- И про мою сегодняшнюю идею?..
- А как ты думаешь? Вообще, конечно, интересно: отправиться в прошлое Кристофера, где ещё не было тебя, но при этом используя эффект резонанса…
- В том и суть. Официально-теоретически эффект резонанса можно использовать для путешествия во времени – но только в то прошлое, которое было общим здесь, после точки схождения на S-грани. Но ведь было и другое, более давнее время… И даже то, где мы ещё были порознь.
- С кем это – порознь? – спросил Гений, слегка прищурившись. – Со мной?!
- С Кристофером, – ласково сказала Эриэн, исследуя пальчиками область кулона.
- А хочешь, скажу, где он сейчас? – неожиданно предложил Гений с разгорающимся пламенем в глазах.
- Я знаю где – в Леандре.
- Много ты знаешь… В прошлом он. В своем “единичном” прошлом. Только не там, куда хочешь попасть ты. Чуть позже. У него тоже появилась своя цель.
- Так, – Эриэн почувствовала, что как-то теряет нить реальности происходящего. – Каким образом это получилось? Это… ты так решил?
- Дорогая, ну сколько можно приписывать мне все существующие и несуществующие грехи? При чем тут я? Это Кристалл… Видимо, так нужно. Для чего-то. Я пока не знаю, для чего. Но знаю, что у тебя теперь есть выбор – проверять на практике свою идею или идти вслед за ним.
Эриэн задумалась. Гений молчал и тихо, выжидательно всматривался в её лицо.
- Я думаю… я чувствую… – выговорила наконец Эриэн, и видно было, что решение далось ей непросто, – я должна идти к своей цели. Кир сейчас идёт к своей – так и должно быть. И если всё получится и у меня, и у него, то эти два пути – там, в прошлом – обязательно сойдутся. И всё получится как надо. И там, и здесь, и… но ведь мы не ведаем будущего?..
- Как знать, – задумчиво проговорил Гений, гладя волосы Эриэн. Но… как она ни старалась, ни в голосе его, ни во взгляде, ни в жестах, ни в манере поведения не смогла прочесть и тени неодобрения. Значит…
- Значит, ты, как и всегда, поступишь, как считаешь разумным, – с чуть заметной улыбкой сказал он. – А я помогу.
- Из Замка есть путь и на ТУ дорогу? – с надеждой спросила Эриэн.
- Из Замка открывается начало любого пути, – ответил Гений. – Но только при условии гармоничных взаимоотношений его обитателей…
- А разве они не гармоничные? – удивленно начала Эриэн и осеклась, поймав по-доброму насмешливую и ласкающую улыбку Гения. Впрочем, последним из названных качеств отличалась не только улыбка… “Когда же я перестану понимать мысли с таким запаздыванием?” – подумала девушка, но без особой досады: в сознании, в душе, в теле, в сердце разливалась поднимающимися волнами неудержимая теплота.
- Может, вернемся к вопросу о моем самоопределении? – вкрадчиво и тихо спросил Гений. Эриэн улыбнулась. Да, она отправится в своё путешествие во времени. Но это несколько потом. А сейчас… сейчас важнее всего было вот что:
- Ты… Для меня ты всё-таки не совсем Солнце, – сказала Эриэн, придвигаясь ещё ближе (и движение не осталось безответным). – Ты – Солнышко…

В камине жарко пылал огонь, словно нашептывая самому себе неведомые сказки… На потолке исполняли странный танец неясные тени. Стены Замка надежно и прочно защищали… даже от Времени. Поэтому две линии жизни свободно могли схлестнуться, сплестись, слиться в одну…

А наутро Эриэн отворила одно из окон и сделала первый шаг – шаг в воздух.

продолжение следует…

Штурман на секунду замолк, вырванный из мира сладких грёз, и его чёрные глаза так быстро наполнились задумчивой печалью, что Кира невольно рассмеялась.

- Смейся, смейся, – грустно сказал он, – занятия, конечно, входят… – он нервно затеребил густой чуб, – и астрономия, и японский. Его я обязательно выучу, вот увидишь!

- Конечно выучишь, – они прошли мимо раскрытой двери кают-компании, где бортовой робот-стюард всё приготовил для традиционного на борту «Зимородка» кофе – для принимающего и сдающего вахту, – вот только куда тебе столько? Это у тебя какой по счёту язык? Девятый?

- Восьмой, – скромно потупился Франсуа, – только восьмой, Кира.

Все в экипаже знали, что именно японский полиглоту Франсуа упрямо не давался, и он зубрил его уже больше четырёх месяцев, дважды меняя методики, но надежды не терял.

- А ещё я думаю, – снова оживился он, – слетать к Гранитным горам, посмотреть, как просыпаются вулканы.

- У вулканологов нехороший прогноз, – заметила Кира, входя в рубку.

- Да, я слышал. Но это на другом континенте, нас мало касается.

Лишний раз отметив с высоты своих двадцати девяти лет, что штурман ещё совсем ребёнок, Кира вздохнула. Сев в кресло пилота, она запустила сканирование системы, с полминуты всматривалась в столбцы бегущих по экрану цифр и знаков, потом взглянула на Франсуа.

- Полная проверка? – кисло спросил он.

- А ты думал, выпьем по чашечке кофе, и ты смоешься?

- Да не думал ничего такого, я же тебя знаю… Просто глупо надеялся.

- Зря. Давай журнал.

Электронный журнал в бортовом компьютере корабля по старой традиции дублировался рукописным – большой толстой прошнурованной тетрадью в потёртой обложке под старинную кожу. Уже несколько страниц подряд в нём тянулись короткие записи с фамилиями дежурных, отметками о дозаправках, получении почты и груза; более подробно, конечно, всё это отражалось в других бортовых документах. Запись о дежурстве Франсуа Лефлёра с его подписью уже была внесена. Ниже его аккуратным почерком была сделана ещё одна запись: «23 – 24 октября дежурство по кораблю первый пилот Кира И. Рейнгардт» . В принципе, делать такую запись не запрещалось. Просто любезность со стороны Франсуа, хоть и лишняя.

Не удовлетворившись обычным сканированием систем, Кира, игнорируя страдальческую гримасу Франсуа, прогнала бортовой компьютер через пару смоделированных аварийных ситуаций, а потом они вдвоём отработали заданную компьютером задачу. Корабль тоже не пожалел Франсуа, объявив пожар в реакторном отсеке, и юному французу пришлось сломя голову бежать в резервную рубку, на своё место по пожарному расчёту. В завершение Кира проверила по списку оборудование обеих рубок и наконец с милой улыбкой взглянула на часы: до конца положенных сорока минут на сдачу вахты оставалось две минуты.

- Как насчёт кофе? – она прижала палец к датчику на панели управления, подтверждая приём дежурства.

Хорошую мину при плохой игре Франсуа делать умел.

- Ты любишь чёрный или со сливками? – он посторонился, пропуская её вперёд. Грустный вздох за спиной Кира расслышала.

- Нет, если ты опаздываешь, можем нарушить традицию, – она остановилась у двери и посмотрела на него. Несколько секунд он пытался сохранять серьёзность, потом натура взяла своё, и штурман рассмеялся:

- Уже не опаздываю. У меня теперь куча времени, целых два часа.

- Извини, – Кира пошла вперёд по коридору, – сам виноват: нельзя так настраиваться. Знаешь, в прежние века сменившихся с вахты первыми вызывали на помощь вахтенным.

- Хорошо, что эти мрачные века прошли! – откликнулся Франсуа. В кают-компании он поставил медную, потускневшую от времени турку на плиту, включил кофемолку и, удовлетворённо осмотрев превратившиеся в порошок зёрна сквозь стекло стаканчика, улыбнулся Кире. – Пусть попробуют вызвать! Конечно, Кир, для тебя, – он быстро поправился, – хоть на край света… ну, то есть хоть с другого края света, но лучше будет, если…

- …обойдутся без тебя, – она провела пальцем по корешкам собранных в стенных шкафах старинных книг – причуда капитана, но ей эта причуда нравилась, и она уже давно перечитала эту библиотеку на радость старому Бадри.

- Я шучу вообще-то, госпожа первый пилот, – Франсуа тоже умел обижаться. Кира положила ему руку на плечо, отошла и села в кресло, в то самое, в каком обычно сидела в кают-компании, напротив старинной гравюры – на ней надувал паруса, борясь со штормовым морем, кренящийся на волне бриг.

- Не сердись, – тихо сказала она, когда юноша, всё ещё явно дуясь, поставил перед ней чашку ароматного кофе и кувшинчик со сливками.

Откуда взялась на «Зимородке» традиция при сдаче вахты пить кофе, никто не знал. На патрульном «Кречете», где Кира начинала службу пилотом, такого не водилось. Заваривал кофе всегда сдающий вахту, и у каждого были свои секреты. У Франсуа кофе получался.

Кира добавила сливок, отпила глоток и улыбнулась штурману.

- Здорово получился, спасибо.

- Я старался. – Франсуа помолчал, вынул серебряную ложечку из своей чашки. – Скажи, не моё, конечно, дело… Что ты обычно делаешь после вахты? Ты ведь не учишься?

- После вахты я обычно сплю, – резонно ответила Кира.

- Это понятно, а потом?

- Ну, я правда не учусь. Пока не тянет. Просто совершенствуюсь как пилот. Книги, тренажёры. А ещё лыжи. Когда есть время от ребёнка. Но Женьке уже девять, теперь времени больше, не то что раньше. И на лыжах мы часто катаемся вместе. У нас рядом с домом хорошие спуски.

- Здесь, в Рудном?

- Нет, в оазисе рядом со Светлогорском. Женька у меня способный мальчик. Музыкант. Любишь, когда играют на скрипке?

- Да, очень нравится. «Каприз» Паганини, например, – блеснул познаниями в классике Франсуа. А может, и вправду любил классическую музыку, Кира не интересовалась.

- А я вот уже ненавижу, – она тут же поправилась, – шучу. Он иногда устраивает такие концерты, заслушаешься. Между прочим, – она не удержалась от того, чтобы похвалиться, – его игру хвалил Терентьев.

- Сам Иван Терентьев? – Франсуа присвистнул, – вот это да! Обязательно пойду на концерт. А всё-таки, Кир… А если придётся лететь? У капитана взрослые дети, Валентин – холостяк, мне и Джейн вроде как рановато, ну а остальные… А у тебя девятилетний ребёнок.

- А что такого? – она неторопливо отпила глоток, поставила чашку. – Если в пределы орбиты лун, то это пара дней, а он у меня самостоятельный. Будет дольше – присмотрят соседи.

- А если к Плутону?

- Да не сыпь ты соль на раны… Смотря что за полёт, может туда и обратно, пара месяцев… В школе поживёт.

- А если больше?

- Тогда, конечно, хуже.

Они помолчали.

- Так ты всё равно полетишь.

- И не надейся. Всё равно полечу.

Минут десять они болтали о пустяках, потом Франсуа поднялся – наверно, за минуту до того, как она прекратила бы традиционную церемонию сама. Пора было в рубку.

- Ладно, Кир, я побежал. Если что звони, прилечу.

- Да ладно, – она тоже встала, – купайся в своём море или куда ты там собрался. В Багдаде всё спокойно.

У двери кают-компании они разошлись, пожав друг другу руки. Тихо прошелестел колёсиками по ковру стюард, убирая со стола.

В рубке Кира опустилась в своё кресло первого пилота. Сутки одиночества наедине с дремлющим кораблём. Звёздные корабли не спят никогда, даже когда их снимают с рейсов и отправляют на хранение, электронный мозг бодрствует: проверяет сам себя, анализирует внешнюю информацию. Интересно, о чём думают корабли? «Мыслю – следовательно, существую». «Дышу – значит, надеюсь»…

Кира протянула руку к журналу, но раздумала, включила внешний обзор, и когда стены рубки с кажущейся медлительностью растаяли, огляделась. Вокруг расстилалось продуваемое осенним ветром поле космодрома. Конечно, времена года здесь, которые по привычке считают применимо к земным – фикция. Но приятнее было думать, что ветер именно осенний, потому что тогда будет ещё не только зимний, но и весенний. Холодные порывы несли вспыхивающие в лучах прожекторов кварцевые песчинки и кристаллики льда из уже скованной морозом бескрайней каменистой пустыни, гнали по почти чёрному небу клочья едва заметных облаков. Облака неслись, как призраки, не закрывая, а только заставляя тускнеть звёзды. Ярким пятнышком застыло в небе колечко орбитального космопорта. Рядом с «Зимородком» поднималась тридцатиметровая громада транспортника. В основном здесь, на космодроме возле Рудного, были транспортники, только вдали, на другом конце взлётного поля, стояли два лёгких корвета, а рядом, почему-то напомнив Кире замёрзших и от того нахохлившихся лебедей, грудились с десяток прогулочных яхт. Изредка между кораблями проезжали роботы-погрузчики, посвечивая оранжевыми огоньками мигалок. В километре от «Зимородка» медленно, включив гравитационные двигатели, поднимался вверх транспортник. Кира взглянула на экран, более простой и схематичный, чем у диспетчеров космопорта, но достаточно информативный, ни к чему лишнее: красный огонёк – стартующий корабль, жёлтый – ожидающий старта. Таких было три. Один совсем тусклый, другой мерцающий почти оранжевым. Его очередь следующая.

Кира любила смотреть на стартующие корабли. Медленно, чуть поворачиваясь под несущимся под сто километров в час ветром, транспортник поднялся над бетоном космопорта. Беззвучно, потому что внешний звук был отключён. Если его включить, рубку наполнят завывания ветра, шелест песчаной позёмки, и сквозь это дыхание спутника сначала прорвётся тонкий свист, а потом нарастающий рокот гравитационника. На десяток секунд купол корабля завис как бы в задумчивости – набирая мощность перед рывком, а потом видимыми толчками, ещё не плавно, сразу поднялся на полкилометра. Отплыл в сторону от взлётного поля, на разгонную площадку. Здесь уже он мог включить реактивные двигатели, которые в одной упряжке с антигравитацией за секунды выносили даже такую громадину за пределы разряженной атмосферы планеты.

В чёрном небе расцвёл ярко-жёлтый цветок – это хлынуло пламя из корабельных дюз, и Кира проводила взглядом стремительно удаляющуюся огненную точку.

Здесь, на спутнике Сатурна, колония существовала уже десяток лет. Рудники, космопорты, исследовательские станции, даже четыре города и три курорта, на которых под прозрачными куполами тихо шумели вполне земные рощи и качали волнами тёплые озёра, одно из которых, самое большое, даже называли морем, были здесь, среди бесконечных ледяных гор и пустынь, крошечными пятнышками жизни среди мёртвой природы. А ей нравился этот мир: сверкающий под ровным желтоватым свечением заполняющего полнеба Сатурна ледяной панцирь до горизонта, остроконечные пики гор, безмолвные чаши кратеров… И уж тем более он нравился никогда ещё не видевшему Земли Женьке. Конечно, скоро он увидит её, слишком уж затянулись эти космические гастроли, но ничего не поделаешь – мальчишка уже принадлежал к нарождающемуся поколению звёздных странников, которому было тесно на Земле и к которому уже давно принадлежала она сама.

Короткая ночь кончилась, и горизонт стремительно светлел. Вот вдали разгорелось оранжевое сияние, и гребни ледников вспыхнули так, что стало больно глазам. Через минуту огромное полукружье Сатурна начало заполнять небо, наклонив сероватую плоскость колец. Тени кораблей вытягивались чёрными стрелами и быстро светлели.

Слабое розовое свечение всего на десяток секунд расползлось по горизонту и пропало – бледное подобие сияющей радуги земных восходов Солнца, которыми так нравилось любоваться Кире дома. Сатурн поднимался, его блеск становился мягче и ярче; за какие-то двадцать минут он заполнил половину неба и когда перестал расти, всё кругом заливал ровный, чуть розоватый свет, под которым ледяной панцирь спутника стал похож на подсвеченный хризолитовый футляр.

Кира проследила за стартом ещё одного грузовика, потом полюбовалась, как с короткого разбега плавной дугой ушла в небо серебристо-голубая яхта, и выключила обзор.

- Зимка, обычный режим, и можешь дремать, – интеллект корабля на самом деле позволял более широкое общение и можно было даже развлечь себя во время дежурства: например, все знали, что капитан в свои смены играл с ним в шахматы и даже иногда выигрывал, но Кира этим не злоупотребляла – хотя бы для того, чтобы не слишком привязываться к кораблям; в глубине души она признавалась себе, что за ней это водится и более чем.

Всё – от постоянного контроля работоспособности электронных и нейронных цепей до уничтожения метеоритов, от которых на все сто процентов не могла защитить планетарная защита, корабль сделает сам. Но бывают ситуации, когда решение должен принять человек. И тогда автоматика подчинится человеку.

Кира встала, потянулась, вышла из рубки и побрела по пустынному коридору корабля. Большой прогулки не получится, это не лайнер – вытянутая призма «Зимородка» была каких-то сто метров длиной. Чуть слышно гудел за броневой дверью реактор. Она зашла в крошечную резервную рубку, в которой впритык друг к другу стояли всего два кресла – пилота и штурмана и решила заглянуть в свою каюту.

С портрета на стене ей улыбался семилетний Женька. Женька стоял на фоне звёздного неба, у залитых ярким светом скал (она фотографировала в скальном заповеднике под куполом). Темноволосый мальчишка, такой же, как она сама, а вот глаза – папины, серо-стальные, такие же большие, как у Фридриха. И загорались они, когда Женька сердился, точно так же, как у Фридриха.

Фриц, навсегда оставшийся на Венере, так и не увидел сына. Такое тоже бывает. Для того и существуют такие корабли, как «Зимородок», чтобы такое случалось как можно реже. Но тогда, в налетевшем внезапно венерианском вихре, рядом с исследовательской шхуной Фридриха не оказалось ни «Зимородка», который мог бы подхватить корабль силовыми полями, ни более мощного «Корсара».

Ковровая дорожка глушила шаги. Узкая дверь каюты беззвучно сомкнулась за ней.

В рубке Кира села в кресло и наконец наступила та минута, которую она всегда ждала – можно было взять в руки и полистать бортовой журнал. За сухими строчками в нём прятались истории, которым позавидовали бы искатели приключений древности. В архиве корабля хранились видеозаписи этих событий, и, разумеется, Кира уже не раз просматривала их, и на учёбе, и просто для удовольствия, но почему-то раз за разом испытывала странное волнение именно листая журнал.

Запись годовой давности была сделана рукой Бадри.

Спасение «Полифема», с повреждёнными двигателями медленно падающего на Юпитер и уже затянутого в бешеные атмосферные вихри. Кратко, всего несколько строчек, а за ними – часы беспрерывной борьбы. Крутящаяся волчком, окружённая к тому же ореолом пламени от трения об атмосферу колоссальная громада транспортника, а на нём четыре человека экипажа. Если бы не экипаж, никакого героизма не требовалось, ведь гибель бездушной машины не стоит того, чтобы рисковать жизнью людей… хоть сама Кира и относилась к кораблям иначе.

Эвакуация пассажиров из взорвавшегося на орбите Марса лайнера. Почему произошёл взрыв, так и осталось загадкой… Один из куполов Лунного, рухнувший от удара метеорита. Увод в сторону грозившей Земле столкновением кометы.

Кира отложила журнал. Хорошо, что случается такое нечасто. Но именно это придавало их службе в Патруле смысл. Конечно, каждый готов придти на помощь. Но лучше, если это будет тот, кто умеет помогать.

Видеофон ожил в десять вечера по корабельному времени.

Женька с взлохмаченным вихром – недавно вернулся с тренировки – сидел в кресле, на подлокотнике перевёрнутым лежал раскрытый толстый томик. Кира пригляделась – «Дети капитана Гранта». Мальчик переживает пору романтичных мечтаний, и вот читает старинного романтика, который при всей его буйной фантазии и представить не мог, что читать его будет ребёнок, живущий на орбите Сатурна.

- Мам, привет, – Женька улыбнулся семейной улыбкой Рейнгардтов. Если бы ни тёмные волосы, он был бы копией Фридриха в этом возрасте, Кира видела его детские фотографии.

- Не то чтобы очень. Уроки сделал?

- Ага, – мальчишка с деланной усталостью откинулся в кресле.

- А как в школе?

- Как всегда, «пятёрки» – физика и ботаника, а вот по астрономии «четыре», что-то никак не пойму там… – он сморщил брови, – но я разберусь. Слушай, мам, может мне для разнообразия «двойку» получить? Ну, потом исправлю… А то скучно.

- Я тебе получу, – пообещала Кира. – Ты лучше ради разнообразия перестал бы ходить на эти твои спортивные танцы. Тебе пальцы надо беречь, а вы там крутитесь, как сумасшедшие.

- Я берегу, я осторожно.

- Может, мне тебе запретить? – задумчиво произнесла Кира. – Займёшься чем-нибудь другим. Коньками, например.

- Только попробуй! – шуточная перепалка доставляла удовольствие обоим. – Я тогда точно упаду и руку сломаю! И потом, я же умею на коньках…

- Ничего ты не умеешь, так, еле-еле… Вот и занялся бы серьёзно.

- Не хочу серьёзно. Я скрипкой – серьёзно. И потом…

- … на танцы ходит Даша, – договорила она за Женьку и заметила, как светлокожий мальчишка моментально зарделся. Кира поспешила перевести разговор на менее опасную тему:

- Уже составил планы на выходные?

- Да, – он поднял на неё глаза, – мам, полетели смотреть вулканы?

- А что, стереофон тебя не устраивает?

- Конечно нет. Слетаем? А то говорят, извержения заканчиваются.

- Я думаю, это надолго. И тебя-то, во всяком случае, вулканы дождутся. Ладно, сын, доделывай дела, читай и вовремя в кровать. Понял?

- Понял. Только от книжки трудно оторваться и совсем не хочется спать. Знаешь, там они в Андах… А эти Анды выше хребта Ермолаева?

- Не заговаривай мне зубы. В постель вовремя. Да? – Кира добавила строгости в голос.

- Да, – Женька прекрасно чувствовал, когда можно спорить, а когда нет.

- А Анды, по-моему, всё же повыше. В основном.

- Мы на Земле их посмотрим, мам?

- Если захочешь. Хоть всю 37-ю параллель. Ну пока, Женька.

- До завтра, мам.

Теперь до конца дежурства она будет одна. Просто звонить и проверять, как у вахтенного дела, капитан считал дурным тоном. Если бы что-то случилось, экипаж собирался на борту за двадцать минут. Так долго потому, что сейчас они отдыхали, корабль проходил техобслуживание, и их вывели во вторую очередь. На орбите Сатурна патрулировал однотипный «Зимородку» «Буревестник», готовый мчаться в любую точку Солнечной системы по первой команде.

Кира раскрыла панель учебника по навигации и сосредоточилась.
Сигнал тревоги прозвучал, когда по корабельному времени было далеко за полночь, застав Киру гуляющей по коридору. Она опрометью бросилась в рубку, метнулась в кресло, и как только её ладони легли на сенсорные панели управления, а к вискам прижались пластины нейросканера, она перестала быть просто человеком, слившись в одно целое с кораблём. Громада из металла, электроники и человеческого разума, с двумя сердцами – ядерным и человеческим, напряглась, как хищный зверь, готовый к прыжку. По спине волной пробежали мурашки, у Киры это было всегда так.

Она знала, что случилось, ещё до того, как на экране появилось лицо начальника космопорта. Катастрофа, которой никто не ожидал. Сдвиг и столкновение тектонических плит, но не в том полушарии, где вот уже месяц бушевали извержения и откуда давно уже эвакуировали всех, кроме нескольких партий вулканологов, а в нашем, рядом с городком Майами. Оранжереи, больница, учебный центр гляциологов. И школа.

- Первый пилот Кира Рейнгардт на связи.

- Майами окружён разломами! – лицо чернокожего Джозефа Стэнфорда, дежурного по космопорту посерело от волнения. – Уничтожен защитный купол!

Кира всё видела. Через нейросеть корабля; и только часть того, что она уже знала, отразилась на экранах. Стремительно расходящаяся сеть разломов. Потоки лавы, со скоростью горных рек несущиеся к уже лишённому защитного купола посёлку: первый же разлом прошёл прямо по крайнему городскому кварталу, расколов способный выдержать прямой удар метеорита купол как тонкий стакан. И фонтаны вулканических бомб, засыпающие полуразрушенные кварталы. Достаточно больших, чтобы повредить корабль, и недостаточно быстрых, чтобы их могло задержать защитное поле корабля. И бьющие вверх лавовые гейзеры.

Здесь нужен был бы корабль типа «Корсара» или на худой конец, «Кречета». Кира уже знала итог холодного расчёта, произведённого кораблём: вероятность повреждения 90%, серьёзной аварии – 75%. Но серьёзная авария над морем лавы…

- Когда сможет подойти «Буревестник»? – спросила Кира, тоже зная ответ: не раньше чем через час. Ответ был даже хуже.

- Он сейчас выполняет другое задание, – Стэнфорд говорил быстро, – он не успеет…

Он говорил что-то ещё, Кира не слушала. На втором экране появился капитан. Старик был в форме, но разглядывать его не было времени, внимание приковали приборы.

- Кира, я могу быть через пять минут, – просто сказал он. Бадри всегда всё очень хорошо понимал, и голос его был спокойным, только в глубине бледно-голубых, скрытых под густыми седыми бровями, глаз пряталась тревога.

И с ним было бы гораздо проще, он пилот экстра-класса, при всём своём мастерстве Кира знала, что до него ей ещё очень далеко.

Вот только и этих пяти минут у людей там, в погибающем Майами, не было. И там, на месте, не нужен был экипаж. Там нужны были роботы-спасатели, уже активированные кораблём.

- Спасибо, капитан, – они встретились глазами, и экран погас. Капитан знал, что пилота нельзя отвлекать во время взлёта. Женька, Женька…

И они выбежали в уже опустившийся на город тёмный морозный вечер. Звонко пел под ногами снег, и фонари искрились сквозь заиндевелые кроны деревьев у подъезда. Ватрушка весело посвистывала, и Кира подумала, как здорово было бы проехаться на ней вот так, не с горки, а чтобы покатал папа, но не попросилась, слишком уж морозно было. Пощипывало щёки, и густой пар поднимался от дыхания. С тихим свистящим шелестом изредка проносились над улицей городские флипы, мигая сквозь ветви деревьев яркими габаритными огнями. Тени ползли по тротуару, удлинялись, и становясь из чёрных серыми и прозрачными, совсем терялись, и под очередным фонарём под ноги ложилась чёрным пятном очередная тень. Снег весело и таинственно поскрипывал под ногами.

На горку ложились лиловые тени. Фонари на краю оврага горели ярко, но чем ниже, тем слабее становился их свет, и в самом низу была уж совсем темнота. И Кире подумалось, что спускаться с горки сейчас ещё страшнее, чем днём, но странное дело – она не смогла испугаться: всё вокруг было таким таинственно-добрым, волшебным и спокойным.

- Так, – сказал папа, останавливаясь. Кира посмотрела вниз, а потом на него.

- Видишь, какая высокая!

- Да, весёлая горка! – он потопал ботинками, как будто у него замёрзли ноги, – и все, говоришь, съехали?

- Да… и Франя даже.

- Надо проверить, – решительно сказал папа, пристраивая ватрушку перед спуском, – стой и жди меня здесь.

- Вот сейчас и проверим, что это за горка такая, – папа оттолкнулся и покатился вниз, не подтормаживая, даже откинувшись назад, чтобы лучше разогнаться. Кира видела, как он уверенно проскочил первый вираж, отклонившись в сторону, как заправский бобслеист, потом второй, но сразу за поворотом, прямо на ровном месте, его лихо развернуло и, не удержавшись, он завалился на бок, а ватрушка полетела вниз и тут же, резко подскочив, остановилась, потому что папа успел поймать её за верёвку. Снизу донёсся громкий папин хохот.

- Ты ушибся? – крикнула вниз Кира, вытягиваясь на цыпочках.

- Да нет, звёздочка, тут по бокам снег такой пушистый, – папа сел, подтянул к себе ватрушку, – а горка и впрямь весёлая! Но я её уже понял! Сейчас едем вместе.

- Вдвоём-то, наверно, ещё сложнее, – Кира почувствовала, что снова начинает бояться, – и там внизу ещё трамплин…

- Вместе – проще, – сказал папа, останавливаясь рядом с ней, – вместе всё проще… чем одному. Вот увидишь. По местам!

Сидя на папиных коленях, Кира смотрела вниз, на сбегающую вниз тёмную полированную полоску с лежащими на ней синеватыми бликами от фонарей. А папа смеялся и, крепко держа её, говорил:

- Всем пристегнуть ремни! Межпланетный корабль отправляется! Три, два, один, старт! Поехали!

Сначала медленно, потому что на этот раз папа подтормаживал, упираясь в укатанный снег каблуками, а потом всё быстрее они понеслись вниз, и Кира и ахнуть не успела, как с весёлым свистом пролетели они первый вираж, там папа притормозил опять, но лёд был скользкий, и не очень-то у него получилось, но во второй вираж они вошли плавно, только накренилась и тут же выпрямилась ватрушка. Морозный воздух, пахнущий снегом, обжигал щёки. Пролетели мимо укутанные пушистым инеем осины, ватрушка понеслась по прямой к трамплину. А трамплин оказался вовсе невысоким, их и подбросило-то не очень, просто на какой-то миг Кира почувствовала, что они не едут, а летят, и тут ватрушка снова хлопнулась на лёд и весело понеслась дальше.

Их развернуло на последнем повороте и под визг Киры – уже не испуганный, просто весёлый – они покатились, медленно кружась, всё тише и тише. И вот ватрушка ткнулась боком в гибкую стену звонко застучавшего лозняка, и их окружила морозная тишина, нарушаемая только чуть слышным шелестом осыпающегося с веток инея.

- Ну, ну? – повернул её к себе, заглядывая в глаза, папа.

А она даже слов не нашла, засмеялась звонко и уткнулась ему в грудь, обхватив за шею. Он тоже засмеялся, откинулся назад, и они оба повалились в снег.

- Что, страшно было? Испугалась? – спросил он, улыбаясь. Здесь, на дне оврага, вдали от фонарей, его лица было толком не разглядеть, но Кира знала, папа – улыбается, и ответила:

- А я не успела даже!

- Ну вот, звёздочка… – папа отстранился, стянул перчатку и ткнул пальцем Киру в нос, как на кнопку нажал, – победили мы твою горку. А завтра ты сама. Да? Не испугаешься?

- Наверно, нет. Я не знаю, – честно ответила Кира.

- Зато я знаю. Но это будет завтра. – он встал, отряхнул брюки и посмотрел на часы. – А теперь домой, есть торт и пить горячий чай. А ну-ка садись!
И когда Кира уселась на ватрушку, он, широко шагая, потянул её за собой. И ватрушка побежала вверх, посвистывая на льду, а Кира, вцепившись в верёвку, запрокинула голову и смотрела, как проплывают над ней пушистые от инея кроны осин, как в стороне на склоне одинокий фонарь разливает голубоватый холодный свет, а совсем-совсем наверху стыли в морозной черноте декабрьского неба маленькие, будто от стужи сжавшиеся, искристые звёзды. Уплыл вниз фонарь, и осины остались внизу, и навалы снега на бортиках трассы один за другим проваливались вниз, а звёзды были всё те же, они не менялись, и получалось, что не меняется только звёздное небо и они с папой, всё остальное двигалось, уходило, с весёлым посвистом ватрушки скользило мимо, а горка всё не кончалась и не кончалась. И тут Киру захлестнула волна такого счастья, что захотелось петь и смеяться, и ещё – счастьем этим со всеми поделиться. Но она сидела тихо, словно чувствуя, как легко спугнуть эти волшебные мгновения, и продолжала глядеть в морозную черноту неба, пока над головой снова не нависли курчавые белые кроны дубов школьного парка, а ватрушка не покатилась по ровному. Горка кончилась, а ощущение счастья не проходило, и когда папа остановился, Кира вскочила и бросилась к нему на шею, и он её схватил, и закружил, и подбросил вверх.

А потом они, взявшись за руки, бежали домой, и снова тени стелились им под ноги, и откуда-то доносилась тихая музыка, и если вытянуть ладошку и чуть-чуть подождать, в неё сыпались с деревьев морозные иголочки и блёстки, а на всё это смотрели всё те же неизменные звёзды, лучистыми искрами вспыхивающие сквозь замёрзшие кроны спящих деревьев.

Кира замолчала. Звёзды выглядели чуть по-другому, они складывались в те же созвездия, но располагались чуть иначе, но в общем-то были теми же. Яркое освещение под куполом, превращающее короткую ночь маленькой планеты в яркий земной летний день, заставляло бликовать купол, и рассмотреть звёзды сейчас было трудно, вот разве что маленькими искорками они мерцали у самого горизонта.

Женька тоже молчал. Он сидел отвернувшись и смотрел туда же, куда и Кира – за купол, на мёртвую ледяную пустыню. Густая ветка черёмухи, увешенная чёрно-синими крупными ягодами, отбрасывала на лежащий за куполом, всего в метре от них, морозный наст холодной планеты узорную и такую земную тень.

- Ты понял, зачем я тебе это рассказала, Жень? – спросила Кира, вставая.

Женька посмотрел на неё снизу вверх, покусывая сорванную травинку.

- А ты потом сама с этой горки съехала?

- Конечно, и много раз.

Мальчишка помолчал. Потом кивнул.

Тонкая яркая кайма легла на тёмные пики далёких ледников. Кира и Женька смотрели туда, где Сатурн своим восходом начинал новый день их маленькой планеты.

декабрь 2009 – май 2010, Санкт-Петербург – Харьков – Санкт-Петербург.

Мой юмор.rar, 2.03 МБ (10 файлов в архиве)

См. обсуждение на форуме.