1.

Кристаллик льда на подоконнике сверкнул,

Рассыпав разноцветный веер света.

Здесь – царство строгих холодов и вьюг,

И нас опять ждут поздние рассветы.

Но – снова за далёкий поворот!

Дыханье жгут морозные оковы…

Сон, прорастая в явь, за окнами мелькнёт.

Клубок тепла – запасом прочности. И снова…

24. 01. 2012.

2.

… И снова – сквозь ночь, в рой слепящих огней

Дорога стремит перекаты.

Обочин кайма в хороводе ветвей

Дерев обнажённых распята.

Быть может, усталых охотников след

Лыжнёй расчертил нежность снега,

Иль колея это та, что чрез век

Заставит гадать человека

На новом витке – о соседних мирах,

Законах и пульсе Вселенной.
… А здесь пока – льдинки в фонарных лучах

Уснули соцветьем сирени…

18. 01. 2012.

3.

У парапета – плеск волн и усталость

Всех жизней, ушедших закатам вослед.

А на воде чёрный бархатный парус

Уснул, искушеньем покоя одет.

Я вижу и знаю: соседство извечно.

Но кто будет ждать на другом берегу?

А море качает шлейф чаек беспечных,

Легенды старинные пряча в свой гул.

19. 01. 2012.

4.

Мне снится странный город новый -

Он тих и светел, как покой,

Что Мастер заслужил, терновый

Путь позади оставив свой.
Лепечущей, многобурливой

Листвы застыл зёленый воск.

Черёд бок о бок, молчаливых,

Прогулок в стане первых звёзд.
Успокоительной прохладой

Исполнен вечер перед тем,

Как буйство мрака и каскады

Огней откроют праздник всем.

законч. 22. 01. 2012.

5.

Я на смертельной финишной прямой

(Когда уже – хоть в ад, да поскорее)

Творю из ничего страну, где зной

Всевластной негой в теле пламенеет;
Где царствует и мечется душа

Лишь в неразрывном торжестве врастанья

В свой дикий храм стихий. Его держась,

Приоткрывает дверь в себя – и тайну.
Там, в огненном томленье растворясь,

Всё дышат зори и поют светила,

И Ты, Любовь, собою же клянясь,

Распахиваешь Вечности горнило!

30. 12. 2011. 

Вот вам песня о том, кто не спел, не спел,
И что голос имел, не узнал, не узнал…

В.С.Высоцкий «Прерванный полёт».

Посудите сами: первый шалун, которого я
презираю, скажет обо мне слово, которое не
может мне повредить никаким образом, и я
подставлю лоб под его пулю. Я не имею права
отказать в этом удовольствии первому
забияке, которому вздумается испытать моё
хладнокровие.

А.С.Пушкин «Мы проводили вечер на даче…»

Шпага сверкнула прямо перед глазами, и Мика, отступив на шаг, с финтом отбил её в сторону и тут же вскинул левую руку навстречу кинжалу противника. Сухо стукнули шипы даг.

В огромные окна зала било солнце. То ли просто так вышло, то ли из-за расчёта противника, Мика вынужден был сделать полуоборот и оказался лицом к свету; яркий луч блеснул в глаза, и он не увидел, а почувствовал, как клинок противника грубо и просто, длинным прямым выпадом метнулся вперёд; с шагом вправо он закрутил шпагу и отвёл удар, рубанул уже сам – ожидаемо, с коротким звоном клинок отскочил от вражеской шпаги, и Мика снова вернулся в позицию.

С первой минуты поединка его не оставляло ощущение, что противник чуть сдерживает свои удары, словно прощупывает его. Это не злило, просто немного раздражало: Мика не был вспыльчив, темперамент сангвиника позволял ему всегда быть спокойным и действовать хладнокровно; наоборот, где-то в душе вспыхнул интерес: где-то я не дорабатываю, он фехтует лучше меня – и это при том, что со своим тренером Мика давно уже дрался на равных, часто побеждая в трёх схватках из пяти. И когда лёгким полуоборотом и коротким отводом противник ушёл от испытанного, бывшего у Мики коронным приёма, Мика только улыбнулся.

С ним дрался высокий, жилистый мужчина с густой сединой на висках, с гладко выбритым словно вытесанным из камня лицом – такие лица, наверно, были у римских сенаторов. На улыбку Мики он коротко кивнул и атаковал снова. В этот раз, кажется, не сдерживая движений. Весь мир сжался до крохотного круга, с радиусом не больше длины двух шпаг, всё остальное перестало существовать, слилось в один мелькающий фон, и над всем этим ещё был взгляд, спокойный и твёрдый взгляд чуть прищуренных серо-стальных глаз противника. Клинки сталкивались снова и снова, дважды Мика вынужден был делать шаг назад; коротким подшагом противник оказался совсем рядом, и они схватились грудь в грудь, каждый приняв и отведя кинжалом шпагу соперника. Какую-то долю секунды они стояли, глаза в глаза, голубые против серых, потом каждый отпрыгнул назад, попытавшись косым взмахом достать противника, и оба отбили удары.

- Хорошо, – противник, не глядя, сунул кинжал в ножны, взглянул на наручные часы, – должен признать, держишься прекрасно. Не устал?

Виктор, так он представился при знакомстве, даже не запыхался. Мика вынужден был несколько раз глубоко вдохнуть. Громко колотилось сердце.

- Совсем нет. Мы можем продолжить, – с добродушной улыбкой отозвался он, вытирая лоб тыльной стороной перчатки.
- Хватит, пожалуй, – Виктор расстегнул перевязь и повернулся к стояку для оружия, – передай мои поздравления твоему тренеру. Некоторые вещи я бы подшлифовал, но в целом… Если я ничего не путаю, ты к тому же мастер спорта… – он на секунду задумался, – по рапире, так?
- Смотрели моё досье? – Мика догнал его, и они пошли рядом. Виктор протянул ему руку, и они обменялись рукопожатием.
- Обычно смотрю, но сегодня меня выдернули сразу после лекции, чтобы проверить тебя, не успел. Просто понял. Вот это движение, – он, не замедляя шага, вскинул шпагу и воспроизвёл приём из арсенала рапиристов, который Мика со своим тренером перенесли из спортивной техники. – У тебя прекрасная мускулатура, с тяжёлой шпагой выполнить проблематично, а ты делаешь его валлоной! Ты специализируешься по этому оружию?
- Да.
- Против этого манёвра есть контрприём, даже два, знаешь?
- Конечно, – Мика начал стягивать перчатки, – мы отрабатывали.
- Надеешься, что в семнадцатом веке никто не сможет выполнить контрприём? – понимающе взглянул на него Виктор, – а то, что его выполнил я, тебя не удивило?
- Скорее заинтересовало.
- Ты правильно мыслишь, – Виктор расстегнул куртку, повёл плечами, – неожиданный приём, развиты другие группы мышц, плюс твоя реакция, всё верно…У тебя все шансы стать первой шпагой королевства.
- Да я как-то не стремлюсь, – засмеялся Мика, – меня больше интересует этнография.
- Этнография… – хмыкнул Виктор, – да, это занятно.
- Вы не согласны? – спросил Мика и, наткнувшись на вопросительный взгляд Виктора, поправился. – Что-то имеете против этнографов?
- Ровным счётом ничего. В прошлом у тебя огромный простор для деятельности. Когда отправляешься?
- Уже завтра.
- А тема?
- Париж, – небрежно сказал Мика, – жизнь высшего света.
- Однако! – инструктор пристально посмотрел на него, – вы там у себя в Австралии смелые парни. А если бы я сегодня не подписал тебе аттестацию?
- Подпишите же, – Мика погладил эфес.

После небольшой паузы Виктор рассмеялся.

- Вольно, солдат. Ты уже в образе? Конечно, подпишу, ты молодец. И будем надеяться, что ты не встретишь там записного дуэлиста в виде Каменжа или Бюсси.
- Они из шестнадцатого века, а я в семнадцатый.
- В семнадцатый? Ладно, передавай тогда привет капитану королевских мушкетёров, – Мика так и не понял, шутит Виктор или нет. Что-то в его тоне говорило за то, что нет.
- Кстати, – Виктор кивнул на дверь, – это, если не ошибаюсь, к тебе.

Мика оглянулся. У дверей зала стояла Дейдра. Светло-русые волосы рассыпались по плечам, на лоб падала густая чёлка. Дейдра была в его любимом зелёном платье, бледно-бирюзовый плащ, доходивший почти до пола, по последней моде, был отброшен за спину, оставляя открытыми плечи. Она махнула ему рукой.

- Удачи, ваша светлость, – протянул ему руку Виктор, прощаясь, – и мой совет: бери с собой более лёгкую шпагу. Потом. Не увлекайся. Простая защита часто эффективнее вычурных приёмов.
- Спасибо! – торопливо пожав ему руку, Мика чуть ли не бегом бросился к Дейдре. Она ждала его, виновато улыбаясь.
- Привет! – он поднял к губам её руку, поцеловал тонкие пальцы, не удержался и подхватил девушку на руки, – ты откуда здесь? Ведь не собиралась провожать?
- Почему-то стало грустно, – дёрнула плечом Дейдра, – не могу объяснить. Поставь меня.

Мика коснулся губами её шеи и осторожно опустил Дейдру на пол.

- Ты сейчас занят? – спросила она, когда они вдвоём вышли из дворца спорта и, держась за руки, пошли по улице. Лето давно вступило в свои права. Тополиный пух тёплой метелью кружился над деревьями, невесомой порошей заметал дорожки. Ярко-розовый шиповник раскрывал всё новые бутоны, а вот на белом, словно смятые фонарики из пожелтевшей бумаги, вяли ещё неделю назад источавшие тонкий лимонный аромат цветы. Жаркий летний ветер налетел на них, растрепал у обоих волосы, взметнул плащ Дейдры, закружил волчком тополиные снежинки и затих, словно нашаливший щенок.
- Через час инструктаж в институте, а потом я свободен, – ответил Мика, – значит, прямо так взяла и прилетела?
- А что? Я же бездельница, в творческом поиске, а музыка что-то не пишется. Вот, на этюды в Москву… – некоторое время они шли молча. У автомата Мика взял Дейдре её любимое мороженое, а себе большую кружку кваса и выпил залпом сразу половину.
- Ой, ты бы видела, как он меня гонял…
- Кто? – она развернула обёртку и вот так, с мороженым в руке, стала похожа совсем на школьницу.
- Инструктор. Вот это мастер. Просто гений фехтования какой-то.
- Я видела… самый конец. Очень испугалась. Это были настоящие шпаги? – и когда Мика кивнул, отвернулась, – ну да, тебе же нравится…
- Ты сегодня какая-то совсем не такая, – он тронул её за плечо, – ну Ди…

Она резко повернулась, и тоном, как будто только что ей в голову пришла интересная идея, выпалила:

- Слушай… а ты можешь не ехать?
- Что?
- Ну, не отправляться в это твоё прошлое. Можешь? Ну вот скажи, на что тебе сдался этот семнадцатый век, средневековье это?
- Это же моя работа, – Мика удивлённо посмотрел на неё.
- Подумаешь, работа! Больше некому поехать?

Он даже растерялся.

- Ну почему некому-то? – Дейдра не отводила глаз, и он торопливо продолжил. – Почему кто-то должен вместо меня? Конечно, у меня есть дублёр, да, но я так долго готовился, и это и моя идея.

Дейдра опять отвернулась и медленно пошла вперёд.

- Мороженое ешь, растает! – он догнал её, попытался заглянуть в глаза, – Ди…
Она шумно вздохнула.
- Да ерунда это, – её голос звучал деланно бодро,- я понимаю, что ерунда. Так… не обращай внимания. Я в последнее время что-то…
- Может, ты ревнуешь? – придав лицу серьёзное выражение, спросил Мика.
- Нет, не ревную, – она посмотрела на него без улыбки, – и… пойдём, ты опоздаешь. Я тебя снаружи подожду, ты же ненадолго?
- Максимум час, не больше. Я попрошу, чтобы там быстрее, это же всё уже формальности. Я и так всё знаю. Пойдём, – они снова взялись за руки.

- Мы не знаем и не можем знать всех условностей и правил, которыми пронизано общество прошлого, – говорил начальник экспедиции, хрупкого телосложения брюнет преклонных лет, доктор наук Всеволод Игоревич Ричардсон, в движениях которого, однако, чувствовалась сила, как у старого спортсмена, – к счастью, эти условности и являются для нас удобной маскировкой. Незнание можно скрыть высокомерием, верхоглядство простят носителю социального статуса, и очень часто грубость – это естественная броня. Но здесь важен баланс. Мика, вам предстоит на две недели окунуться в жизнь средневекового Парижа.

Мика вежливо улыбнулся. Всё это было оговорено уже сто раз, но и он, и сидящие перед ним хроноразведчики знали, что последний инструктаж не бывает лишним, хоть и кажется пустой формальностью. Мика сидел перед зеркалом – тёмно-русые волосы, тонкий прямой нос придавали ему сходство с испанским грандом. У него даже кличка была в школе фехтования – Гранд.

Инструктор без всякого предупреждения перешёл на старофранцузский:

- У тебя большой опыт работы в эпохе, но он групповой. Как минимум – с напарником. Но во дворец с тобой Джек пройти не сможет. Королевский бал, вечер, а может быть и ночь в королевском дворце тебе придётся провести в одиночку. Да и на улицах города Джек не всегда сможет сопровождать тебя. Поэтому осторожность, осторожность и ещё раз осторожность. Проходите ли вы по улице, молитесь ли в церкви, подаёте ли нищему, флиртуете ли с дамой – да, да! – инструктор неодобрительно покосился на широко ухмыльнувшегося Джека.

Джек, улыбчивый кудрявый парень, большеротый и смешливый, он же – кандидат наук и напарник Мики, сидел напротив и незаметно подмигнул. В экспедиции ему предстояло играть роль слуги виконта, ну а виконтом из Прованса был, конечно, сам Мика.

- А какой реакции на эти слова вы ждали от холопа? – часто заморгал ясными, как у девчонки, глазами Джек.
- Не от холопа, деревенщина, а от достойного слуги благородного господина! – пряча в глазах ответную улыбку, осадил его Мика, – вот только вздумай меня опозорить в столице. Это тебе не деревня…
- А что это вы, право, господин, ругаетесь? – возмутился Джек, махнул рукой в его сторону, словно призывая инструктора в свидетели, – ругается! Ещё до Парижа не добрались, а уже слова доброго не услышишь. Жан подай, Жан принеси, Жан туда, Жан сюда… Нет, вот я вам так скажу: старый-то барин всё мягче с народом, вот Бог свят, мягче. А уж матушка ваша! А вы… ну молодой господин, ну… Пусть бы старик Бернар с вами и ехал, что ж вы меня выбрали?
- То-то мои родители и распустили вас, дармоедов! – лениво отмахнулся Мика и чуть повысил голос, – помолчи. Так о чём мы говорили, ваша светлость? Прошу прощения за глупую выходку моего слуги.
- Слуги должны знать своё место, – без улыбки произнёс сидевший в кресле чуть поодаль невысокий старик с сухим удлинённым лицом и большими бледными, словно выцветшими глазами; при знакомстве он представился Оскаром Вениаминовичем, экспертом из Алтайского института, – я хотел предупредить вас, Мика, о другом. Я посвящён в подробности вашей подготовки, и должен признать, что с этой стороны всё неплохо. Не идеально, но неплохо, – он легко говорил по-французски, но в произношении чувствовался акцент, который мог быть свойственен каталонцам, – только что я просматривал отчёт Жарова… – заметив вопрос во взгляде Мики, он пояснил, – профессора Жарова, час назад он проверял вашу боевую подготовку, и тоже всё хорошо, а уж от него получить положительный отзыв… Но! – Оскар Вениаминович картинно поднял вверх палец, – я очень прошу вас, а как заместитель руководителя экспедиции запрещаю вам психологические импровизации. Кроме того, я меняю вас, и не хотел бы работать на испорченном поле. Мика, вы поняли, о чём я говорю?
- Поясните, – тон Мики был холоден. Именно таким тоном должно было бы ответить на подобную фразу там, в прошлом, пусть её произнёс бы и сам король.

Оскар Вениаминович кивнул и перешёл на русский. От этого его голос менее строгим не стал, а вот Мике пришлось сбавить тон:
- Мика, я знаком с вашей точкой зрения и читал ваши работы. Не буду говорить, что ваша точка зрения ошибочна. Она мне во многом симпатична. «В душе каждого живёт гуманист, просто его скрывают наслоения условностей, свойственных той или иной эпохе», – он процитировал кандидатскую диссертацию Мики, глядя в потолок.
- Да.
- И вы этого самого гуманиста в каждой эпохе пытаетесь искать, – повернулся к нему Оскар, – искать подтверждение своей точки зрения, своего тезиса. А это хорошо или для булгаковского Иешуа или для Диогена, но не для хроноразведчика XXIII века. Хотя бы потому, что условности и суеверия в душе каждого человека зачастую сильнее любых добрых порывов.
- И в наше время? – с сарказмом спросил Мика.
- Мы говорим о прошлом, – выцветшие, как поблёкшие васильки, глаза Оскара Вениаминовича прищурились, – и я уверенно скажу, что как минимум – как минимум, Мика! – до конца XXI века это так и было, а для вас, как хроноразведчика, это не было, а есть и будет. Постоянно. Снова и снова. В каждой экспедиции. И искать в душе человека той эпохи зародыш нынешнего времени – дело не только бесперспективное, но и опасное. Для хроноразведчика особенно. Впрочем, для хроноразведки оно ещё и ненужное. Вас не для этого направляют в прошлое.

Мика молчал.

- Вы меня поняли, Мика? – тихо спросил Оскар, переглянувшись с руководителем экспедиции.

Маятник старинных часов мерно раскачивался за узким стеклом тёмной дубовой дверцы, секундная стрелка пружинисто прыгала от деления к делению, выстукивая, как метроном.

- Вы поняли? – переспросил уже руководитель экспедиции. Джек покосился на напарника.
- Да, – Мика согласно наклонил голову, – но никто не может запретить мне вести наблюдения.
- Это сколько угодно, – Всеволод Игоревич облегчённо улыбнулся, – для этого вы туда и направляетесь. Но без провокаций, без донкихотства и робингудства…

Конец июня принёс в Москву жару. Ещё вчера ветер угнал за горизонт последние облака, и однотонное, розовеющее к горизонту светло-голубое, наполненное солнцем небо, лишь кое-где исчерченное инверсионными следами самолётов, застыло над городом. Во дворах деревья, сморенные жарой, замерли в сонном оцепенении.

Над ближайшей клумбой фонтанчик поливальной установки разбрызгивал мелкую сетку воды; воробьи, пуша крылья, прыгали по мокрой, недавно подстриженной траве. Ожидая Мику, Дейдра сначала расхаживала по дорожкам окружённого с трёх сторон старинными домами сквера, потом села на скамейку. Между домами всё сильнее разгоралось сияние – это отражалось солнце в стене одного из городов-спутников. Рядом со скамейкой разросся весь усыпанный большими ярко-розовыми с жёлтой сердцевиной бутонами куст садового шиповника, разливая кругом тонкий, неопределённый, какой-то будто из детской сказки, аромат – наверно, такими могли быть духи какой-нибудь феи. Профессиональным взглядом художника она отметила, как красиво искрятся капли воды сквозь глянцевую листву и лепестки буйно цветущего куста: ветки чуть расступались, и яркие, с радужным оттенком искорки вспыхивали между ними. Это нужно просто запомнить, отметила Дейдра, с прищуром разглядывая эту игру воды и цветов; либо нужно подгадать выезд на этюды сюда именно в это время, ведь чуть изменится угол солнечных лучей, и всё исчезнет, переменится. Она даже загорелась мыслью приехать сюда завтра, и к возвращению Мики будет готова картина – для него. Утратившие свою яркость остатки пышного цветения персидской сирени, сохранившиеся здесь только потому, что сквер был затенён, светлели, приобретая серовато-сизый оттенок, Дейдра никак не могла подобрать ему названия. Облетали лепестки с жасмина.

С тихим шелестом над сквером пролетел пассажирский флаер, и тень от него, скользнув по листве, на мгновение изменила картину, которую разглядывала Дейдра: над ярко-розовыми бутонами, глянцевыми листьями и серебряной игрой брызг пронеслась эта тень, на долю секунды погасив свет и сверканье, и тут же всё засияло снова. Да, это стоило нарисовать – такой контраст, пусть на картине остановится это мгновение: и тень, и свет, и… Она задумалась, пытаясь представить приём.

- Соскучилась? – Мика сел рядом.

Дейдра подняла на него глаза. В них светились так привлекающие его весёлые искорки.

- Можно подумать, что ты едешь не во Францию, а в Америку, к индейцам, что так подкрадываешься.
- Да не подкрадывался я, – он сел рядом, обхватил руками колено, – ну, у нас ещё совершенно свободные полдня и вечер, и ночь…
- Всё хорошо?
- Конечно! – что-то в его тоне подсказало ей, что Мика чем-то недоволен.
- Правда?
- Да правда, правда… – ответил рассеянно и вдруг взглянул ей в глаза, – давай развлекаться. Мне этого средневековья ещё на две недели – вот как хватит. Пошли, как ты любишь, погуляем по старой Москве?

Она оглянулась на куст шиповника. Солнце сместилось, и сверкающая завеса среди листвы и цветов исчезла, но Дейдра была уверена, что сможет её нарисовать. Она взглянула на часы. Было без четверти два.

Прогулки по старой Москве были любимым времяпрепровождением Дейдры, когда она бывала здесь. Величие Красной площади; овеянные мистикой булгаковские места; старые улицы, церкви, тихие дворики, застывшие в разных эпохах – от всего этого веяло какой-то тихой, спокойной грустью и загадкой, так Дейдра это чувствовала. А потом оказалось, что Мика чувствует это так же, как и она.

- Вставай, – поднимаясь, Мика протянул ей руку. В этом жесте был уже тот, другой Мика, даже не Гранд из фехтовальной школы, а французский дворянин, и она рассмеялась, представив, как, может быть, уже завтра он будет подавать вот таким же жестом руку средневековым дамам. Мика опять понял её, и оба рассмеялись.
- Куда мы?
- Ну… на Ордынку или на Варварку.
- Давай! – и они, взявшись за руки, побежали к стоянке флаеров.

Недавно политая мостовая была прохладной, хотя над крышами невысоких старинных домов дрожал раскалённый воздух. Дейдра разулась и пошла босиком, держа в руке туфли. Многие окна были раскрыты настежь, подоконники уставлены цветами, и девушка дважды останавливалась, чтобы полюбоваться огромными «граммофонами» фиолетовой с белой каймой глаксинии и у другого окна – розовой фиалкой. По пути они забрели в церковный дворик и остановились возле украшенной лепными рельефами стеной. Зачем-то Дейдра начала рассказывать о технике изготовления таких украшений и увлеклась; они переходили от одного рельефа к другому, и она рассказывала Мике о том, почему мастер изобразил тот или иной орнамент, выбрал тот или иной сюжет. Вдруг он перебил:

- Ди, вот как ты думаешь? Правда же, это не мог сделать плохой человек?
- Плохой человек? – сбившись, она посмотрела на него.
- Плохой: жестокий, злой, двуличный, – пояснил Мика, вглядываясь в причудливо змеящийся по стене узор, – ну, какие были плохие люди…

Дейдра промолчала, тоже разглядывая рельеф. На нём лев с диковинным, развернувшимся пальмой хвостом с задумчивой миной таращился в пространство.

- Ну не знаю, – протянула она, – вот читала я про Микеланджело…
- А я видел часовню в Риме, которую он построил, – вставил Мика, словно боясь продолжения её фразы.
- Я тоже видела. И что?
- Нет, я видел её там, в прошлом, как только её построили.
- А… вот бы посмотреть. Так вот, Микеланджело. Говорят, он был вредный.
- Подожди, что значит «вредный»?
- То и значит. Сварливый, жестокий, учеников замучивал работой, властный, злопамятный… так что, знаешь…
- Что? А я его видел там, на строительстве. Он мне показался очень несчастным стариком.
- Наверно, – Дейдра повернулась к нему, – это нужно разделять. Когда человек творит…
- Пойдём в тень, – только сейчас Мика Мика заметил, что с виска девушки скатываются капельки пота – они стояли на самом солнцепёке, у раскалённой от жары каменной стены.

Они сели на скамейку под раскидистым дубом, у клумбы цветущих роз, и Дейдра продолжила:

- Знаешь, когда человек творит, он становится другим. Он как будто уже и не он, понимаешь? В нём не остаётся места плохому, а если он при всём при том ещё и гений…

Мика облокотился на спинку скамьи и подпёр голову рукой.

- А я не согласен.
- Какой ты смешной, с чем? – она не сдержала улыбки, – на вашей исторической психологии что-то другое говорили?
- Нет, не другое, – Мика подался вперёд, – но я-то считаю, что как раз когда человек творит, он не меняется. Всё наоборот. Он тогда и настоящий, а всё остальное – наносное, понимаешь?
- Понимаю, – Дейдра снова улыбнулась, – но, извини… я что, сейчас не настоящая?
- Вот ты вечно как спросишь! – Мика откинулся на скамейке.
- А что? – она деланно-наивно захлопала ресницами, а потом вдруг больно ущипнула его за руку, – ну как, настоящая я или нет?!
- Настоящая, настоящая… – Мика встал. На руке от её щипка осталось красное пятнышко. – Но щипание это, знаешь ли, не показатель…
- Да? – на неё напала странная весёлость, – а что показатель? для тебя?
- Ну как объяснить… – он дважды хлопнул в ладоши, собираясь с мыслями, – вот розы. Они всегда одинаковые. Не спорь! Я знаю, что не так сказал… Да! На рассвете они одни, на закате другие, то на них блестят капли дождя, и представляешь, я один раз в одном дворике, в Осло, видел розы в ноябре, и на них лежал снег. Но они всегда прекрасны! Ну, поняла? А жизнь… Это тоже творчество, если, если… – он сел рядом, – если правильно живёшь.
- Глупый, – улыбка Дейдры стала грустной, – это я-то правильно живу?

Он молча кивнул. Она, не отрываясь, смотрела на него.

- Не выдерживает критики теория.
- Но про розы ты согласна?
- Про розы согласна.

Мика победно улыбнулся.

- Вот так и человек. Он всегда – чистый, добрый, смелый… Но кругом грязь… она налипает. Знаешь, сколько там, в прошлом, грязи? И настоящей, и человеческой?
- Вот видишь, человеческой… Даже ты так говоришь, а на слове ловлю, – теперь её улыбка была жалкой, она боялась его обидеть.
- Да не важно, Ди, не важно! – он отмахнулся, – это всё слова, слова, слова… игра слов! А реальность-то в том, что на самом деле всё это легко можно отделить, отбросить, и в каждом человеке разглядеть то настоящее, светлое; то, чем человек на самом деле и является! И даже в Средневековье.
- В любом человеке?

После недолгого раздумья Мика ответил:

- Нет, всё же не в любом. Но в большинстве, в подавляющем. Я уверен, я знаю. И доказать смогу.

Она понимающе посмотрела на него.

- И тебе не дают попробовать сделать это там, в Париже?
- Нет, не дают! – он по-мальчишески мотнул головой, – «только наблюдать», «не провоцировать», и так далее, и всё в таком духе.
- А ты очень хотел?

Он молча кивнул.

- Ты расстроился?
- Да. – немного помолчав, он обернулся к ней. – Но всё это можно будет сделать в следующий раз. Если эта экспедиция будет успешной. А пока буду только наблюдать и никого не буду провоцировать. Даже тебя! – Мика огляделся, как будто видел этот дворик впервые:
- А мне ещё за две недели так это всё надоест – такие вот мостовые, и стены, и дома…
- Они будут не такие, – облегчённо улыбаясь, сказала Дейдра, – они будут средневековые. И не московские.
- Да какая разница! – он потянулся, – это ты как художник говоришь… это всё детали… Полетели за город, а?

Гулять по раскалённой Москве у Дейдры тоже уже не было большого желания. Ей просто хотелось всё время быть с ним рядом.

- Полетели, а куда?
- Куда-нибудь! Как тут говорят, куда глаза глядят! – он встал и протянул ей руку, и опять тем же заученным жестом, уже естественным, но тем не менее наигранным. Она, подыгрывая, тут же склонилась перед ним в реверансе, пряча улыбку, и оба расхохотались.

Прогулочный флаер взмыл в голубое, с розовой от жары каймой московское небо, оставляя внизу нагретые солнцем крыши; по правую руку проплыли рубиновые звёзды кремлёвских башен, и долетел перезвон курантов. Они поднялись на несколько сотен метров, к самой вершине транспортной цепочки, и взяли курс на юг. Здесь, в вышине, было прохладнее, в кабину через опущенное боковое стекло врывался ветер, играя распущенными волосами Дейдры. Повинуясь команде Мики, флаер перестроился в левый ряд дорожки и увеличил скорость.

Она прижалась к Микиному плечу, ощущая прилив того счастья, которое тем и ценно, что способно стремительно проходить. И от того, что она никак не могла избавиться от чувства, что всё это так временно, её точила глупая мысль, что всего этого очень скоро может не стать, минуты полёта казались просто бесценными. Дейдра даже тряхнула головой, чтобы отогнать глупые мысли, и посмотрела вниз.

Флаер летел уже за городом. Под ними широкой голубой полосой изгибалась Яуза среди лесов и выгоревших до блёклой желтизны под солнцем лугов. Спутник-пригород в виде раскинувшейся у реки хрустальной снежинки сотни три метров в высоту поднимался в стороне. Кое-где, окружённые деревьями, стояли небольшие домики.

- О чём задумалась? – Мика смотрел налево, высматривая что-то внизу.
- Ни о чём, так…
- Вот смотри, вот здесь, у речки, есть одно местечко, – Мика перевёл флаер на ручное управление и увёл его в сторону от трассы.

Смешанный лес, сосны с густым подлеском из берёз и молодых рябин, расступался здесь, и по узкому лугу текла извилистая речка, прячась под зеленовато-серебристым навесом старых ракит. Они быстро снижались; вот фраер заскользил над самой землёй. Высокие метёлки пожелтевшей травы клонились под слабым ветром.

- Чем-то похоже на нашу Австралию, – сказал Мика, когда флаер, приминая траву, опустился над скрытым густой стеной кустарника речным обрывом.
- Интересно, чем же? – Дейдра была готова заспорить, но, оглядевшись, согласно кивнула, – и вправду, похоже как раз на окрестности твоего ранчо. И речка эта совсем как Мэйбл, только у нас деревья в лесу намного выше. Помнишь, какая в Мэйбл ледяная вода?
- А в этой тоже ледяная. Ключи бьют на дне. Знаешь, тут был такой жёсткий график занятий, – Мика помог ей выбраться из кабины, – и я сюда по вечерам прилетал отдыхать. Ляжешь под деревом – и совсем как в детстве, только, конечно, деревья другие, экзотика… Непонятно, с чего это вдруг я так стал детство вспоминать. А слышишь? – и вода журчит так же.

Девушка прислушалась. Тихий рокот скрытого прибрежными зарослями речного переката и вправду напоминал журчание их весёлой речки детства, по берегу которой они бегали сначала совсем детьми, а потом подростками, очень рано выделив из ватаги ребят друг друга. Она раздвинула траву и, сделав два шага, оказалась прямо над обрывом: внизу, метрах в трёх, узкая речка пенилась и клокотала, обтекая большой серый валун.

Слева, теряясь в траве и наползающем подорожнике, к речке сбегала тропинка, там был перекинут на другой берег узкий, всего в три сосновых бревна, самодельный мостик. Густая, по грудь, трава подступала к берегам, сплетаясь с прибрежным лозняком. Басовито прогудел шмель, опустился, смешно перебирая мохнатыми лапками, на упрямо не склоняющийся под его тяжестью фиолетово-багровый, на толстом колючем стебле, пушистый цветок, султанчиком торчащий из утыканной шипами головки.

- Этот цветок тут называют «татарник», – пояснил Мика, заметив, что Дейдра разглядывает его. Задумчиво покачивали головками ромашки, медвяно пахло клевером и пижмой.
- Я не хочу, чтобы ты летел туда, – твёрдо сказала она, оборачиваясь. Совершенно не подходящее к путешествиям во времени «летел» прозвучало естественно. – Мик, ну разве ты не видишь, что что-то не так?

Он пожал плечами, и Дейдра тщетно ловила его взгляд.

Они стояли под густой рябиной, увешенной уже тяжёлыми, но ещё не налившимися краской, зелёными матовыми гроздьями. Мика протянул руку, сорвал пригоршню ягод, подбросил в воздух и ударил по ним снизу раскрытой ладонью – они разлетелись веером и пропали в траве.

- Посмотри на меня, – наконец попросила она. Мика шагнул к ней, наклонился, нашёл губами её полураскрытые губы. Потом, чуть отстранившись, тихо сказал:
- Ди, не волнуйся. Ну что может случиться. Меня не будет самое большее три дня, быстрее нельзя, ты сама понимаешь, в меньший срок сложно уложить две недели там… И мы сразу уедем, согласна? Я возьму отпуск, мы будем жить на отцовском ранчо, будем кататься на лошадях, плавать на каноэ… Мы поедем к океану и будем лежать в пене сонного прибоя, и заплывать далеко, и качаться на волнах, и смотреть на закаты, ведь ты так любишь смотреть на закаты… Ну что ты, Ди…

Стебли высокой травы были упругими и мягкими, и пахли сеном. Затаившаяся среди травинок ромашка коснулась щеки Дейдры. Синяя речная стрекоза, треща длинными перламутровыми крыльями, со странным громким, каким-то металлическим шелестом скользнула над ними. Девушка запрокинула голову. Высоко в небе, раскинув крылья, кружил ястреб. Только он один видел их, но уж ему-то точно не было до них никакого дела.

*****************************************************************************

За окном забрезжил бледный рассвет. По мутному стеклу расползались иголочки инея, редкий для Парижа майский заморозок заставил серебриться черепицу на крышах, но день обещал быть солнечным: лёжа на кровати, Мика видел кусочек светлеющего неба. Джек спал в коридоре у двери, как и полагалось слуге, и даже похрапывал, чего, насколько Мика помнил, в обычной жизни за ним не водилось. В комнате было холодно.

Мика заложил руки за голову и уставился в высокий, ещё скрытый полутьмой сводчатый потолок. Он провёл в прошлом уже одиннадцать дней, оставался сегодняшний королевский бал, день отдыха и возвращение. За окном, мерно позванивая шпорами, протопали гвардейцы из городского патруля, потом послышался скрип колёс и неторопливый перестук копыт – старый горшечник каждое утро вывозил свои горшки и плошки из обожжённой глины на продажу, и пара кувшинов его работы уже стояла на полке как сувениры, а одну чашку, покрытую тусклой сероватой глазурью, сделанную с претензией на кокетливость, в подражание, пусть грубое, китайскому фарфору, Мика купил для Дейдры.

Он улыбнулся в темноте. Маленькая Ди, наверно, совсем соскучилась, а ведь его не было (не будет, привычно поправил он себя) с ней всего каких-то три дня. Время слишком дорого, чтобы терять три дня, но это минимальная амортизация, меньше которой совершать длительные путешествия в будущее нежелательно. А как бы она скучала, если неделя шла бы за неделю?

Мика откинул одеяло и, ёжась от царившего в комнате холода (жаровня с углями, стоящая в углу, давно остыла, и по ногам тянуло ледяным сквозняком), босиком подошёл к окну. Чистые, вымытые с вечера волосы, – мыться в лохани в холодной комнате то ещё было удовольствие, – упрямо падали на глаза.

Да, экспедиция подходила к концу. Они окунулись в жизнь средневекового города, прониклись им, сжились с ним, взглянули на его жизнь глазами дворянина и простолюдина. Как и обычные горожане, они оскальзывались на мокрых от помоев мостовых и месили сапогами грязь, забористо ругались, играли в кости и карты, бродили по ночным улицам или объезжали их верхом, заходили в гости и обзаводились приятелями из обоих сословий. Только вот до приятельниц, с усмешкой подумал Мика, дело не дошло: при всех знакомствах он, несмотря на повышенный интерес к молодому виконту со стороны многих дам, со всеми сохранял дистанцию, и делал это как мог корректно, но всё же раз удостоился возмущённого восклицания одной молоденькой баронессы: «Да он не виконт, а переодетый монах, право!» Вспомнив её вспыхнувшее лицо, раздражённое личико совсем юной капризной девчонки, Мика тихо рассмеялся.

За дверью заворочался Жан. Мика прислушался – не проснулся ли? Нет, слуга перевернулся на другой бок, привалился спиной к скрипнувшей переборке и захрапел снова. Было ещё слишком рано.

В любом случае, экспедиция не прошла даром, и кроме наблюдений и видеозаписей по общей программе исследований он нашёл, приметил, зафиксировал и другое. Он видел, как старая и больная женщина, бедно одетая и седая, с тихой улыбкой подаёт милостыню худенькому мальчику, поводырю слепого лютниста. Он видел, как без страха входит к больному, которому приписывали чуму, молодой, прямой как струна лекарь, не глядя на готовую сжечь дом толпу, а потом успокаивает родных больного: это не чума, и скоро кормилец поправится; он видел, наконец, как возвращавшийся с дежурства стражник один вступил в бой с дворянами из свиты какого-то графа, которые собрались поиздеваться над девчонкой-простолюдинкой – это был старый, седой, длинноусый солдат, и хотя их было четверо, здоровенных вооружённых молодчиков, он не отступил. Когда Мика и Джек подоспели ему на выручку, – причин не вмешиваться у молодого виконта было ровно столько же, сколько причин вмешаться, – солдат уже знатно приложил одного громилу, но и его прижали к стене дома, и перепуганная простоволосая девчонка пряталась у него за спиной; он просто и грубо, по-армейски, ухитрялся отбивать удары трёх шпаг; по счастью, у его противников хватило ума убраться, когда Мика пальнул в воздух – специально ниже, дав почувствовать негодяям свист пули над головой, и неторопливо вынул шпагу, а рядом с ним поигрывал двумя заряженными пистолетами его слуга (по понятным причинам станнеры они не вынимали). Стражнику досталось, но это не помешало ему отвесить спасителям вежливый поклон, и только после этого опереться о стену, зажимая разрубленное плечо; Мике пришлось проводить его в караулку, а девушку отвёл домой Джек.

Но больше, стократ больше было другого. И Мика дорого бы дал, чтобы понять, осталось ли что-то светлое в душах хитро поблёскивающего глазами продавца индульгенций; похотливо разглядывающего девчонок на улицах хамоватого рейтара; битой жизнью торговки, безжалостно шпыняющей бессловестного приказчика-мальчишку; юной избалованной графини, с любопытством и тщеславием наблюдающей, как из-за неё убивают друг друга на дуэли молодые аристократы. Или узнать, о чём думает палач, когда, сделав своё дело, он спускается с эшафота с завёрнутым в бордовую ткань двуручным мечом на плече и идёт через толпу, равнодушно скользя взглядом по лицам молча расступающихся перед ним людей, только что кричавших и требующих казни, а теперь сразу стихших, словно взлетевшая с плахи смерть коснулась и их своим крылом.

Нельзя. Пока нельзя. Но он обязательно это узнает, и докажет всем, что…

- Что ж вам не спится-то, а? – за спиной скрипнула дверь. Жан-Джек, накинув на плечи грубый суконный плащ, стоял на пороге, смятые волосы торчали нелепым хохлом, глаза были сонными и совершенно ничего не выражали. Раньше бы Мика рассмеялся, и они будут с Джеком смеяться не раз, вспоминая проведённые вместе дни, но сейчас он даже не улыбнулся.
- На улице заморозок, – сказал он, снова отворачиваясь к окну.
- А… – Жан почесал живот, – то-то я замёрз, как собака…
- Возьми мой старый плащ, укройся, – вечно этот парень мешает думать, и вправду стоило брать старого Пьера или Бернара, – я что, звал тебя, что ли? – спросил Мика, не оборачиваясь.
- Звали – не звали… – Жан широко зевнул, запустил в растрёпанную шевелюру пятерную и почесал голову с такой экспрессией, словно хотел содрать с себя скальп, протопал босиком ко второму окну и толкнул наружу ставни, – точно, подморозило. Солнце встанет, всё растает… эх-а-а… – он снова зевнул, выжидательно взглянул на Мику. Мика чуть качнул головой.

Все эти дни они, сначала часто, а потом всё реже и реже, позволяли себе, оставаясь вдвоём, сбросить маски и снова стать самими собой. Но более опытный Джек, если и делал это, то только, накрепко усвоив роль, после разрешения Мики. Сейчас этого разрешения он не дождался.

- Ложись спать, я пройдусь, – Мика подошёл к кровати и взял с её высокой спинки штаны.
- Да выспались бы, – пробурчал Жан, недовольно, как старая воспитательница несмышлёному мальчишке, – и так допоздна на балу колобродить будете… Кто же вас тянет, да ещё на такой холод? Может, коня оседлать, что ж вы пешком? – спохватился он.
- Не надо, убирайся, – путаясь в застёжках, Мика надел штаны, на холщовую рубаху натянул грубую шерстяную фуфайку, и заметив, что слуга по прежнему топчется на месте, мягче добавил, – я скоро вернусь. Можешь пока завалиться на мою кровать.

По скрипучим ступеням винтовой деревянной лестницы Мика, громко стуча ботфортами, спустился на первый этаж и, пройдя узким коридором, отодвинул задвижку и толкнул дверь. Холодный воздух ворвался в дом, и на минуту Мика задержался на пороге, прислонившись к косяку и оглядывая ещё пустынную улицу. На ночь окна в домах были прикрыты запертыми изнутри ставнями, на засовы замкнуты двери. В конце улицы промелькнул силуэт зябко закутанного в плащ горожанина. В этом районе вставали поздно, всё же не окраина.

Он знал, что меньше чем через час улица наполнится народом, звонко разнесутся под окнами голоса молочниц; им будет хрипло вторить старьевщик; застучат по мостовой копыта коней; покатятся, громыхая по булыжнику окованными ободьями колёс, кареты и телеги; а ближе к обеду на улицу забредёт старый шарманщик и под монотонную и грустную, но трогательную мелодию будет расхаживать под окнами. Надо будет хотя бы перед отъездом заговорить с ним, подумал Мика, вспоминая мудрые глаза шарманщика, его долговязую фигуру и шаркающие шаги; когда, проходя мимо, он, богатый дворянин, небрежно бросал в его шляпу пару мелких монет, старик учтиво, не теряя достоинства и не переставая крутить рукоятку шарманки, кланялся, и лицо его озарялось вежливой улыбкой.

Мика прикрыл дверь и медленно пошёл по улице, успев услышать, как кто-то вдвинул засов на место – либо слуга наблюдал за ним, не ложась, стоя на холодной лестнице, позёвывая и ожидая, когда же хозяин соизволит наконец пойти на прогулку, либо это был кто-то из работников хозяйки и её многочисленных детей. Сточные канавы по обеим сторонам мостовой затянул белый ледок. Он нажал носком сапога на плёнку льда, и она послушно просела, напитываясь водой и становясь тёмно-бурой, а потом лопнула, и из трещины брызнул грязный фонтанчик.

На перекрёстке он свернул направо, в узком переулке разминулся с небритым молодым человеком в низко надвинутой на глаза широкополой шляпе; длинный плащ его сзади оттопыривала рапира. Они скользнули друг по другу взглядами – Мика равнодушно, а молодой человек настороженно, и разошлись.

Стиснутая стенами каменных домов с нависающим над головой верхним этажом улочка вывела его на небольшую площадь. Здесь были ещё закрытые лавки суконщиков и трактир; у его двери двое худых подростков, вполголоса переругиваясь, вытряхивали то ли скатерти, то ли покрывала – чтобы не кланяться, оба старательно делали вид, что не замечают вышедшего на площадь дворянина. Неспешный перестук копыт и шум колёс послышался сзади, – карета, запряжённая четвёркой лошадей, как на слух определил Мика, не оборачиваясь, – кто-то торопился пораньше выехать из города. Копыта застучали, словно лошади переступили на месте, и карета остановилась. Неторопливо дойдя до конца площади, Мика уже собирался обернуться, чтобы посмотреть, кто же вздумал путешествовать в такую рань, как вдруг его окликнули.

- Сударь, сударь, ваше сиятельство! – голос был совсем мальчишеским и, оглянувшись, Мика увидел худенького юношу, почти мальчика, который, сняв шляпу, чуть не бежал к нему через площадь.

Мика остановился, поджидая его. Закутанный в тёмный плащ кучер сидел на козлах, дверца кареты чуть приоткрылась, словно из кареты за ним следили чьи-то глаза.

- Что вам угодно, сударь? – осведомился Мика, сохраняя серьёзность, когда парнишка в новенькой куртке, расшитой позументами, остановился перед ним. К его поясу был подвешен узкий стилет в кожаных ножнах, ботфорты были словно только что из мастерской. В этом доме было принято хорошо одевать слуг.
- Я прошу прощения, ваше сиятельство! – паж склонился перед ним в торопливом поклоне, – моя госпожа просит вас подойти к карете. Она имеет желание сказать вам несколько слов, – мальчишка наконец перевёл дух.
- Твоя госпожа? – переспросил Мика. У кареты на той стороне площади дверь приоткрылась шире, но рассмотреть, кто в ней находится, конечно, было нельзя. – Кто она?

Задавая вопрос, он понимал, что паж может ответить, а может и не отвечать: за две недели в Париже он понял, что иногда местные дамы сами стремятся придать огласке свои любовные интрижки, но именно что иногда. Паж отрицательно повёл головой.

- Ваше сиятельство, я не могу сказать.

Многозначительно хмыкнув, Мика неторопливо направился к карете, позванивая шпорами и отметив про себя, что неизвестная дама избрала прямо-таки самоотверженный способ знакомства – встать в такой ранний час… «А откуда она могла знать, что я буду гулять здесь? – подумал он, уже подходя, – впрочем, где я живу, не тайна, но вот рано утром? Бессонница у неё, что ли?»

Кучер почтительно склонил голову, когда Мика подошёл к карете. Ничего необычного, мужчина за сорок лет, высоко поднятый воротник ливреи, руки в серых перчатках. Упряжь добротная, а вот лошади явно не из господской конюшни, обычные почтовые лошадки, и непохоже, что карета уже проделала дальний путь. На дверце кареты не было герба, но на дешёвый почтовый экипаж она не походила.

- Сударыня, вы изволили позвать меня, – он остановился в двух шагах перед дверью, снял шляпу и небрежно поклонился, пытаясь рассмотреть глядевшую сейчас на него из глубины кареты даму. Там была темнота, штора на противоположной дверце была опущена. – Чему обязан таким вниманием к моей особе в столь ранний и, прямо скажем, холодный час?
- Виконт… – тихий голос был красивым и незнакомым и прозвучал так, как будто дама сильно волновалась, – дорогой виконт… да, я действительно хотела увидеть вас…

Тонкая рука без перчатки легла на край дверного окошка; и голос, и рука несомненно принадлежали молодой женщине никак не старше двадцати пяти лет. Незнакомка придвинулась к самой двери и отодвинула шторку, но Мика не увидел её лица – его скрывала плотная вуаль. Ещё Мике показалось, что несмотря на безукоризненную чистоту фраз, девушка говорит не на родном языке. Сейчас она смотрел на него в упор сквозь вуаль и молчала.

- Я к вашим услугам, сударыня, – Мика вежливо улыбнулся, – как я понимаю, вы знаете меня, а я, к несчастью, лишён удовольствия знать ваше имя… – он выжидательно замолчал, склонив голову.

Женщина не отвечала. Без сомнения, она страшно волновалась – Мика видел, как часто и высоко вздымается её грудь под чёрным с серебряным шитьём платьем. Её тонкие пальцы нервно сжимали край окна.

- Чем же я могу служить вам, сударыня? – снова спросил Мика, делая шаг ближе. Его рука легла на оконный переплёт рядом с рукой незнакомки, но не коснулась её. Вообще-то уже и это было вольностью.

Кучер глухо кашлянул, задел о приступку кареты каблуком. Фыркнув, переступили лошади, и подковы звучно звякнули о булыжник.

- Я рада, что вижу вас… – её голос упал до громкого шёпота, и Мике пришлось прислушаться, чтобы расслышать их. К счастью, на площади в это время всё ещё было тихо, и даже трактирные слуги перестали шуметь. – Я хотела передать вам… вот, возьмите.

Она быстро обернулась, чтобы взять что-то с сиденья; при этом её пальцы скользнули по его руке и вдруг сжали его запястье. Ладонь девушки была холодна, как лёд.

- У вас совсем замёрзли руки, – мягко сказал Мика.
- Да это не важно, совсем не важно! – с удивлением он отметил, что её голос дрожит от сдерживаемых слёз. Дама протянула ему, так и не раскрывая дверь, через окошко, какой-то плоский, завёрнутый в ткань предмет – книгу? коробку? шкатулку?
- Что это, сударыня? – Мика принял этот свёрток и сразу понял, что это: это была завёрнутая в бархат картина в деревянной рамке. Девушка не отпускала его руку, но он чувствовал, что её глаза ловят его взгляд, – Это картина, сударыня? Вы дарите мне картину? – одной рукой было не развернуть ткань, и он прижал подарок к груди, против воли волнение девушки передалось и ему, – но что это за картина? И кто автор?

Ледяные пальцы незнакомки вдруг соскользнули с его руки.

- Я рада, что увидела вас, милый виконт. – она старалась говорить твёрже, и от этого её голос словно зазвенел. Она резко захлопнула дверь и отодвинулась вглубь кареты. – И прощай!

Последние слова девушка выкрикнула; кучер коротко щёлкнул кнутом, и карета вмиг рванула с места. Схватившийся было за ручку дверцы Мика отшатнулся – окованное железом колесо простучало по камням у самого его сапога. Возница сразу пустил коней крупной рысью, и Мика подавил желание броситься за ней вдогонку. Ему показалось, что в заднем оконце кареты всколыхнулась занавеска, как будто незнакомка попыталась ещё раз посмотреть на него. Свернув на боковую улицу, карета пропала из виду. Как жаль, что не поехал верхом, как предлагал Жан, подумал Мика с досадой.

Он оглянулся, ища глазами мальчишку-пажа; но площадь была пуста. Наверно, паж подсел на козлы к кучеру, пока он разговаривал с дамой, но странно, что я этого не заметил, подумал Мика. Может быть, он просто ушёл?

Он быстро дошёл до улицы, на которую свернула карета, по-прежнему держа в руке подарок странной дамы. Коротенькая улочка уже через полсотни шагов упиралась в приземистый серый дом и расходилась перекрёстком. На повороте у площади колесо кареты проломило лёд на луже, но на этом перекрёстке луж не было, и понять, куда свернула карета, было невозможно. Мика представил план Парижа: если она повернула налево, то проследовала к городским воротам, а если направо, то наверняка затерялась в лабиринте улиц. Он в нерешительности остановился. Шарканье грубых башмаков вывело его из задумчивости.

Плотный краснолицый, с непокрытой всклокоченной головой горожанин, сильно пошатываясь, брёл по улице, придерживаясь о стены домов.

- Эй, любезный! – окликнул его Мика, – подойди-ка ко мне! Ты не видел здесь, на улице, карету, запряжённую четвёркой лошадей? Она только что должна была проехать здесь.

Ранний прохожий послушно приблизился, косясь на незнакомого дворянина исподлобья. Ещё издалека Мика почувствовал, как разит от него дешёвым вином, и поморщился.

- Так видел ты карету или нет? – повторил он, уже начиная злиться на самого себя. Ну предположим, видел этот пьяница карету, и что?
- Карету? Какую карету? – между тем тот, останавливаясь перед ним, делал попытки неуклюже поклониться, и после очередной такой попытки его шатнуло вперёд так, что он чуть не толкнул Мику.
- Болван! – беззлобно сказал Мика, ухватив его за воротник, – так не видел?
- Видел! – мужчина икнул, запрокидывая голову, – и не одну, а много карет! И вчера, и сегодня…
- Пошёл к чёрту! – от толчка Мики пьяница отлетел на середину улицы, но на ногах удержался и, околесив рассерженного виконта, поплёлся дальше, что-то бормоча себе под нос. Мика повернулся и медленно пошёл обратно на площадь.

Светлело. Красноватый рассветный луч уже коснулся шпилей флюгеров и коньков черепичных крыш. Наступающий день обещал быть по-настоящему весенним, ярким и безветренным. Пара залетевших с Луары чаек, розовых в отсвете встающего солнца, пролетела над площадью. Мика остановился. Конечно, карету искать было глупо. А вот этот подарок странной дамы, что в нём? Да, интригующе. Ещё не начался королевский бал, а уже некуда деться от внимания дам. Но это всё шутки, оборвал он себя, неторопливо шагая через площадь, а дело-то может быть серьёзным. Может быть, кому-то нужна помощь, может быть…

Бархат, в который была завёрнута картина, оказался не чёрным, а тёмно-синим. Стало уже совсем светло, и он решился взглянуть на картину. В конце концов, там могла бы быть и записка, поясняющая всё. Он развернул ткань. Записки не было. Но вот картина…

Мика не был большим знатоком живописи, но чувство восхищения работами художников было ему доступно. Этому много помогло знакомство с Дейдрой, вместе они побывали на многих выставках в разных городах мира. Он никогда не пытался вставать за мольберт сам, понимая, что ему это не дано, но любил смотреть за работой Дейдры и наблюдать, как послушные ей краски странными, аляповатыми мазками ложились на холст, и вдруг из них получалось изображение, способное соперничать с фотографией. И вот сейчас перед ним была картина, которую стоило увидеть ей – с редким мастерством неизвестный художник изобразил цветущий шиповник, освещённый солнцем; словно мимолётное облако закрывало свет, и мастер смог поймать этот миг: в левом углу картины будто был пасмурный день, а всё остальное полотно просто сияло светом и, – Мика почувствовал это, несмотря на ещё бледное утро, – художник не мог ошибиться, он верно поймал цветовую гамму, и Мика, старательно вглядываясь в совсем небольшую, сантиметров сорок в длину, тридцать в ширину, картину, понял, как верно показан на полотне цвет и тон раскрывшихся бутонов шиповника: ярко-розовые лепестки словно светились, наполненные солнцем, а вот за ними было странное сверкание, и Мика никак не мог понять, что художник имел в виду. Нужно было рассмотреть картину потом, получше. Он перевернул рамку. Нет, никакой надписи, никакого клочка бумаги не было прикреплено к отполированной тёмной рамке. «Это очень понравилось бы Ди», – подумал виконт Шарль де Безьер, а вслух сказал:

- Клянусь Пречистой Девой, это великолепно! Но кто же автор?

В одном из выходящих на площадь домов распахнулись ставни на окне второго этажа. Мика, бережно завернув картину в бархат и спрятав под плащ, пошёл дальше. Город просыпался. Навстречу ему попадались спешащие на рынок торговки, ещё один патруль прошагал мимо, обменявшись с Микой вежливыми полупоклонами – французы всегда и везде остаются французами. Какой-то монах, сборщик милостыни, надвинув на лицо капюшон широкого серого балахона, медленно шёл навстречу, перебирая массивные чётки. Мика походя бросил в его кружку пару мелких монет и, не слушая слов благодарности, пошёл дальше.

Свет восхода уже красил стены домов. Не удержавшись, Мика встал у парапета над каменной лестницей и развернул картину ещё раз. Влияние Ди оказалось напрасным – он откровенно скучал и в Лувре, и в Третьяковской галерее, и в Эрмитаже, и вдохновляли его только избранные картины: вдруг что-то заставляло его остановиться, и он, не чувствуя ничего перед творениями Рубенса, Брейгеля или Ван Гога, вдруг застывал перед «Мадонной» Рафаэля, «Рождением Венеры» Боттичелли или «Демоном» Врубеля, или перед полотнами не очень известных художников, перед простым пейзажем или портретом какой-то придворной дамы, и последнее очень веселило Дейдру. Конечно, он серьёзно изучал живопись на культурологии в Университете, а потом, со специализацией по Средневековью, на курсах хроноразведки… Озарённая солнечным светом картина будто ожила в его руках, и он застыл, очарованный. Он понял, что сквозь листву блестят струйки фонтана, а игра тени, словно наползающей на листву, придавала картине драматизм и внушала смутную тревогу, словно именно это художник и хотел передать. В технике не было и тени дыхания мрачного классицизма, она вся сияла жизнью, как более поздние работы, выполненные в стиле романтизма, должного через несколько десятков лет придти из Германии. Наверно, такую картину мог бы написать художник, чтобы подарить своей любимой, подумал Мика.

Влюблённый художник. Мика даже оглянулся назад, словно там, за спиной, снова могла промелькнуть карета с загадочной дамой. Влюблённый художник…

Как всегда на короткое время ранним утром дом наполнился топотом и вознёй, хотя дети хозяйки старались по возможности вести себя тише. Буквально через пару часов все дети из дома исчезали, кроме совсем уж младенца и некрасивой худенькой девочки с тонкой шеей и большими чёрными глазами, которая помогала по хозяйству. При своей хрупкости она таскала из колодца воду в огромных деревянных вёдрах, схваченных коваными обручами, за что Джек окрестил её за глаза «Водопроводом» и часто помогал ей. Вот и сейчас она уже возилась на коленях на полу в холодном коридоре с мокрой тряпкой, стуча тяжёлыми деревянными башмаками; увидев входящего постояльца, она шустро отползла к стене, отодвинув с прохода корыто с тёмной водой. Как и полагалось дворянину, Мика только чуть кивнул ей, – уже и это было лишним, – и поднялся наверх.

Услыхав его шаги, слуга тотчас же вскочил с пола, уронив с плеч тёплый хозяйский плащ, и услужливо распахнул перед ним дверь.

- Иди за мной, – бросил Мика, входя, – и запри дверь.

Жан послушно выполнил приказание, встал у косяка и выжидательно посмотрел на господина, ожидая новых распоряжений.

- Джек, – вполголоса сказал Мика, распахивая плащ и доставая картину, – смотри!

Джек улыбнулся своей обычной улыбкой, а не ухмылкой тороватого слуги, подошёл и встал рядом.

- Что-то настолько из ряда вон? – он протянул руку, – а то, знаешь ли, сегодня я не рекомендовал бы тебе отвлекаться.
- По-моему, да. Посмотри, ты разбираешься в этом лучше меня. Что скажешь об этой картине?
- Купил у какого-то уличного художника? – предположил Джек, – ну-ка… – он повернулся так, чтобы на картину падал свет от окна и с минуту молчал.
- Что? – наконец не утерпел Мика, с трудом подавив интонацию раздражённого барина.
- Однако… – Джек оторвал взгляд от полотна, – очень интересный мастер. Классическая техника, но сюжет нетипичен, а вместе с тем в картине есть что-то ещё…
- Что?
- Как объяснить… в эти времена так не рисовали.
- Мне тоже так показалось.
- Правильно показалось. Видишь ли, совсем простой пейзаж, всего-то цветущий куст, а за ним бьёт фонтан, – ну, какой-то замковый дворик, не иначе, – а чувствуется, что автор что-то скрывал за этим, понятное ему и наверно ещё тому, для кого творил. Вот не рисовали тогда таких картин, с внутренней интригой, с ощущением счастья и тревоги! Ты откуда её взял?
В дверь тихонько стукнули.
- Кто там ещё? – гаркнул Мика. Ему ответил детский голосок из коридора:
- Матушка просила передать, что если господину виконту будет угодно приказать завтрак, она тотчас же накроет стол внизу.

За квартиру было плачено вперёд и щедро, и хозяйка как могла показывала постояльцам своё расположение. Кроме того, именно в этой квартире, как бы невзначай найдя её, должен был расположиться сменявший Мику через два дня Оскар Вениаминович.

- Господину виконту будет угодно, – уже мягче ответил Мика, подмигивая Джеку, – через полчаса. Да скажи матери, пусть выставит на стол бутылку хереса.

Когда топот детских ног затих на лестнице, Мика сбросил плащ и повалился на кровать не снимая сапог, закинув ноги на высокую резную спинку.

- Мне её подарили, – и, поймав вопросительный взгляд товарища, пояснил, – дама с закрытым вуалью лицом в карете без герба, запряжённой четвёркой лошадей.
- Романтично… – Джек всё ещё рассматривал картину, – даже слишком. Ты её, эту даму, раньше видел?
- Может быть. Может да, может нет. Голос мне не знаком.
- Но это не похоже на развлечение какой-то придворной кокетки. Что она тебе сказала?
- Сказала, что очень рада меня видеть. А потом вручила эту картину, завёрнутую в бархат, и произнесла дрожащим голосом «Прощайте!» – Мика говорил медленно, проигрывая в голове сцену недавней встречи, – нет, она даже сказала – «Прощай!»…
- Очень любопытно. Конечно, во все времена в искусстве, да не только в живописи, встречались предтечи новых стилей, но такой разрыв… – продолжал бормотать Джек, – понимаешь, я сказал бы, что это очень напоминает французский романтизм – Жерар, Ватто по духу и технике, а сюжет, задумка – даже ранний Моне, но это уже девятнадцатый век! Кто-то опередил своё время больше чем на сто лет, и это минимум! А ведь на картине нет подписи, ты заметил? Автор не подписал полотно, а это уж совсем странно.
- Эта картина понравилась бы Дейдре, – мечтательно произнёс Мика, – вернусь, обязательно покажу ей.

Джек оторвался наконец от картины, поставил её на стол в углу, прислонив к стене, и сел на неуклюжий деревянный стул у кровати.

- Значит, даже не предполагаешь, кто это мог быть и с чего это вдруг ей дарить тебе такие подарки?
- Ну, я, конечно, вызываю чувства, не поддающиеся осмыслению, но повода заподозрить меня в любви к живописи я не давал, это точно. Тут это, кажется, особенно и не принято у провинциалов, да и у парижан не очень…
- Насчёт не принято это ты зря. Тут могут и книгу с прекрасными литографиями подарить… с пропитанными мышьяком страницами, – Джек сидел на стуле задом наперёд, и при этих словах он смешно перекатил голову по краю спинки, закатив глаза и высунув язык.
- Вот такие мне точно дарить некому и незачем! – Мика пружинисто встал, остановился перед картиной, сложив руки на груди. – Просто это лишний раз доказывает, что прошлое полно загадок и не укладывается ни в какие там базисные теории. О чём я и твержу постоянно.
- Ладно тебе, перед тобой не комиссия из Института времени, – буркнул Джек, – так что свои филиппики прибереги для другого случая.
- Да, ты прав как всегда. А разгадку, возможно, мы узнаем уже сегодня на балу.
- Вот именно, бал, – Джек тоже встал, скрипнув стулом, – настройся.
- Поговори мне, Жан, – Мика потянулся, оборачиваясь, – но какая картина! Ну да что ты, деревенщина, в этом понимаешь…

*****************************************************************************

Лувр был расцвечен огнями. Праздник начался засветло, и сейчас за окнами дворца тихо угасал напоенный цветами прозрачный майский вечер. Тонким переливам скрипок басовито вторила виолончель, перезвон арфы вплетался в затейливую мелодию. Большой зал был наполнен разряженными гостями и придворными. Пусть на улице темнело, но полумрака не было ни в одном уголке зала: в узорных настенных канделябрах разгорались свечи, и их свет сливался с синеватым вечерним светом из огромных окон, создавая в зале странное освещение, заставляющее вспомнить сказки Гауфа и братьев Гримм. Вдоль увешанных картинами стен, у тяжёлых портьер и фигурок купидонов на изящных колоннах, на диванах и в креслах расположились дамы в роскошных бальных платьях, обмахиваясь пышными веерами. Сейчас, после нескольких танцев, гости разбились на группки – дам и кавалеров: подруг и приятелей, почитателей и почитательниц; самый большой кружок собрался у кресел, в которых расположилась королевская чета. Анна Австрийская была печальна, она задумчиво что-то говорила высокой бледной даме в светло-голубом платье, одной из своих фрейлин; иногда по тонким губам королевы пробегала усмешка; если кто-то из присутствующих встречался с ней глазами, то тут же кланялся, и иногда удостаивался её ответного кивка. Король, пощёлкивая пальцами, что-то оживлённо рассказывал окружавшим его дворянам, среди которых Мика узнал невысокого серьёзного капитана королевской гвардии в голубом плаще мушкетёра, украшенном дорогим шитьём – словно подтверждая слова Людовика, он изредка по-военному чётко кивал, хмуря брови.

Перенесшийся в атмосферу романов Дюма Мика не примкнул к окружавшим королевскую чету дворянам. Он переходил от одной кучки придворных к другой, перебрасываясь шутками, рассказывал анекдоты и смеялся вместе со всеми. Как бы невзначай он оглядывал дам, пытаясь уловить хоть жест, хоть намёк на то, что таинственная незнакомка была здесь, на балу. Но всё больше и больше он убеждался, что её здесь нет. В ответ по нему скользили заинтересованные или равнодушные взгляды; пару раз он встретился со взором хорошеньких лукавых глаз и, поиграв в немую дуэль, уступил, с улыбкой наклоняя голову и признавая преимущество победительницы. В конце концов он запретил себе думать о загадочной даме, ведь на балу он был не за этим. Остановившись возле одной из групп дворян, он прислушался к разговорам.

- Однако долгий мир не идёт народам на пользу, – вещал чей-то молодой голос, но Мика не видел говорившего, – что до меня, то я рождён не для мирной жизни, будь то деревенская глушь или дворцовые палаты.
- В вас кипит кровь короля-крестоносца Филиппа Святого, дорогой граф! – хикикнула сидевшая в кресле симпатичная молодая женщина в розовом, на полуоткрытой груди которой тяжело сверкало массивное золотое ожерелье. – Надо думать, в былые времена вы поспорили бы славой с самим Ричардом Львиное Сердце!
- Фу, мадам, что я слышу! Не странно ли, что символом доблести и рыцарской чести для нас, французов, стал король заморской державы! – вельможа средних лет, стоявший рядом с Микой, недовольно поморщился.
- Не хмурьтесь, маркиз, я всего лишь к слову… Стало быть, вам скучно без войны, милый граф? – на губах женщины заиграла озорная улыбка.
- Разумеется! К счастью, нам её не долго ждать – гугеноты гремят оружием за стенами Ла-Рошели, и это, уверен, скоро надоест терпеть его величеству…

Мика пошёл дальше. «Подумать только, – пронеслось у него в голове, – ведь пройдёт полторы сотни лет, и все подобные этим людям будут сметены кровавой революцией, которую они готовят сами, своим равнодушием и бездеятельностью. Правда, до той поры не смогут дожить эти юные девушки, и этот воинственный граф, но многие из их сословия кончат жизнь на гильотине!» Ему стало грустно, и чтобы отвлечься от таких мыслей, он с удовлетворением отметил, что думает по-французски, как и подобает настоящему эксперту-хроноразведчику.

В саду стемнело, гигантские хрустальные люстры поднялись под потолок, и десятки язычков пламени от свечей заиграли в хрустале разноцветными огоньками. Слуги неслышно двигались вдоль стен, снимая щипцами нагар с уже начавших коптить фитильков.

- Виконт, идите к нам! – звонкий девичий голос вывел его из задумчивости. Окружённая несколькими разодетыми молодыми людьми, ему махала рукой черноволосая юная баронесса, та самая, что неделю назад обозвала его монахом. Большие тёмно-карие глаза девушки игриво блестели. Он ответил ей улыбкой и остановился, но тут по залу разнеслись звучные хлопки – Людовик XXIII, трижды хлопнув в ладоши, поднялся с кресла: король хотел танцевать, и музыка, на несколько мгновений смолкнувшая, полилась в ритме старинного танца.

- Это отрывки из балета, который пишет его величество, – почтительно шепнул кто-то рядом.

Мика плавно двигался, повторяя заученные фигуры. Задумчиво и вместе с тем чопорно звучал клавесин; его звуки, так не похожие на звучание его будущего приемника – рояля, что-то напоминали Мике, и он скоро понял, что именно: каждая нота была словно мелодичный шелест крыльев стрекозы – тогда, там, на реке с Дейдрой… Он прекрасно знал бальные танцы этого века и, не фиксируясь на движениях, мог отдаться очарованию бала. Поворот, руку даме, полупоклон и снова поворот. Наверно, не каждый мог почувствовать всю прелесть этого старинного танца, но музыкальный от природы Мика воспринимал всё происходящее как возвышенное развлечение. Полутени от танцующих ложились на стены, на лицах играли улыбки, а прекрасная музыка позволяла не обращать внимание на шарканье сапог и туфелек по паркету и то, что в бархате праздничного костюма становилось жарковато в зале, полном людей и освещённом сотнями свечей.

«Музыка, – думал он, – вот свидетельство того, что красота, которая в широком смысле охватила весь мир и спасла его, именно спасла, в наше время – так вот эта красота, свойственная человеку, понятная и нужная ему, была с ним всегда».

Повинуясь строгой геометрии танца, его партнёршей неожиданно оказалась та самая юная баронесса. На одной из фигур они коснулись ладонями и вновь разошлись. Когда они сблизились снова, девушка, грациозно изгибаясь и пряча улыбку, шепнула:
- Вы так задумчивы, виконт… – и тут же они вынуждены были отвернуться друг от друга, отойдя к другим партнёрам. На этот раз перед Микой оказалась невысокая дама в осыпанном драгоценными камнями платье, кажется, он видел её в свите королевы.

Танец закончился, но музыка, едва смолкнув, зазвучала вновь. Со звуками клвесина и скрипки красиво слилось сопрано молодой итальянской певицы.

«Музыка – лучшее свидетельство той красоты, что скрыта в людях любой эпохи, – вернулся он к своим мыслям, – будь то произведения классиков или народные песни, пусть даже простая мелодия пастушьего рожка – во все века они говорят об одном и том же: о красоте, о любви, о верности и чести… А песни пьяных рейтаров, у которых руки по локоть в крови, или кабацкая пошлятина о чём говорят? – привычно возразил сам себе он, представив лукавый прищур Старого Оскара или своих оппонентов из университета Сиднея. – Да ни о чём не говорят! – тут же ответил он, – только о том, что у любой медали есть обратная сторона. Но кто сказал, что реверс обязательно должен быть окисленный и грязный, а не такой блестящий, как аверс? Но легко очистить монету, а вот…» Чья-то лёгкая рука тронула его за локоть.

Он обернулся и тут же согнулся в учтивом поклоне – перед ним стояла баронесса.

- Вы всё-таки очень задумчивы, виконт! – с лукавой улыбкой произнесла она, и Мика успел заметить, как милые ямочки появились и исчезли на её щеках, – неужели королевский бал совсем не развлекает вас?
- Что вы, мадемуазель, он прекрасен. Просто на такого провинциала, как я, он производит слишком сильное впечатление, – галантно ответил он.
- Ах, вы ещё и впечатлительны, милый виконт! – её глаза смеялись. – Право, идёт ли такая чувственность мужчине? – и, не дав ему ответить, потянула за собой, ухватив цепкими пальчиками за рукав.
- Отчего бы вам не присоединиться к нам, виконт? Все эти титулы… Мне представляли вас, сейчас я вспомню… кажется, вас зовут Шарлем? Вы не против, если я буду звать вас по имени… иногда? – добавила она, оборачиваясь.
- Вовсе нет, – Мика послушно пошёл за ней, внутренне посмеиваясь. Возле выхода на открытую, уже укутанную сумраком террасу она опустилась в кресло, у которого уже стояли несколько почитателей баронессы и две девушки, её ровесницы, встретившие Мику вежливыми кивками.
- Друзья! – объявила баронесса, – виконт Шарль де Безьер милостиво согласился разделить наше общество, и я намерена уделить ему… не пугайтесь, господа! вовсе не весь вечер, а только несколько минут. Ой, не обижайтесь, виконт, я имела в виду: несколько минут только-только вам!
- Трудно удостоиться такой чести! От всей души поздравляю вас, виконт! – воскликнул полноватый молодой вельможа в лиловом камзоле. Девушки тихо, но заливисто, будто колокольчики зазвенели, рассмеялись. Заметив рядом слугу с подносом, уставленным бокалами с вином, баронесса капризно протянула руку:
- Виконт, принесите мне бокал анжуйского, и возьмите себе заодно. Сейчас, пока их величествам угодно отдохнуть, я хотела бы расспросить вас…
- Рад служить вам, баронесса, – Мика подошёл к слуге и взял с подноса два тонких хрустальных бокала. От огоньков свечей вино красиво переливалось, вспыхивая бордовыми искорками в гранях стекла, когда он подал ей бокал. Девушка поблагодарила его изящным кивком.
- Так вы надолго в Париж, Шарль? – спросила она, отпив глоток.
- К сожалению, я должен оставить Париж на днях, сударыня. Меня ждут дела.
- Как жаль… Но вы смеётесь над нами, виконт: какие у такого молодого человека могут быть дела вне столицы? Где же? В имении? Фу, это так скучно! Ведь у вас там, в провинции, вдалеке от столицы, совершенно нечем развлечься! Когда я бываю вынуждена гостить в своих имениях, это в Пьемонте, я скучаю смертельно! – Мике показалось, что девушка настроена в основном слушать себя, но она, ещё отпив вина, вдруг спросила:
- Вот интересно, что, по-вашему, Шарль, может делать в глуши такая, как я? Например, провинциальные балы, скажете вы? Фи, какая скука!
- Охота? – предположил Мика. Дерзкая мысль не давала ему покоя. В конце концов, почему же нет? Ведь не будет в этой экспедиции второго шанса. Вполне невинное развитие разговора…
- Я не очень люблю скакать на лошади, – поморщилась она, – а уж по лесу… Нет, это меня ничуть не развлекает, наоборот, я вся дрожу, если мне предстоит такой день при дворе.
- Книги? Стихи… дю Белле, Вентре, или Кар – из древних…
- Скажите ещё – Святое Писание! – она звонко рассмеялась, и её смех подхватили все вокруг.
- Право, Шарль, вы разыгрываете меня. Вероятно, в вашем имении я умерла бы от скуки. – она протянула круглолицему франту пустой бокал и снова повернулась к Мике. По щекам девушки сразу же разлился румянец. – Вот что, например, делаете там, у себя в глуши, вы? Охотитесь, читаете книги?
- Да, читаю; но я не охочусь.
- Тоже не любите ездить верхом?
- Напротив, очень люблю. Просто я не люблю охотиться.
- А я, в отличие от виконта, обожаю охоту! – влез в разговор круглолицый.
- Неужели? – как и полагалось в таком случае, тон Мики был холоден, когда он смерил невежу взглядом.
- Это развлечение для настоящих мужчин! – подбоченясь, заявил тот.

Это могло быть поводом для дуэли, но могло и не быть. Мика уже понял, что парижское общество одинаково ценит и ловкость клинка, и остроту языка. При условии, конечно, что второе подкреплено первым. Но то, что виконт де Безьер – превосходный фехтовальщик, парижский свет знал: через несколько дней после того, как они с Джеком обжились в городе, Мика как бы между делом вошёл в одну из лучших фехтовальных школ города и после пары часов занятий вызвал маэстро, пожилого итальянца, на тренировочный бой, выиграв, хотя и не легко, четыре схватки из пяти, уступив только первую: маэстро не знал польских приёмов, и уж тем более не знал, что привнесла в технику шпажного боя школа исторического фехтования XXIII века. Вероятно, слух об этом не дошёл до записных дуэлистов Парижа, или они не придали ему значения; а может быть, так как почти все они служили либо в гвардии его преосвященства, либо в мушкетёрах короля, им хватало стычек друг с другом, и никто из них не стал искать с ним знакомства; а вот у простых гуляк из богатых молокососов это остудило пыл, и никто ни разу не пытался завязать с ним ссору.

- Вы, без сомнения, ходите в одиночку с рогатиной на вепря? – без улыбки спросил Мика. – Ведь, по совести говоря, трудно назвать занятием для настоящих мужчин гонки с десятками собак за беззащитным оленем или, того опаснее, за зайцем. Вы согласны со мной, баронесса?

Она с интересом взглянула на него. Во взгляде дворянина мелькнуло замешательство.

- Безусловно, мне приходилось охотиться на вепря, – начал он.
- Постойте, постойте, шевалье! – воскликнула девушка, чуть привстав, – вы страстный и удачливый охотник, я это знаю. Но вы, виконт, что же делаете вы, чем занимаете себя? Вероятно, у вас там есть любимая, способная затмить своей прелестью нас, столичных жеманниц? – её глаза снова лукаво заблестели.
- Помилуйте, баронесса! – наклонившись, Мика с изяществом поцеловал кончики её пальцев, – разве что Афродита красотой может сравниться с вами!

Она благосклонно позволила ему на мгновение удержать своё запястье.

- Вы очень любезны, виконт, и мы, возможно, вернёмся к этому позже. Господа! – она живо обернулась к кружку своих почитателей, – простите меня за столь пристальное внимание к господину виконту, но он пробуждает во мне интерес, чего, – да, да! – давно не случалось. Так чем бы вы посоветовали заняться в имении, вдали от города, мне? Такой девушке, как я, которая тоже, пусть по другой причине, не любит охоту, но и не хочет, аки монахиня, день и ночь корпеть над книгами?

Какое-то мгновение Мика задумчиво смотрел на неё.

- Ну, же, смелее, дорогой виконт! – нетерпеливо воскликнула она, – скоро его величество объявит новый танец, а я хочу услышать ваш ответ до того, как мы опять все начнём томно раскланиваться друг перед другом под клавесин. Итак?
- Ну, тогда… – он помедлил, – тогда прошу вас не сердиться на меня, сударыня, если мои слова чем-то будут неугодны вам…

И вот тут его перебили.

- А что, ваши слова, сударь, могут не понравиться благородной даме? – резко спросил невысокий дворянин, стоявший рядом с круглолицым шевалье. Он был даже слишком невысок и худощав, но вместе с тем широкоплеч, и от этого его фигура, затянутая в роскошное придворное платье, казалась нескладной. Орлиный нос, запавшие щёки и очень большие чёрные глаза делали этого молодого человека, а ему было никак не больше двадцати пяти, отметил Мика, похожим на ещё не вошедшего в силу ястреба. Разговаривая с девушкой, Мика совсем не замечал его, но по мере того, как разговор из простых шуток перешёл к длинной беседе, он раздвинул кружок придворных и сейчас шагнул к креслу баронессы, оказавшись напротив Мики, по другую сторону от неё.
- Как знать, – Мика, бросив на него только мимолётный взгляд, обратился к собеседнице, – мы в провинции порой бываем неловки, и в наших словах кому-то может показаться обидное, хотя поверьте мне, у меня и в мыслях нет причинить вам хоть малейшее огорчение. Поэтому я и прошу, милая баронесса, у вас прощения заранее, – при этих словах он посмотрел на её защитника, выделив слово «вас», и тут же снова улыбнулся девушке, – может статься, оно не понадобится, и мои слова только насмешат и вы только посмеётесь над ними.
- Говорите, говорите же, Шарль, не томите нас! – состроив Мике капризную гримаску, она обернулась к молодому дворянину, – а вы, граф… право, я совсем не заметила вас. Вы с самого начала были на балу?
- Вы очень часто не замечаете меня, Клер, – медленно произнёс он, наклоняя голову, – но я хотел бы, чтобы вы знали, что всегда…
- Я знаю, знаю!.. – она раздражённо взмахнула рукой, – знаю, что вы готовы ради меня на всё, граф, и я ценю это, но… говорите же, Шарль!
- Хорошо, – серьёзно начал Мика, оглядывая своих собеседников, – возможно то, что я скажу сейчас, относится не только к вам, прекрасная баронесса, но и ко всем присутствующим. Вы спрашиваете меня – чем же заняться нам, – богатым, красивым, утонченным, – в провинции, вдали от столичных развлечений? Я скажу вам, я отвечу, – придворные выражения поневоле располагала к поэтичности, и в речи Мики всплыла строчка Лонгфелло, – возможно, вы не там ищите развлечений. Охота, книги, балы, музыкальные вечера – всё это очень мило, но есть и более серьёзные дела, которые приносят стократ большее удовлетворение. Это…
- Виконт, вы не предлагаете мне, подобно древним амазонкам, отправиться на войну? – воскликнула Клер с наигранным испугом, оглядывая своих приятелей.
- Нет, сударыня! – быстро возразил Мика, – предоставим войну тем, кому суждено заниматься этим ремеслом. Но есть другие занятия. И пока ими не занимаемся мы, всё лучше и лучше это дело получается у других. Я говорю, например, об управлении имениями. О, скажу я вам, это увлекательное занятие! Когда твоё имение расцветает, когда твои виноградники становятся лучшими в округе, а закрома ломятся от зерна, когда вы становитесь владельцем многочисленных стад, конезавода, наконец, успешного текстильного предприятия, и при этом ваши крестьяне благословляют вас, – благословляют на самом деле, а не улыбаются в лицо и хают за глаза! – тогда, говорю я, ваша жизнь приобретает особый смысл, и это интересней и увлекательней любого бала, любой охоты, любой самой захватывающей книги! Или вот ещё, – продолжил он в окружившей его тишине, – что может быть интереснее, чем у себя в имении дать простолюдинам образование, помочь им понять прекрасное? Тогда они поймут, что мы, дворяне, не равнодушные господа, по наследству получившие власть над ними, а рачительные хозяева, которые умеют управляться с делами, умеют потребовать, но и не бросят своих подданных в беде! У одного философа, господа, я прочёл одну мысль, – собеседники по-прежнему хранили молчание; похожий на хищную птицу граф хмурился, а на губах баронессы застыла растерянная улыбка, но он уже не хотел останавливаться, – что быть повелителем, господином – это значит первым идти в самый тяжёлый бой, а если в страну приходит голод, то надевать лучшее платье и распевать весёлые песни над самой скудной трапезой в своих владениях! Подумайте над этим. На войне впереди нас давно уже идут солдаты, и будем честными, господа! – они, схватываясь грудь в грудь с врагами, опережают доблестью многих наших братьев-дворян. А в мирном труде всё больше и больше поднимают голову простые арендаторы. Мы же только разговариваем: о политике, о поэзии, о славе; а в то время как мы развлекаемся, они сколачивают себе крепкие хозяйства. И скоро начнут думать, что могут управляться с землёй лучше нас, их господ! А ведь всё в наших руках. Стоит нам, а это ещё не поздно, лишь немного заинтересоваться жизнью наших имений, и мы снова сможем показать всем, что именно мы по праву управляем ими. Но мы не делаем этого. Мы привыкли к другим развлечениям. А пока дорогие туфельки скользят по бальному паркету, грубые башмаки поднимаются наверх…
- Так вы считаете, виконт, что мы должны кому-то доказывать свои права? – спросил кто-то за его спиной.
- Вовсе нет, – Мика не обернулся, он лишь чуть повернул голову, не стараясь рассмотреть задавшего вопрос, – эти доказательства все увидят сами, едва только мы начнём развлекаться чуть иначе.
- Чуть иначе! Ну, право! – воскликнула баронесса, краснея, – так вы предлагаете мне потягаться с какой-то лавочницей, которая более оборотисто, чем мой управляющий, умеет продавать своё зерно? Вот уж воистину развлечение вы придумали для меня, виконт! Что вы скажете, господа?
- Кажется, я не зря просил у вас прощения, – обезоруживающе улыбнулся Мика.
- Да, но вы сильно перегнули палку… Вы хотите что-то сказать виконту, граф?
- Нет, – качнул головой граф, смерив Мику взглядом из-под насупленных бровей, – сейчас я ровно ничего не хочу сказать господину виконту. Может быть позже, например утром…
- Почему же не сейчас, дорогой граф? – поинтересовался Мика, – вам нужно так много времени на раздумье? Вы производите впечатление очень умного человека.

Он уже чувствовал, что что-то пошло не так. Но каковы они, эти напыщенные дворяне, не видящие дальше собственного носа! Ведь пройдёт не так уж времени, и по стране запылают имения, а парижская мостовая покраснеет от дворянской крови, а они совсем, совсем ничего не чувствуют. Что же может заставить их задуматься?

- А вы производите впечатление наглеца, виконт, – с полупоклоном ответил граф, положив руку на эфес позолоченного кинжала.
- Абсолютно согласен с вами, граф, – румяный шевалье шагнул вперёд, остановившись перед Микой и в упор разглядывая его. У молодого дворянина, несмотря на молодость, намечался довольно ощутимый живот и рос двойной подбородок; прядь уже редеющих волос падала на потный лоб. А вот в глазах было плохо скрываемое беспокойство – о том, как провёл время виконт де Безьер в фехтовальной школе, этот юноша явно знал.
- Я рад, что у вас такое единодушие, господа, – Мика усмехнулся, скользнув ладонью по эфесу своего кинжала. Он посмотрел на открытую дверь веранды, возле которой тёплый ночной ветерок чуть колыхал тяжёлую шёлковую штору, – завтра будет прекрасное солнечное утро. Может быть, с лёгким заморозком.
- Господа, господа! – голос баронессы прозвучал как-то жалобно, и Мика с удивлением взглянул на неё, – может быть, Шарль, мы не поняли вас? Или вы и вправду хотели, что бы я учила детей простолюдинов? Правда, это так?
- Я предложил вам развлечься с пользой, сударыня, так же, как развлекаюсь я, – сказал он, – но, кажется, такие занятия не подходят для вас. А вот привычные развлечения, по всей видимости, через несколько часов продолжатся, верно, господа? – Мика постарался, чтобы его улыбка была простой и открытой. – Кажется, я утомил Вас, баронесса, да и, как я вижу, его величество снова желает танцевать. Ещё раз прошу меня простить. Не скучайте, господа, впереди ещё целая ночь, – и, кивнув графу и решившему поддержать его юноше, он поклонился девушке и отошёл в сторону. Перед ним расступились.

После очередного танца он вышел на открытую террасу. Какая-то парочка шепталась в стороне у перил. Мика совершенно не устал, и спать не хотелось. На чистом небе горели по-весеннему яркие звёзды, в стороне над коньком флигеля разливалось золотистое сияние – вставала майская луна. Воздух был наполнен ароматом сирени, совсем близко раздалась трель соловья, успешно соперничая красотой с переливами доносящейся из зала музыки.

Сомневаться не приходилось – утром ему предстояла не одна, а никак не меньше двух дуэлей. Это совсем не волновало Мику, хотя ещё никогда ему не приходилось участвовать в реальном бою. «Если вам пришлось вынуть станнер – значит, вы допустили ошибку», – вспомнил он слова своего наставника на курсе хроноразведки. Никакой ошибки за собой он не чувствовал – в конце концов, побывать во Франции семнадцатого века и не участвовать в дуэли просто непростительно для дворянина, ну и для играющего дворянина хроноразведчика, уж на то пошло. Он слышал, что некоторые хроноразведчики даже участвовали в танковых сражениях или в рыцарских турнирах. Правда, всё это было спланировано заранее. Представляю, как рассердится Джек, подумал он. А уж как рассердится начальник экспедиции…

Кто-то встал рядом, и Мика, повернувшись, увидел невысокую хрупкую девушку в белом платье. Золотой гребень переливался в её волосах, завитые локоны красиво обрамляли её лицо с тонкими чертами и чуточку длиннноватым прямым носиком.

- Я не мешаю вам? – тихим, каким-то совсем девчоночьим голосом спросила она, облокачиваясь на отполированный каменный парапет.
- Нет, – Мике не хотелось разговаривать. Эту девушку он раньше не замечал, и одновременно сразу понял, что она точно не может быть утренней таинственной незнакомкой. С минуту они молчали, слушая соловьиные трели.
- Вы совсем не шутили, когда разговаривали с баронессой? – вдруг спросила девушка, не поворачивая головы, – вы и вправду так думаете? И действительно так… развлекаетесь?
- А чего ради бы я шутил? – буркнул Мика. Ему захотелось отбросить придворный этикет, но девушка с удивлением в глазах быстро повернулась к нему, и он подумал, что так уж прямо отбрасывать его не стоило, – извините, сударыня…
- Меня зовут Одетта, – девушка кивнула, тоже пренебрегая этикетом, – я слушала вас издали, – продолжила она, но в этот раз быстро оглянулась (наверно, после сцены с приятелями баронессы считалось дурным тоном заговорить с возмутителем спокойствия) и всё же торопливо продолжила:
- Вы говорили точь-в-точь как мой папа. Но его у нас тоже никто не слушает, я имею в виду – из соседей. Но зато у нас и вправду лучшие виноградники в округе, а видели бы вы нашу пшеницу! И правда, открыта школа для крестьянских детей, тоже совсем по вашим словам.
- А где вы живёте? – разговаривать с девушкой на эту тему Мике было легко: одна из его работ была как раз посвящена изучению вопроса, могут ли старые феодальные формы хозяйств безболезненно эволюционировать, без насилия и бунтов перейти к новой формации? Ответ был: теоретически да, даже эпизодически да, а вот в массе своей практически – нет, ибо тому находилась масса причин, как ему самому пришлось убедиться. Всякий дворянин почтёт своим долгом умереть за короля, а тем паче – ради превратно понимаемой им, этим самым дворянином, чести; но вот взяться за реальную и нужную работу, которая только одна и могла спасти привычный им мир – этого дворяне сделать не могли. Они предпочитали развлечения и службу управлению имениями, не стремились к производительному труду и уже по одному этому были обречены как класс.

Но с ними, подумал Мика, глядя на эту тоненькую девушку, многое уйдёт. В том числе на время уйдёт и то, что потом, вернувшись и переродившись, будет светить человечеству сквозь века. О жестокости, вероломстве и хамстве средневековых рыцарей забудут, а вот об их отваге, благородстве и чести будут помнить, и мальчишки будущего будут сверять по ним свои поступки. Так ушёл Древний Мир, так ушёл в прошлое и бурный ХХ век и его неторопливый предшественник, каждый давая будущему что-то своё, добро и зло, красоту и уродство.

- Наверно, папа был бы очень рад поговорить с вами, – продолжала между тем Одетта, по-прежнему глядя в темноту парка, – а то он всегда так разочаровывался, когда беседовал с молодыми дворянами, моими ровесниками и старше, а потом, – она тихо засмеялась, – сердился и называл их бездельниками и повесами! А вот вы совсем другой.
- Называйте меня по имени, – Мика повернулся к ней, положив руку на парапет, – меня зовут…
- Я слышала, Шарль, – быстро сказала девушка, но головы не повернула, – красивое имя, как первого великого короля Франции…
- И как убийцу тысяч гугенотов…
- Ну зачем сразу о плохом? Вам не кажется, что мы слишком быстро знакомимся… Шарль? – с подростковой непоследовательностью добавила она.
- Виконт де Безьер! – громкий голос заставил девушку вздрогнуть. У входа на террасу стоял тот самый дворянин, что так неосторожно поддержал влюблённого в баронессу графа. За спиной у него теснились несколько придворных.

Официальный вызов. Мика усмехнулся. Ну какая находка для тех, кто будет изучать его работу там, в будущем! Вделанная в оправленную серебром пуговицу кафтана стереокамера снимет прекрасный репортаж.

- Осторожнее, сударь, – сказал он, – вы чуть не перебили даму. Что вам угодно?

Молодой человек подошёл ближе и остановился в двух шагах, нервно тиская рукоять кинжала. Одетта, как-то сразу сжавшись, переводила взгляд с Мики на него. А ведь выглядим как два глупых петуха, пронеслось в голове Мики, и он едва сдержал улыбку.

- Ну же, сударь, – подбодрил он своего противника.
- От графа де Шатоден и от себя лично я передаю вам предложение об общей прогулке. Вы не против, виконт?

Ах да. Дуэли же официально запрещены, и в стенах дворца не услышать красивых слов вызова – не то время, ещё или уже.

- Мне кажется, мы уже говорили об этом. Зачем повторяться, сударь? Я тоже не хочу откладывать прогулку с такими достойными господами и почту за честь принять ваше предложение. Но впереди ещё полно времени, – Мика стёр улыбку с лица, – например, для того, чтобы написать завещание. Я думаю, для вас это будет не лишним. – он коротко наклонил голову, давая понять, что разговор окончен.

Молодой человек помедлил, видимо не найдя быстро слов, чтобы ответить. «О, это серьёзно!» – протянул кто-то за его спиной.

- Вас устроит вторая половина дня пополудни, виконт?
- Нет. Я же сказал, не будем откладывать. «Что делаешь, делай скорее». Меня устроит раннее утро, как только откроются ворота Лувра.

Дворянин облизнул губы.

- Хорошо, я передам графу.
- Отлично, я буду ждать вас у ворот. У вас есть ещё что-то сказать мне, шевалье?
- Анри де Отиньи, – наклонил голову молодой человек, – к вашим услугам, виконт.
- Благодарю вас, господин де Отиньи, и с нетерпением буду ждать утра. – когда тот вышел, Мика посмотрел на Одетту. – Вот теперь все формальности закончены. Вы не замёрзли?

Девушка покачала головой.

- Нет, очень тёплая ночь. А вы… я хочу вас спросить. Вы совсем не боитесь, Шарль? – выпалила она быстро, прямо глядя в лицо Мике.
- Чего же?
- Говорят, граф де Шатоден… он очень опытный фехтовальщик и дуэлянт. И что он на дуэли уже убил двух дворян. Правда. Чему вы улыбаетесь?
- Значит, это будет интересная утро. – из зала снова звучала музыка. – Вы хотите танцевать?
- Честно говоря, – она пожала плечами, – нет. Вы же в первый раз при дворе? – вдруг спросила она.

Так…

- А почему вы так решили?
- Ну, масса условностей, – она говорила задумчиво, – они как будто не для вас. Так впервые?
- Я часто бывал в Лувре, но на королевском балу впервые, – Мика ответил честно: с Дейдрой они исходили один из величайших музеев мира вдоль и поперёк.
- Мне совершенно не хочется танцевать, – произнесла девушка, глядя на Мику. Из зала лились плавные аккорды, тени танцоров величаво двигались по опущенным занавесям.
- Тётя мечтает видеть меня фрейлиной королевы, но вот мне кажется, что это скучно, – продолжала Одетта. – Шарль, вы же разрешили мне так себя называть? – она дождалась его кивка, – может быть, просто погуляем там, в галерее?
- Если это доставит вам удовольствие, – Мика посторонился, пропуская девушку вперёд.

В зале они проскользнули мимо танцующих, вдоль стены, и, спустившись по устланной коврами лестнице, оказались этажом ниже. Ряд высоких стрельчатых окон тянулся вдоль широкого коридора, уходящего в слабо озарённый редкими светильниками полумрак, хотя здесь, у выхода с лестницы, большая люстра стелила на паркет галереи огромный чуть дрожащий круг света. В дальнем конце застыли едва различимые фигуры двух дежурных гвардейцев, и больше здесь никого не было. Желтовато-рыжие полукружья света от свечей ложились на стены.

Конечно, Мика бывал здесь. Но сейчас большинство картин, которыми любовались они с Дейдрой, даже ещё не были написаны. Зато те, которые украшали стены сейчас, будто мерцали внутренним загадочным светом. Казалось, что там, где художник изобразил утро, и впрямь скоро выглянет из-за вершин деревьев солнечный диск, а расфранчённые придворные только и ждут, чтобы шагнуть им навстречу из тяжёлых картинных рам.

Они медленно пошли по коридору. Каблучки Одетты звонко выстукивали по паркету, им вторили подкованные ботфорты Мики. Он заметил, что девушка, делая вид, что рассматривает картины, то и дело бросает на него странный, будто изучающий взгляд. Изучать вообще-то должен я, подумал он, но ему ничего и никого не хотелось сейчас изучать, отмечать, фиксировать. В этом странном освещении, льющемся от дрожащих язычков свечей, лицо этой девушки показалось ему сказочно красивым. Мика был влюбчив, и хорошо знал это. И это не имело никакого значения, потому что он любил Дейдру, и только её. В конце концов, красивый и богатый виконт – всего лишь придуманный для экспедиции образ, и вести стоило себя соответственно. А ведь этот самый богатый и красивый виконт так бы себя на моём месте не вёл, подумал он. Как раз наоборот, и с Одеттой он вёл бы себя посмелее, и с товарищами-дворянами был бы на дружеской ноге. А может быть, совсем не обратил бы внимания на Одетту. А она на него.

Девушка вдруг остановилась перед одной из картин так резко, что он сделал лишний шаг. Натюрморт. Бутылка старого вина, гроздь желтовато-зелёного крупного винограда, гранаты, сливы. Одна свеча в канделябре на стене мелко мерцала, и когда Одетта взглянула на него, на лицо её лёг дрожащий отсвет.

- Но всё-таки, Шарль, скажите честно, – она явно волновалась, – вам ничуть не страшно?
- Только того, что вы вдруг исчезнете, подобно фее из сказочного Оберона, – ответил он, улыбаясь.
- Вы всё шутите… – её глаза остались серьёзными, – вы ведь будто не придали моим словам значения. А один из убитых графом дворян был мушкетёром, правда молодым, почти мальчиком, а потом во дворце рассказывали, что на дуэли граф играл с ним, как кот с мышонком. И ударил прямо в сердце…
- Тем хуже для графа, – тихо ответил Мика. – Одетта, прошу вас, поговорим о другом. Вы сказали, что вас хотят сделать фрейлиной?

Свеча вдруг замерцала сильнее и потухла. Завиток дыма потянулся вверх, и фитилёк, тускнея и превращаясь из алого в багровый, свернулся колечком. Картина потемнела, словно там, в картинном Зазеркалье, тоже потушили свет. Они пошли дальше.
- Всё-таки вы странный человек, Шарль, – задумчиво проговорила Одетта, на этот раз глядя в сторону.
- Почему?
- А вы как будто не отсюда.
Ну вот, подумал Мика. Маскировка, конспирация, безопасность и всё такое.
- Мне кажется, – сказал он, пытаясь заглянуть в лицо девушки, – вы тоже не отсюда. Вы совсем другая. Совсем не похожи на тех парижских дам, которых я знаю.
– А откуда, как вам кажется? – она быстро подняла на него глаза.
- Из какой-то сказки.

Она серьёзно кивнула.

- Вы не первый, кто мне это говорит. Тётя говорит, что на уме у меня да – сказки, баллады и всё такое. И ещё пустые мечты… Ничего, вот когда я стану фрейлиной, я быстро превращусь, как все, в склочную интриганку и перестану мечтать. Ну, то есть мечты станут другими…
- Бросьте, вы не будете такой. А о чём вы мечтаете сейчас?

Они опять остановились. На этот раз из тяжёлой резной рамы на них смотрел вельможа в кружевном жабо, но в полном доспехе, в наброшенном на плечо подобно римской тоге пурпурном плаще. Маленький мальчик-паж держал двумя руками перед собой украшенный пышным плюмажем шлем с закрытым забралом. Одетта, не отвечая, склонила голову набок, словно раздумывая, допускать ли Мику в свой сокровенный мир.

- О путешествиях. – наконец сказала она. – О других, заморских землях. Совсем других, где всё, ну пусть не всё, но многое не так, а по-другому. Или вот, например, я пытаюсь представить, как люди жили в прошлом, сотни лет назад. Вы никогда об этом не думали? А ведь раньше люди жили иначе, чем мы! Вижу, думали… ведь правда? – неуверенно добавила она.
- Вряд ли вам понравилось бы жить сотню-другую лет назад, – сказал Мика, разглядывая картину. Вельможа смотрел на них из-под густых чёрных бровей. Для пажа шлем был явно тяжеловат, и казалось, малыш с минуты на минуту устало уронит руки. – Столетняя война, ничего хорошего… Но какое поприще для славы! – усмехнулся он.

Она отвернулась, щёлкнув каблучками.

- Ну и пусть. Тогда наоборот, в будущем. Вот представьте, что изменится, скажем, через триста лет?
- Можем пофантазировать, – серьёзно сказал Мика, – например, в этом будущем будут танцевать не так, как мы привыкли, а парами.
- Это вы сами придумали? – она порывисто обернулась. Глаза её смеялись. Не лукаво, как у баронессы, а удивленно и весело.
- Да. И дамы будут приглашать кавалеров. Не всегда, конечно. Обычно будет наоборот, но на балах будет такой танец. Представили?
- Красивая фантазия…

Часы в глубине коридора гулко пробили, перезвон отозвался гаснущим эхом.

- Уже очень поздно, – сказала Одетта, – скоро кончится бал. А меня, наверно, уже ждёт тётя. Шарль, а вы бываете в наших краях? Это под Нантом, – добавила она.
- Да, я могу там быть. – в конце концов, это только первая экспедиция, и Мика готовился именно как эксперт по позднему Средневековью.

Она вдруг вскинула голову.

- Не подумайте ничего такого!
- А я и не думаю…

По лицу девушки скользнула лёгкая тень, но совсем мимолётная, и она снова заулыбалась.

- Хорошо! Вам обрадуется мой папа. Тогда я расскажу, как к нам доехать. Запоминайте!..

Утро выдалось тёплым, и весенний южный ветер весело проносился по городским улицам. Ярко-белые облака, раскрашенные бронзовым восходом, неслись по небу в сторону Сены, словно играя в догонялки. Это было настоящее майское утро, с задорным чириканьем воробьёв, с ещё сонно раскрывающимися навстречу солнцу зелёными головками одуванчиков в трещинах мостовой и у стен домов, с отражённым в покрытых ветренной рябью лужах высоким голубым небом.

Мика вышел из дворца и остановился. Поодаль усаживалась в карету пожилая пара, и они вежливо раскланялись. Порыв ветра раздул его плащ и чуть не сорвал с Мики шляпу.

После бала, который закончился в четвёртом часу утра, Мика, немного побродив по коридорам отведённого гостям этажа, развалился в кресле у окна, укутал ноги плащом и подремал пару часов. Он не расслаблялся, готовый в любую минуту вскочить, но его никто не потревожил; весь дворец погрузился в сон, и он проснулся в тот срок, какой установил сам себе – без четверти шесть. Пары часов хватило его закалённому организму, чтобы отдохнуть. В шесть открывались ворота, и можно было покинуть дворец.

Копыта застучали по мостовой. Жан, позёвывая, вёл к нему осёдланных лошадей – прекрасного гнедого жеребца испанских кровей, купленного Микой в первый же день, и крепкого саврасого конька-трёхлетку, на котором не стыдно было ездить слуге знатного дворянина.

Джек ничего не спросил у него, но Мика, конечно, понимал, что он едва удерживается от вопроса, всё ли в порядке и как ему показался бал. Приняв из рук слуги шпагу, он неторопливо перебросил ремень перевязи через плечо, защёлкнул застёжку плаща. Джек разобрал поводья.

- Мы никуда не едем, – тихо сказал Мика, потрепав по холке своего коня. Гнедой выгибал шею, мягкими губами ловя пустую ладонь Мики, и косил бездонно-чёрным глазом. Встретив вопросительный взгляд Джека, Мика повторил:
- Мы никуда не едем. Мы подождём друзей.

Внезапно ему захотелось сбросить маску и прямо вот так, вот здесь рассказать Джеку про всё, что произошло на балу. Рядом никого не было.

- Друзей? – криво ухмыльнувшись, переспросил Жан. Сейчас это был именно он, а не хроноразведчик Джек, и Мика отвернулся.

В стороне от дворцовых ворот на площади стояло несколько экипажей, и ещё трое мужчин и одна дама в дорожных плащах поверх дорогих нарядов прошли к ним. Остальные королевские гости, как видно, не привыкли вставать так рано.

Тысяча чертей, а ведь может получиться глупо, подумал Мика. Они и не выйдут, а я как болван буду торчать здесь, потом мне надоест, и я уеду, а эти двое объявят, что я испугался дуэли. Как там говорил Оскар? «Я не хочу работать на испорченном поле…»

- Что за друзья-то? – снова переспросил Жан.
- Два очень достойных господина, – Мика, запрокинув голову, проследил за летящей в вышине вереницей диких гусей. Гуси над крышами средневекового города, тоже что-то из детских сказок… Он зачем-то проверил, надёжно ли затянута подпруга, и наконец сказал обычным голосом, не глядя на друга:
- Меня вызвали на дуэль. Двое.

Улыбка медленно сползла с лица Жана.

- И… а вы что, хозяин?
- Я сказал, что жду их утром, как только откроются ворота Лувра. – Мика посмотрел на него.

Джек прищурился, пытливо заглядывая ему в лицо. На тренировках они часто разыгрывали друг друга.

- Шутите, хозяин?

Мика быстро оглядел площадь. Графа и Отиньи всё ещё не было.

- Так не шутите? Хозяин… – натурально заволновался Джек, не решаясь выйти из образа, – меня ваша матушка просила за вами доглядывать! Да вы что? Драться, да ещё с двумя какими-то спозаранку! А ну как…

Мика молчал. Поодаль, шагах в ста от них, трое разодетых слуг вывели к дворцу осёдланных лошадей.

- Да что мы сюда, драться приехали, что ли? – заполошно затараторил Жан, – да что вы, хозяин, надумали, право? Завтра уже домой, а вы драку какую-то затеяли. А ранят вас? А убьют, не дай бог?
- Кишка у них тонка, – Мика увидел, как в воротах появились граф де Шатоден и Отиньи. Махнув рукой слугам, граф сразу направился к Мике.
- Ты что, серьёзно с ними драться собрался? – отбросив роль, быстро спросил Джек.
- Меня вызвали, – тихо ответил Мика, не поворачивая головы, – я не могу не драться, Джек, – и шагнул навстречу противникам.

Они вежливо раскланялись.

- Прекрасная погода, настоящая весна, господа! – Мика, улыбаясь, вглядывался в лица дворян. Отиньи выглядел усталым; граф, напротив, был свеж, как будто и не было бессонной ночи.
- Вы правы, виконт, замечательная погода и для прогулок, и для дальнего пути, – голос графа звучал всё же хрипловато, – ведь вы сегодня собирались покинуть Париж?
- Нет, я не так уж тороплюсь и уеду завтра, – даже простые слова уже напоминали выпады, – просто сегодня у меня ещё много дел, кроме нашей общей прогулки, поэтому я назначил её на раннее утро. Но я надеюсь, вы не в обиде, господа?
- Ранее утро – прекрасное время, – просто сказал де Шатоден, – я всегда считал, что те, кто валяется до обеда в постели, теряет очень многое. И тут вы правы, виконт.
- Я предпочёл бы потерять… – хмуро пробормотал Анри, поправляя перевязь.
- О вкусах и цветах не спорят.
- Но к делу, – граф посмотрел на подошедших слуг. Его конями можно было любоваться – так блестела вычищенная шерсть, а их стати вызвали бы возглас восхищения у знатока. – Вы предпочитаете поехать верхом, виконт?
- Это далеко?
- Да вовсе нет.
- А вы, господа?
- Лично я, – сказал граф, – предпочёл бы пройтись пешком. Перед тем делом, что нам предстоит, неплохо хорошенько поразмяться. После седла становиться в позицию… – он неопределённо повёл рукой.
- Господин де Отиньи?
- Я с вами, господа.
- Отлично. Пусть слуги ведут наших коней позади. Это в той стороне, виконт.

Ошарашенный Джек, подхватив лошадей под уздцы, двинулся следом за лакеями графа. Они свернули на узкую улочку и пошли по ней, заняв всю её ширину. Какая-то нищенка шарахнулась в сторону, прижавшись к стене дома. О чём-то надо было говорить, и Мика похвалил коней графа, тот поблагодарил, и беседа завязалась.

Против воли сердце Мики начало громко стучать. Он внутренне усмехнулся – это напоминало комедию абсурда: люди, собирающиеся убить друг друга, мирно беседовали за несколько минут до того, как обнажат оружие. Какая находка для наших психологов, подумал он. Правда, один раз, ещё на практике, он видел, как в восемнадцатом веке осуждённый о чём-то, слов было не разобрать, увлечённо говорил с палачом за десять минут до казни. Но то, что происходило сейчас, было как-то уж чересчур. Впрочем, так казалось Мике. Виконт де Безьер не должен был видеть в этом ничего особенного. По легенде, он уже не раз дрался на дуэли.

Разговор перешёл на бал, потом на общих знакомых, потом они коснулись политики… Отиньи сначала отвечал односложно и хмуро, но потом как-то вдруг стал излишне весел и разговорчив. Они свернули влево и начали подниматься вверх по плавно изгибающейся улочке.

- Совсем скоро, – сказал граф, – вы увидите, место действительно удобное. Патрули сейчас меняются, и нам никто не помешает.
Через полуоткрытые кованые ворота они вошли во двор большого серого здания – видно, в былые времена это был дворец какого-то вельможи, сейчас заброшенный. Ставни почти на всех онах были закрыты, лишь в одном окошке, в напоминающей башню пристройке, тускло горел свет.

Как-то в своих прогулках по Парижу Мика забредал сюда. А ведь Старый Оскар должен был прибыть в Париж сегодня, подумал Мика, и как раз ранним утром. Коротковолновый передатчик, который был у Джека, позволял связаться с ним.

Нарочито неторопливо они обогнули дом. Два больших замшелых валуна были привалены к ржавой ограде, скованной из толстых прутьев; молодые побеги винограда, проснувшиеся после зимы, тянулись к окнам второго этажа, чтобы к лету оплести всю стену. Наверно, в полдень в этот дворик ярко светило солнце: огромный куст сирени у ограды на верхушке уже отцветал. Мика вспомнил, что Дейдра никак не могла подобрать названия цвету светлеющей перед увяданием сирени.

- Здесь, господа! – граф остановился и притопнул ногой. Когда-то этот дворик был вымощен; с тех пор мостовая заросла и ушла в землю; в последнюю неделю не было дождей, и на этой лужайке трудно было поскользнуться. Слуги остановились у угла дома.
- Нам осталось выбрать, кто же первым скрестит шпагу с виконтом, – с полупоклоном сказал де Шатоден. Он явно чувствовал себя в своей стихии, и Мика с интересом наблюдал за ним. «Он убил мушкетёра, ну почти мальчика!» – вспомнил он слова Одетты.
- Предоставляю выбор вам, господа, – расстегнув плащ, Мика неторопливо отошёл к своим коням, которых всё ещё держал Джек.
- Привяжи коней к ограде, – перебрасывая плащ через седло и расстёгивая камзол, сказал он. Джек во все глаза смотрел на него.
- Мик, ты не должен этого делать… – едва слышно проговорил он, – ты не готов.
- Сейчас-то замолчи, – с неожиданной злостью сказал Мика. – Я должен это делать. Раз уж я дворянин, а не монах. Такая уж роль. И я прекрасно готов. Лучше не бывает.

Он остался в белой рубашке с распахнутым отложным воротником. Сняв с пояса парадный кинжал, он взял вместо него привычную дагу. Джек, сжав зубы, покачал головой. Они даже не могли пожать друг другу руки.

- Ладно, удачи, Гранд, – он отвернулся и повёл лошадей к ограде.

А вот это он зря, подумал Мика. Тоже мне, напутствие – «Гранд»… Нет тут никакого Гранда.

- Честь первого поединка выпала господину де Отиньи, – без улыбки сказал граф, – право, жаль, Анри: я хотел избавить вас от хлопот.

Мика взглянул на побледневшего противника. А ведь он боится, да ещё как, подумал он. Господи, зачем же тогда лез?

- А вы ещё больший наглец, чем я, граф. – Мика остановился перед ними. – Не будем затягивать, господа.

Не ответив, де Шатоден отошёл в сторону. Стало очень тихо. Фыркнула лошадь.

- Вы готовы, Анри? – Мика положил руку на эфес. Нет, сердце и вправду стучало слишком громко, чего никогда не бывало в спортивных поединках, не было даже перед схваткой с Жаровым.

Вместо ответа Анри обнажил шпагу. Вероятно, он не очень хорошо владел кинжалом – впрочем, многие предпочитали в этом веке обходиться без него, ведь владение кинжалом требовало очень хорошей координации левой руки. Кивнув, Мика вынул шпагу из ножен и встал в позицию.

Де Отиньи сразу атаковал. Мика легко отбросил его клинок, прямо с финта сделал короткий выпад противнику в лицо, не собираясь колоть, просто заставляя того отшатнуться. Отпрыгнув, Анри снова бросился вперёд, грубо нанеся Мике два прямых удара. Мика жёстко отвёл оба, отразив второй так, что противник чуть не упал. Почувствовав, что начинает успокаиваться, он ещё с минуту отражал атаки де Отиньи, не нападая сам. Краем глаза он заметил, что граф внимательно следит за ним. Лицо де Отиньи раскраснелось, он жадно хватал ртом воздух. Нет, он дрался вовсе не плохо и был достаточно сильным, но вот мастером не был, и это чувствовалось.

- Какого чёрта вы полезли не в своё дело, Анри? – Мика сделал шаг вперёд. Его клинок встретил летящий справа рубящий мах шпаги и словно обвился вокруг неё. Сталь тускло звякнула, и шпага де Отиньи, выскользнув из руки, отлетела в сторону.
Молодой человек растерянно остановился. Шпага лежала в нескольких шагах.
- Вы хотите продолжать, шевалье? – осведомился Мика. Анри бросился к шпаге и схватил её. Мика покачал головой. Выставив вперёд шпагу, Анри двинулся на него, притопывая правой ногой. Мика перевёл взгляд на графа, – лицо того было непроницаемо, – и за мгновение до того, как де Отиньи собрался атаковать, вскинул шпагу в позицию.
- Получи! – оскалившись, Отиньи бросился вперёд. Клинки сплелись, и он уже через несколько секунд вынужден был сделать шаг назад; а ещё через мгновенье его шпага снова отлетела и глухо стукнулась эфесом о стену дома.
- Довольно, господа! – граф быстро шёл к ним. Он был в чёрном кожаном камзоле поверх белой рубашки, кроме шпаги на его поясе висел прямой кинжал с широкой, изрезанной неправильными прорезями защитной чашей. Красный от стыда Отиньи стоял не двигаясь. Граф встал рядом с ним и сказал, глядя на Мику:
- Не будем продолжать эту комедию. Виконт слишком ловок для вас, Анри.
- Поднимите шпагу, шевалье, – Мика смотрел только на графа, – и не становитесь больше у меня на пути. Ваша очередь, граф.

Де Шатоден неторопливо обнажил шпагу, в левой руке у него был кинжал. Отиньи, понурясь, молча отошёл в сторону.

- Говорят, вы недавно убили какого-то мальчишку, граф? – Мика сделал шаг вперёд, выставив шпагу. Клинки скользнули, зазвенели и разошлись – противники лишь прощупывали друг друга. Граф сделал стремительный короткий выпад и, не ввязываясь в схватку, снова отвёл шпагу. Когда шпаги столкнулись в третий раз, он мгновенно выбросил вперёд кинжал. Не вынувший из ножен дагу Мика отразил удар шпагой, отбросил клинок противника и атаковал сам, но граф не сдвинулся с места, ловко парируя. С полминуты они ожесточённо фехтовали и ни один не уступал; Мика вынужден был тоже пустить в ход кинжал. Отводы графа были опасны… для более слабого противника. Он дрался превосходно, но не подозревал, что Мика не дерётся в полную силу. Нет, защищался он всерьёз, но атаковал лишь для видимости, сам не зная, зачем щадит противника; его выпады де Шатоден искусно парировал, каждый раз нападая сам и пытаясь поймать острие шпаги противника на чашу своего кинжала.

Он начали медленно двигаться по площадке, поворачиваясь. Граф дрался, вперив в лицо Мики прищуренные глаза. Втянув Мику в ожесточённую схватку, он вдруг сделал быстрый полуоборот, выбросив шпагу прямо в грудь виконту; но Мика прекрасно знал этот приём: всего лишь полшага влево, и оружие графа прошло мимо цели… и снова Мика не атаковал. Правда, не каждый смог бы атаковать из этой позиции.

- Так что же вам сделал тот мальчик, граф? – Мика взглянул противнику в глаза.

Граф усмехнулся.

- Он был намного меньше виноват передо мной, чем вы, виконт. Защищайтесь, чёрт подери! – похоже, граф ещё не понимал, с кем столкнулся. Ему явно казалось, что поединок равный, и от недавнего удара виконт ушёл лишь чудом.

Поединок затягивался. Он дрались уже несколько минут. Мика не чувствовал усталости, но и не замечал её признаков у противника. Нет, всё это пора было заканчивать. Отразив несколько ударов графа, Мика вдруг сделал шаг назад, потом ещё один. Сначала медленно, потом всё быстрее граф двинулся за ним. Отведя шпагу Мики, он сделал стремительный выпад… и клинок Мики, как змея скользнув над его клинком, распорол графу щёку.

Де Шатоден взмахнул и шпагой, и кинжалом, стремительно возвращаясь в позицию. Кровь разом залила ему лицо, пятная рубашку на плече.

- Это не успокоит вас, граф?

Де Шатоден бросился вперёд.

- А это? – Мика сдержал руку, не доведя выпад до конца. Кровь не была видна на чёрной коже камзола, но граф, не издав ни звука, согнулся и попятился, прижав к левому боку руку с кинжалом.
- Остановитесь, сударь, – сказал Мика, опуская оружие. Он видел, как неуверенная улыбка расплылась по лицу верного Жана. – Если мы продолжим, вы истечёте кровью. А я не буду торопиться.
- Дьявол! – голос графа был похож на рычание. Кровь залила ему шею. Раны были не опасны, но Мика был уверен, что продолжи граф бой – он начнёт слабеть через несколько минут. Поединок был выигран.

Граф пошёл на него.

- Осторожнее, сударь, – предостерёг его Мика, – я ведь могу пожелать, чтобы вы больше никогда не смогли убивать мальчишек.

Какое-то мгновение они стояли друг против друга. Затем граф сделал выпад, уверенно и чётко, как будто не был ранен. И тогда Мика, не сдерживаясь, отвёл его шпагу дагой и, словно кастетом, ударил защитной скобой эфеса по лицу.

Наверно, это было не по правилам. Наверно, настоящий французский дворянин должен был бы ударить остриём шпаги в грудь – это было бы красивее и благородней. Де Шатоден упал навзничь. Из разбитого носа и лопнувшей скулы хлынула кровь. Он пытался приподняться, но вновь и вновь ронял голову на землю.

- Вы этого хотели, граф? – Мика опустил оружие.

К упавшему бросились слуги и де Отиньи.

- Как вы смели, виконт? – выдохнул Анри, опускаясь на колени перед графом.
- Какого чёрта, сударь?! – Мика шагнул к нему. Графа уже приподняли. Сидя, он вытирал щёку тыльной стороной правой руки, с ненавистью глядя на Мику.
- Мне не нравится ваш взгляд, граф, – мягче сказал Мика. Подбежавший Жан протянул ему платок, и Мика вытер шпагу. – То, что я сейчас сделал, это наилучшее для вас. У вас останется обо мне хорошая память.
- Мы будем драться снова, – процедил сквозь зубы граф.
- Это как вам угодно. Я очень не люблю убивать, но если вы будете настаивать, господа, я доставлю вам в будущем и это удовольствие. А сейчас – честь имею. Мой горячий привет баронессе, – повернувшись, Мика пошёл к лошадям.

Жан зашагал следом. Мика поднял голову. Крыши уже залило солнцем. Его гнедой, приветствуя хозяина, радостно заржал. Две ласточки, крутя головками, сидели на самом краю крыши. Рубашка липла к спине, и Мика с удовольствием потянулся, когда прохладный порыв ветра надул её.

– Со мной связался Оскар, – тихо сказал Джек, подавая ему камзол, – я сказал, что мы подождём его здесь.
- Дурень, он-то зачем здесь нужен? Назначил бы встречу в таверне… – Мике хотелось улыбаться. Он запрокинул голову и вправду улыбнулся голубому небу.

Мимо процокали копыта коней. Граф, закутавшись в плащ, ехал впереди. Чуть приостановившись возле Мики, он с досадой махнул рукой и, дав шпоры коню, ускакал. Слуги и Отиньи последовали за ним.

- Гордый… – Джек проводил их взглядом, – даже раны не дал перевязать.
- Да пусть катится ко всем чертям! – Мика застегнул камзол, – с гордостью своей… Подай плащ. Матушке – ни слова, понял?

Они взглянули друг на друга и расхохотались.

- Браво, браво, браво! – звучные хлопки в ладоши раздались совсем рядом.

Друзья обернулись. Это был не Старый Оскар. Высокий худой человек в низко надвинутой на глаза чёрной шляпе стоял в двух шагах от них. Кончив аплодировать, он опустил руки, распахивая плащ. Правая его ладонь привычно опустилась на эфес длинной рапиры.

- Кто вы такой, сударь? – спросил Мика. Конь неудачно мотнул головой, и Мика прижал его морду к плечу, похлопывая по шее.
- Вы прекрасный боец, виконт, – продолжал незнакомец, не двигаясь с места и нахально разглядывая его в упор, – я знаю графа, у него острая шпага, но вы отделали его, как ребёнка.
- Благодарю вас, сударь. Так я могу узнать ваше имя? – Мика сунул повод Джеку и встал перед незнакомцем.
- Серж де Лагори, к вашим услугам, виконт де Безьер.
- Принимаю ваше восхищение, господин Лагори. Так что же вам угодно?
- Сожалею, вы, вероятно, устали, виконт. Но я просил бы вас задержаться ещё на несколько минут. Дело в том, что… – он сделал паузу, словно артист перед ключевой репликой, – я вызываю вас, виконт. Здесь и сейчас.
- Вот как?
- Да. Мне любопытны вы. Мне любопытна ваша техника. Я слышал о вашем подвиге в школе мастера Партуно. Я видел, как вы отделали двух дворян, из которых один – не последняя шпага Франции. Я хочу драться с вами. Сейчас. Вот на этом самом месте.

Мика и Джек переглянулись. Потом Мика вздохнул.

- Я надеюсь, вы действительно дворянин, господин Лагори?

Де Лагори нехорошо улыбнулся. Его лицо, худое, со впавшими щеками и высоким лбом, нельзя было назвать красивым. Ему было далеко за тридцать. Большие тёмные глаза на миг вспыхнули и тут же погасли.

- Не старайтесь оскорбить меня, господин де Безьер. Я просто хочу с вами драться.

Мика вздохнул.

- Бог любит троицу. Ну пойдёмте, сударь.

Джек было дёрнулся идти следом. Под курткой у него был станнер, и он потянулся к ему, но удержался. Всё было неожиданно, но не катастрофично. Лагори мог быть просто искателем приключений, мог быть наёмным убийцей… но что с того? Мика уже с блеском выиграл два поединка. С минуты на минуту должен был появиться Оскар. И можно было прервать дуэль, объявив, что подходит гвардейский патруль или городская стража. Он остался на месте.

– Вы очень не вовремя, сударь, – Мика встал на то самое место, где только что дрался с графом.
- Я очень часто прихожу не вовремя, – глухо произнёс де Лагори, отбрасывая плащ и вынимая шпагу. Она была такой же длинной, как валлона Мики, но серый, с тёмным рисунком клинок её был уже. Несколько витых полос оплетали эфес, защищая руку. Вновь подул ветер, и куст сирени за его спиной всколыхнулся.
- Дурная манера, сударь.
- Что поделать.

Вытянув шпаги друг к другу, они медленно начали кружить. Мика был совершенно спокоен. Его противник, казалось, тоже. Как в поединке с графом, они быстро прощупали друг друга. Первым атаковал Лагори, и Мика уже привычно ушёл в защиту.

Он быстро понял, что что-то мешает ему драться так же, как он дрался только что: нет, такого ощущения, как в поединке с Жаровым – что противник играет с тобой, не было, защита Лагори была понятна и предсказуема, но – она была безошибочна. С ним не прошли бы те приёмы, которыми он ошеломил де Отиньи, а применить против него приёмы, которыми Мика ранил графа, было просто опасно. Поединок быстро стал напоминать тягучую и серую шахматную партию. Тем не менее Мика не видел и особой опасности в атаках противника – да, быстрых; да, точных; но и Лагори словно тоже понимал, что начни он рискованный приём, и сложная фехтовальная фраза обернётся против него. Так прошло несколько минут.

- Вы не устали, сударь? – спросил Мика в паузе между ударами.
- Вы очень заботливы, виконт, – Лагори лишь усмехнулся, продолжая атаку.

В конце концов Мика прекратил нападать сам и сосредоточился на защите. Это оказалось проще: противник делал выпад за выпадом, но Мика всегда считался мастером защиты и контратак. Пару раз слишком настойчивый натиск чуть не стоил Лагори раны. Поединок стал предсказуемым. Тренированное тело работало само, и Мика даже позволил себе чуть отвлечься. Солнце уже залило светом стену дома. Белая бабочка весело порхала над оградой, в кустах чирикнула птица. Звон шпаг звучал в этом тихом дворе нелепым диссонансом окружающему миру.

- Вам ещё не надоело, сударь?

Лагори не ответил. Нехорошая усмешка застыла на его губах. Ну, тем хуже для тебя, подумал Мика. Сейчас я сам начну атаковать, не торчать же здесь весь божий день ради тебя, дурака. А жаль, пронеслась в голове озорная мысль, что про три этих поединка нельзя будет рассказать Дейдре. Она испугается за него и рассердится. Хотя Джек обязательно проболтается… И придётся объяснять всё комиссии… впрочем, победителей не судят.

Очередная атака Лагори была уже знакомой – финтом наружу отводя шпагу Мики, он делал выпад, целя в левое плечо. Мика привычно сбил его клинок наружу и вниз и с выпадом шагнул вперёд – сейчас тому надо было или отражать удар в свою очередь, или отпрыгивать в сторону. Что-то холодное коротко хлестнуло его по горлу и, запоздало удивившись, он отшатнулся назад. Лезвие его валлоны очертило сверкающую дугу в воздухе, закрывая его от вражеской атаки. Резкая горячая боль разлилась под подбородком, что-то мешало ему вздохнуть. Автоматически он отбил ещё один удар, отступив на шаг. В глазах странно помутнело, он прижал руку к шее, ощутив горячую влагу на пальцах.

- Хозяин! – донёсся откуда-то издалека крик Жана… Джека. Потом что-то толкнуло его в грудь, там, где сердце, и валлона лишь скользнула по впившемуся в тело тонкому булатному клинку. Мика почувствовал, что падает, попытался подставить руку, но она не слушалась, и он ткнулся в землю плечом, неловко выворачивая залитую кровью шею и продолжая зажимать рану. Кровь била фонтанчиком между пальцами, но Мика уже не видел и не чувствовал этого: со всех сторон стремительно накатывалась темнота, но впереди ещё светилось яркое пятнышко, и из этого круга света словно выступило испуганное лицо Дейдры – только на мгновение; потом темнота скрыла всё.

Оскар Вениаминович подъезжал к ограде заброшенного дома. Конь шёл мерной рысью. Стационарный хронопункт был на окраине Парижа, в пристройке старинного собора, и чтобы доехать сюда, ему пришлось изрядно покружиться по городским улочкам. Возле ворот он услышал доносящийся из-за угла звон шпаг и дал шпоры коню.

Подскакав к месту дуэли, он остановил коня, подняв его на дыбы. Джек стоял на коленях возле лежащего на спине Мики. В правой руке была зажата шпага с выщербленным там, где она сталкивалась со шпагами противников, клинком; из левой выпала дага. Шея и левая часть груди молодого учёного была залита кровью, лужа крови на глазах расползалась по заросшему мелкой весенней травкой булыжнику. Не обращая внимания на стоящего поодаль со шпагой в руке незнакомца, Оскар спрыгнул с лошади.

- Что здесь… Шарль? Шарль! – пусть лучше те, кто видят, подумают, что мы знакомы, иначе трудно будет объяснить участие… Он схватил кисть Мики, сжал пальцами и не почувствовал пульса. Короткий, чуть шире сантиметра, кровоточащий разрез на камзоле был как раз напротив сердца. Джек отвёл в сторону ладонь Мики, и Оскар понял, что шпага рассекла и сонную артерию, и гортань.

Было поздно, слишком поздно.

- Это ваш родственник или друг, сударь? – с усмешкой спросил Серж де Лагори, подходя.

Не отвечая, Оскар встал.

- Может быть, вам что-то не нравится, сударь? – снова сказал Лагори, указывая на Мику концом окровавленного клинка.

Оскар медленно вынул шпагу из ножен.

*****************************************************************************

В Москве шёл дождь. Грибной весёлый дождь, со вспыхивающими в каплях солнечными бликами и протянувшейся над городом полной радугой. Частые капли вскипали фонтанчиками в лужах, глянцем покрывали уставшую от жары листву. В раскрытое окно дышал напоенный озоном ветер.

Русоволосая девушка в длинном тёмном платье спустилась со ступеней института и быстро пошла по улице. Дождь мгновенно намочил ей волосы, облепил плечи мокрым платьем. На какой-то миг она, словно в нерешительности, задержалась у входа в небольшой скверик, и всё же, резко повернувшись, прошла мимо. Порыв ветра бросил к её ногам волну дождя.

- Зачем ты разрешил ей? – Михаил Терентьевич, скрестив руки на груди, смотрел вниз.

Оскар не ответил. Он стоял у открытого окна, и крупные дождевые капли пятнали его рубашку. Снаружи хлынул настоящий веселый ливень, и фигурку девушки скрыла частая завеса дождя.

- Я всё понимаю, – снова сказал Михаил Терентьевич, – ты имеешь все полномочия. Я тоже. Но мы с тобой нарушили все инструкции. Это так было нужно?

Оскар опять промолчал. Он подумал, что сейчас, под проливным дождём, на лице Дейдры не будет видно слёз.

*****************************************************************************

Аудитория затихла. Оскар выключил проектор и сел в кресло. Светловолосый молодой лаборант, зашедший на лекцию для хроноразведчиков, громко вздохнул. Впрочем, вспомнил Оскар, Иван раньше работал в хроноразведке, и наверняка знал эту историю… Тоненькая девушка, недавно прибывшая в институт, подняла руку.

- Можно вопрос?
- Да, конечно, Эрика.
- А что было бы, если бы она не выдержала там, в Париже, этим ранним утром? Или он узнал бы её?

Старый Оскар покачал головой.

- Он не узнал бы её. Лёгкий препарат изменил тембр голоса, оставив его красивым и женственным, а лицо скрыла вуаль. А она… она тоже не могла не выдержать. Всё должно было быть так, как и было на самом деле. Таковы законы нашего мира. Чёртовы законы. – он потёр лоб и поморщился. – Все свободны.

Эрика и Иван вышли последними. В дверях она остановилась, словно хотела что-то спросить ещё, но, бросив взгляд на погасший экран, вдруг смешалась и вышла. Через стеклянную дверь Оскар видел, как юноша взял её за руку.

КОНЕЦ.

Санкт-Петербург – Москва – Уфа – Челябинск – Череповец – Санкт-Петербург.
Июль-декабрь 2010.

Предвечерний свет ясного заката, пробежавшись по изогнутым улицам старинного города, обнаружил большинство горожан предпочитающими уют жилищ затихающему гулу проспектов и площадей. Однако не все избрали для себя предпочтения большинства, и редкие прохожие неторопливо прогуливались, созерцая, как сворачивают переносные прилавки с товаром уличные торговцы, а голуби, суетясь, перелетают шумными стайками от просыпавшегося из мешка пшена к накрошенной доброй старушкой булке.
Среди избегнувших спешки оказалась одна пара, замешкавшись перед которой обормотистого вида мальчонка – продавец газет и журналов – никак не мог решить, предложить ли покупателям свежий номер журнала «Супругам на заметку!» или ограничиться новыми энциклопедическими поступлениями из серии «Родителям о детях». Потому что определить с ходу, кто перед ним – супружеская чета или же люди, находящиеся в неопределённого характера родственных отношениях – мальчонке было трудновато. Высокий, крупный и немного сутуловатый мужчина средних лет, оглядев мальчонку, усмехнулся и купил у него небольшой глянцевый буклетик, в котором рассказывалось о цветочной символике и подборе букетов на разные случаи жизни. Буклетик он отдал шедшей рядом девушке, а мальчонке сдвинул набекрень бесформенную кепку и подмигнул, чуть улыбнувшись. Ветер доносил из белоснежного кубика недавно отстроенной кондитерской восхитительные сладкие ароматы, и мальчонка, оставив размышления о роде отношений, могущих связывать не совсем обычную пару, отправился перекусить.

- Гиацинт… – углубившись в свои мысли и листая на ходу буклетик, проговорила девушка. – Я давно читала о гиацинтах, но не видела их. Само это слово будто излучает тонкое, изысканное, волшебное свечение. Похоже на изогнутую шею хрустального лебедя, если того нарисовать красками северного сияния. А теперь выясняется, что гиацинты похожи на разноцветный пломбир для детей.
- Это издалека, – ответил мужчина. – А вблизи соцветия очень изящны. Да и пломбир – тоже неплохо.
Девушка тихонько засмеялась. Они вышли на небольшую площадку перед галантерейным магазином. Здесь улица закруглялась, и не было вовсе никого. Золотистый неяркий, но концентрированный свет свернулся на асфальте гигантским полумесяцем. В воздухе как будто послышался плеск дальнего ручья. Люди прислушались.
- Это листья, – сказала девушка. Оба посмотрели в прогал между краем витрины и стеной соседнего жилого дома. Там раскидистые мощные клёны переговаривались о чём-то своём над махонькой коробочкой скрывавшегося под ними детского сада.
- Ты снова уедешь? – скорее заключила, чем спросила девушка с оттенком давно и прочно угнездившейся в душе печали.
Он обнял её, крепко и нежно.
- Ты же знаешь. Иначе нельзя. Иначе мне тебя не сберечь, кроме как на расстоянии… Но так будет не всегда.
- Разве могут быть счастливы присвоившие себе право лишать счастья других? Разве могут они не понимать этого? Как и того, что в мире всё всегда возвращается – и бумерангом, и на круги своя…
Он ничего не ответил, только сильнее прижал её к себе, обхватив невысокую фигурку, склоняясь над ней и оттого сутулясь ещё больше.
- А ведь ты говорил, что любовь побеждает всегда, – прошептала она, уткнувшись ему в грудь и стараясь не выдать близких слёз.
- Да, – он гладил её волосы. – Понимаешь… Любовь и лежит в основе всего. Она просто есть. Как воздух, земля, вода. Но у всего свои проявления. И, – он оживился; взяв девушку за плечи, принялся втолковывать ей, загоревшись идеей, – все эти беды и несчастья можно представить в виде сущностей, которые тоже хотят любить. Но они ещё… как тут получше выразиться… когда кто-то чего-то ещё не способен понять…
- Недоэволюционировали?
- Да! Образно говоря, природа их такова, что своё желание любви и внимание к её объекту всё плохое выражает такими вот способами. А когда научается чему-то хорошему, превращается в добро.
Она задумчиво поцеловала его.
- Я читала… Когда двое охвачены единосущностью Любви, они как бы умирают, отрешаясь каждый от своего «я» в отдельности, чтобы возродиться в новом качестве – уже не порознь, а в слиянии всякого рода. Тогда они теряют имена, потому что превосходят их.
- Был бы интересен обычай давать людям по факту взаимной любви другие имена, – улыбнулся он. – Получалось бы этакое духовно-светское крещение. Или могли бы обмениваться именами, как кольцами, только не всегда, а при необходимости и когда условия позволяют.
- Ну да… «Мы спина к спине у мачты, против тысячи вдвоём…», – девушка тоже улыбнулась. – Кто из нас больший ребёнок, даже не знаю.

Помедлив, они продолжили путешествие в пространстве тихого предзакатного сияния. Вдали ударили в колокола, и почудилось, что в наплывающем перезвоне разлилось не то сказание старинное, не то песнопение, где возвращающимися тягучими перекатами звучала одна и та же строчка: «Отдаю имя своё…».

3. 01. 2012.

Неподвижно лишь солнце любви.
Вл. Соловьёв.

Я встал и лампу погасил.
Теперь, минуя книжность,
Пусть о движении светил
Вещает – Неподвижность.

Она давно уже в окне
Уютно и тревожно,
Оглохшему, толкует мне,
Как сложное несложно.

Я слушаю блистаньем глаз.
Из сумерек и снега
Встаёт отчётливое – “Аз
Есмь альфа и омега”.

Лишь миг назад я был чужой -
А яблони успели
Простить, забыть, что были мной
Невидимы доселе.

Нет, Рай – не то, что говорят,
А что-нибудь такое,
Как этот Гефсиманский сад
Под русскою зимою!

Я слушаю. Сейчас одним
Толчком существованье
Уйдёт от плоти, со своим
Сравняясь содержаньем…

И будто не из камня дом,
И не из будней сбита
Вся жизнь, и то, что мы – вдвоём,
Мне заново открыто.

По трепету моей, такой
Негаданной, улыбки
Твой взгляд – твой оклик – за спиной
Мной узнан без ошибки.

В нём – не умершая, а вглубь
Ушедшая весёлость,
Что о единстве наших губ
Хранит завет. А голос,

Взметнув до пика простоты
Неясное намедни,
Как тихим громом в сердце: “Ты -
Мой первый и последний”.
_______________

Не говорите больше мне,
Что ваша страсть, как Бог, свободна.
Когда любовь богоподобна,
Она – в единственном числе.

Ей невозможно быть иной,
Как только равной Абсолюту.
Как грубо чувственную смуту
Равнять с Владычицей самой!

Все гимны страстью одержимых
Отдам за эти десять слов:
Как быть не может двух Богов,
Так не бывает двух любимых.
_______________

Ни единому слову не верю,
Ни единого звука не жду -
Среди всех нахождений одну
Позабыть не умею Потерю.

Наши подвиги мне всё смешнее,
Надоело в них Бога стеречь.
Знаю, музыка есть позвучнее,
И слова есть – как огненный меч!

Я их видел, я слушал их где-то
Долго-долго (а кажется – миг!).
Я от них до сих пор не отвык,
И другого не надо завета.

Я их слышал, и значит – о Боже! -
Значит, был я когда-то в Раю!
Ничего здесь на них не похоже,
Ничего я здесь так не люблю.

Вы узнали теперь, почему
Я по-вашему петь не умею,
Ни единому слову не верю,
Ни единого звука не жду.
_______________

Покой – не смерть, а степень напряженья.
И я спокоен. Сколько же мне лет?
Мне хорошо, как в детстве… Детство? Нет,
Я чую то, что было до рожденья.

Причина Мира, смысла глубина,
Ты моему сознанию привычна.
Мне б только вспомнить! Вспомню – и тогда,
Рождённый раз, я появлюсь вторично.

Есть я – и Я, есть жизнь – и Жизнь другая.
Собою стать – иного не прошу.
Земную память в жертву принесу -
И возвратится память неземная.
_______________

Разглядывая мир без призм предубеждений,
Дивясь созвучию доселе разных нот,
Я шёл и шёл, теряя лишнее, и вот -
Недосчитался многих я недоумений.

Всё началось с проводника исчезновенья
(Благословенна будь, предателя рука!) -
Когда, ведомый только шелестом песка,
Я думал: “Вот оно, начало продвиженья!”

Потом верблюд погиб. Я помню этот миг,
Когда отчаянно нагрянувшая жалость
С чудесной радостью немыслимо сливалась -
И я лишений назначение постиг.

Казалось мне, я всё оставил на пути.
Но вдруг про посох вспомнил! Выбросив и это,
Вздохнул я радостно. И слышно было где-то,
Как рыкал город, чрез который мне идти.

Не видя милостынь сочувственных улыбок,
Я шёл и шёл через людской водоворот -
Дивясь созвучию недавно разных нот,
Свободный от себя, и значит – от ошибок.
_______________

Восход, закат, опять восход.
Из века в век живая мерность
Одну простую достоверность
Так очевидно подаёт:

Зима и лето, ночь и свет -
То бьётся наше с вами Сердце!
Кто хочет видеть иноверца,
Пусть ищет там, где Жизни нет.

Вне Жизни, может быть, поймёт,
Что всё – Одно, и нет чужого -
Когда, ища врага живого,
Себя умершего найдёт.
_______________

Смелым Бог владеет.

Сказало сердце, встав с колен,
Что совершенство -
Не от потока перемен,
А от Блаженства.

Ни завихрения, ни взрыв,
Ни тел пучина,
А чистой Радости наплыв -
Всему причина.

Душа реальности живой,
Как с мигом годы,
С моей рифмующей душой -
Одной природы.

Когда я заживо сожжён
Огнём заката,
Я знаю твёрдо, весь, что он -
Поэма чья-то.

Первоисток чудесных дел
Воды и суши,
Бесспорно, всё-таки имел
Глаза и уши.

Как жизни сад на слух и глаз
Людской рассчитан! -
Навряд ли действовал без нас
Тот, Кем разбит он.

Ведь тем сильней под горлом стук,
Чем звёзды краше,
Как будто звёзды – дело рук
Моих и ваших.

И тянет вверх, на воровство
Ночной порою -
За чем-то большим, чем родство
Меж Ним и мною.

Брат и сестра – мятеж и даль!
По воле Света
Под солнцем гасится фонарь -
Как солнце где-то.

Не жаль большого фонаря -
Не жалко Бога.
Дороже – Жизнь. Она – моя
К Нему дорога.

Мне удалось рецепт украсть
Седьмого чувства:
Богобоязненности часть
На часть кощунства.

0

Вступительное слово автора

Пусть читатель не пеняет на моё излишнее пристрастие к использованию чужих героев. В конце концов, уж раз я взялся за Алису, то ведь её тоже придумал не я. Да и тот, кто её придумал, не раз сталкивал её с разными знаменитыми вымышленными героями. Так что перед Алисой Селезнёвой снова целый неизведанный мир…

1

Вступительное слово профессора Селезнёва

После того, как Алиса побывала в XX веке, у неё проснулся интерес к культуре этого столетия. Особенно к фантастике. Ещё недавно я уговаривал Алису взять в руки хоть какую-нибудь книжку помимо Брема и Алвареша, чтобы она не выросла зацикленной на биологии; а теперь она просто глотает Хемингуэя и Семёнова, Ефремова и Шекли, Стругацких и Булычёва. После того, как в пять лет она посещала «нашего человека в прошлом», автора «Пятен на Марсе», её совершенно не удивляет, что в двадцатом веке был писатель, который писал книги о её приключениях. Алиса читает их и смеётся, потому что на самом деле всё было совсем не так, но в то же время всё написано совершенно правильно! «Если бы я писала книги про мои путешествия, я точно так бы и написала», — говорит она. В комнате Алисы не умолкает музыка Жарра, «Битлз» и Рыбникова.
А недавно к Алисе присоединился и её друг Пашка Гераскин. На этих каникулах они летали на какую-то планету, где снова столкнулись с пиратами. Но речь не о пиратах, а о том, что жители этой планеты оказались персонажами какого-то совсем старого американского мультсериала, которого ни Алиса, ни Пашка никогда раньше не видели. Алиса тогда показала мне фотографию, на которой они сидели с мальчишкой-медведем за штурвалом старинного гидросамолёта, а Полосков по видеофону сообщил, что Творческо-производственное объединение «Уолт Дисней Компани» хочет зафрахтовать «Пегас» для экспедиции по розыску планет, на которых будет можно найти остальных диснеевских героев. Чем у них там закончилось, мне пока неизвестно, но после этого Пашка стал вместе с Алисой собирать и смотреть старые фильмы.
Признаюсь, тогда мне казалось, что такой заядлой путешественнице во времени, как Алиса, должен понравиться фильм, на который я взял два билета — для неё и для Пашки. Тогда как раз перевыпустили «Назад в будущее» в квадроизображении с додекафоническим звуком. Они очень обрадовались сюрпризу и весь день где-то пропадали, а через неделю я узнал о новой мировой сенсации. Вот что на самом деле происходило с Алисой.

2

Киносеанс закончился. Алиса и Пашка вышли из кинотеатра.
— Вот так фильм, — протянул Пашка. — Аж завидно… Мы тут целые убежища сооружаем, энергию годами аккумулируем, а он на своём «зубиле» — фьють и готово!
— Ну они же не знали теоремы Петрова, — сказала Алиса. — Почитай «Конец Вечности» Азимова. Там вообще энергию брали от взрыва Солнца в далёком будущем.
— Ну и жизнь бы началась, если бы была такая машина времени! — сказал Пашка таким голосом, что было непонятно, осуждает он или восхищается. — Тогда бы, Алиса, мы с тобой сводобно по всей истории бы гоняли. И не вышло бы, как тогда с мороженым. А?
Алиса промолчала. Что-то подсказывало ей, что Пашка задумывает какую-то очередную авантюру. Нужно было или разубедить его, или пустить по ложному следу. Но разве такого человека, как Пашка Гераскин, можно разубедить? Пусть лучше он углубится в изучение чего-нибудь, зато не влипнет в историю – в обоих смыслах этого слова. Иначе Пашка такого может в прошлом наворочать…
— Пашка, — сказала Алиса заговорщическим голосом, — а ведь доктор Браун жил на самом деле.
— Да ну? — спросил Пашка. — Ты-то откуда знаешь?
— Мне рассказал профессор Минц, когда я была в двадцатом веке, — сказала Алиса. — Они вели переписку в рамках общества «Учёные против ядерной войны».
— По-моему, ты меня разыгрываешь, — сказал Пашка.
— Это совершенно точно, — ответила Алиса. — Я даже видела эти письма. Без них Минц бы свою машину времени не построил.
— А почему же тогда он её уничтожил, этот твой Минц? — спросил Пашка.
— Как и Браун, из предосторожности, — сказала Алиса. — Чтобы ею не воспользовались злые силы. Мало ли тогда на Земле было всяких негодяев.
— Ну, негодяи и сейчас ещё встречаются. — сказал Пашка. — Сумели же Крыс и Весельчак У влезть в Институт Времени. А что, этот доктор Браун на самом деле жил в Калифорнии?
— Пашка! — сказала Алиса. — Хватит на сегодня про путешествия во времени. Пошли лучше на аэродром, а то опять не сдадим норму по пузыризму, второй год подряд в Коктебель не пустят.
— Угу. Пошли, — согласился Пашка, но его глаза выражали что-то другое. Алисе именно это и было нужно.

3

Следующий день прошёл как обычно, то есть всем было интересно. Алиса и Пашка учили дельфинов письменности кохау ронгоронго. Они планировали провести предстоящие зимние каникулы, которые начинались сразу после Нового года, в южном полушарии, на острове Пасхи. Дельфины должны были помочь им найти остатки того древнего материка, частью которого был некогда остров Пасхи. Во всяком случае, Пашка настаивал на этой гипотезе и собирался проверить её на практике. На этот раз все были только «за».
Однако сразу после занятий Пашка заявил, что у него важная встреча и он должен спешить.
— Мне некогда! — отмахнулся он и сел в кабину флаера.
«Сработало!» — сказала про себя Алиса. Ведь флаеры, как известно, предназначены для полётов над любой местностью, в отличие от флипов, которые летают над городом в поле, создаваемом специальным генератором, и не могут выйти за его пределы, как троллейбус не может ехать без проводов. Осталось только узнать, куда же отправился Пашка Гераскин. Вряд ли это была Америка, потому что тогда он сел бы в гиперзвуковой лайнер.
— Кто это был? — раздался сзади чей-то голос. Алиса повернулась и увидела длинноволосого мужчину с висячими усами и в тёмных очках.
— А чем вы интересуетесь? — спросила она.
— Я кинорежиссёр, — сказал он. — Ты не знаешь, как зовут твоего друга?
— К сожалению, вы его вряд ли найдёте, — сказала Алиса. — Он сейчас куда-то улетел, так что не имеет значения, как его зовут…
— Но мы позвоним его родителям, — сказал усатый. — Ваш друг просто идеальный герой для моего нового фильма.
— А вы с какой киностудии? «Мосфильм»?
— С киностудии имени Горького, — ответил усатый режиссёр. — Филин моя фамилия. Будем снимать «Голубятню на жёлтой поляне». Читала когда-нибудь?
— Это, кажется, Клиффорд Саймак? — спросила Алиса, но тут пискнул сигнал телефона. Алиса включила его, и на дисплее появилось лицо Пашкиной мамы Елены Викторовны. Она спросила строгим голосом:
— Алиса, что вы с Пашкой задумали?
— Мы разве задумали? Он мне не сказал. Сам улетел, — ответила Алиса.
— Так я и знала, — ответила Елена Викторовна. — Жду я его из школы, а мне вместо этого приходит сообщение: «Мама, не волнуйся. Буду вечером». Наверное, опять в Крым смотался, к разумным дельфинам.
— У нас есть свои разумные дельфины, — сказала Алиса. — Вы не переживайте. Пашка себя в обиду не даст.
Алиса отключила телефон и посмотрела вокруг, но режиссёр уже ушёл.

4

Весь вечер Алиса беспокоилась. Я даже подумал, что она заболела, однако марсианский богомол и индикатор, которые обычно чувствовали все колебания Алисиного здоровья, не подавали никаких тревожных признаков. Алиса рассказала, как было всё на самом деле, и мне почему-то показалось, что к исчезновению Пашки причастен тот странный тип, представившийся кинорежиссёром. Я попытался найти какую-нибудь информацию о нём, однако не выудил ничего, кроме факта, что такой режиссёр действительно существует и названий пары фильмов, которые мне совершенно ничего не говорили. Тогда я позвонил моему старинному другу Чулюкину, однако он сказал, что не в курсе дел на студии Горького.
— Впрочем, — сказал он, — постараюсь разузнать, что за птица этот Филин.
В школу Алиса пошла с тем же беспокойным настроением и поэтому, увидев Пашку Гераскина, бросилась к нему со всех ног.
— Пашка! Где ты был? — сразу вскричала она.
Вместо ответа Пашка молча достал из рюкзака очень старую и толстую папку.
— Что это такое? — спросила Алиса.
— Потом узнаешь, — ответил Пашка. — После уроков.
Теперь настало время Алисе пожалеть о своём поступке. Пашка заразил её нетерпением, и учитель даже сделал ей замечание за невнимательность.
Когда же занятия закончились, Пашка сказал Алисе:
— Летим ко мне домой.
Только дома Пашка раскрыл перед Алисой свою папку. Алиса взглянула и увидела там исписанные мелким почерком листы и почтовые конверты.
— Это переписка доктора Брауна с профессором Минцем, — сказал Пашка.
— Откуда она у тебя? — спросила Алиса. — Разве бумаги Минца ещё не в библиотеке?
— Вчера я летал в Великий Гусляр, — сказал Пашка. — Там я спрашивал, где можно посмотреть рукописи и письма Льва Христофоровича Минца. Мне сказали, что рукописи должны храниться у правнука Минца — Леонида Александровича. Но он живёт в Свердловске. Тогда я полетел к нему в Свердловск. Оказалось, что он художник-мультипликатор и наукой почти не интересуется. Но он хранит архив Льва Христофоровича, которым академики не хотят интересоваться. Говорят, Минц был просто шарлатаном, поэтому ни одно его открытие не представляет интереса.
— И он тебе дал весь архив? — спросила Алиса.
— Не весь. Только переписку с Эмметом Брауном, — сказал Пашка и показал Алисе конверт от письма. В его глазах прыгали огоньки.
Алиса взяла конверт. На нём стоял обратный адрес:

«Dr. E. Brown 24-Hour Scientific Services
Hill Valley, California
95420
United States of America»

— Но это же фантастика! — вскричала Алиса. — Пашка, такого не могло быть! Я нарочно сказала, что доктор Браун был, чтобы тебе не захотелось отправиться в Институт времени и вмешаться в прошлое своих родителей… Ведь такую машину времени, как в фильме, нельзя построить.
— А как же та машина, в которой ты побывала у Минца? Он же её построил? — спросил Пашка.
— Построил, — сказала Алиса. — Но всё равно, и он и Браун должны были уничтожить своё изобретение. А ты хочешь найти чертежи…
— Да не нужны мне чертежи, — ответил Пашка. — Тут кое-что поинтереснее есть. Как ты думаешь, почему никто не знал, что доктор Браун существует на самом деле?
— Потому, что это кино, — сказала Алиса.
— Можно подумать, про тебя тогда такого не говорили, — сказал Пашка.
Алиса промолчала. Но тут же она догадалась:
— Пашка, но ведь Браун улетел в прошлое в последнем фильме. Почему не предположить, что он мог из прошлого улететь в будущее? Тогда о нём точно не было бы никаких свидетельств.
— Именно так я и думаю, — сказал Пашка.
— Дай мне письма. Я знаю английский лучше, — сказала Алиса.
Пашка ехидно улыбнулся, но дал Алисе папку.

5

И в тот же день Алиса уселась за расшифровку. Мне она не сказала ничего. Во всяком случае, потом она говорила, что чтение старой фантастики неплохо ей помогло. Но понять смысл всех писем было крайне сложно. Доктор Браун писал профессору Минцу зашифрованным языком. Выглядело это примерно так:

«Мой дорогой советский коллега!
Рад, что найденное мной решение нашло у вас подтверждение на практике. Тем не менее вы должны понять, почему я вам рекомендую сдаться. Наличие на доске одновременно двух одноцветных ферзей считается в шахматной традиции кичем и моветоном. Так что при текущей позиции, коллега, у нас с вами небольшой выбор: либо пат, либо дисквалификация. Лично меня не устраивает ни один вариант, поэтому я принял решение идти на крайние меры. Я мог воспользоваться ретроанализом, но предпочёл отложить партию.
Время доигрывания вы узнаете отдельно!»

Среди писем лежала даже видеокассета, на которой Браун демонстрировал какое-то исчезающее во времени устройство, а затем повторял тот же самый текст о шахматах, после чего запись вдруг прерывалась, и появлялась какая-то музыкальная группа, которая пела на русском языке. Правда, стихи в песне были хотя и русскими, но абсолютно непонятными, так что музыканты вполне могли оказаться американцами.
Видеокассету смотрели на Пашкином видеомагнитофоне, самом настоящем видеомагнитофоне, сохранившемся с конца XX века. Услышав такую песню, Пашка прыснул со смеху. Алиса тоже.
— Ну и песни были, — сказала Алиса.
— Знаешь, Алиса — сказал Пашка, — думай обо мне что хочешь, но мне кажется, что эта песня здесь не случайно.
— Ты хочешь сказать, что это тоже закодированное сообщение доктора Брауна?
— Не уверен! — ответил Пашка. — Во всяком случае, Браун говорит по-английски, а они поют по-русски. Надо проверить!
Алиса и Пашка договорились, что письма будет расшифровывать Алиса, а видеокассета поступает в Пашкино распоряжение. Она записала цифровые копии документов в компьютер и всё свободное время переводила их, стараясь понять, что же мог иметь в виду Браун. Даже после школы она не ушла к Пашке, а отправилась домой. Во всяком случае, так сказал мне робот Поля. Но уже через час Алиса ушла, не сказав ничего. Вечером она не вернулась. Как выяснилось в полночь, Пашка тоже.

6

Алиса в этот день собиралась приступить к переводу оставшихся писем, но её смущал неудачный результат предыдущих попыток. Если Браун и Минц играли в шахматы, то где записаны ходы? Быть может, они остались в письмах Минца, которые ушли в Хилл-Вэлли? А ведь в шахматных ходах можно закодировать массу разной информации, ведь они записываются латинскими буквами и цифрами. Поэтому Алиса немедленно флипнула к Пашке домой на улицу Тухманова и застала его в последний момент на стоянке флипов под скульптурой «НЛО».
— Ты куда лететь собрался? — спросила она.
— В аэропорт, а оттуда в Хилл-Вэлли, — невозмутимо ответил Пашка.
— Почему туда? Откуда ты знаешь? — спросила Алиса.
— Полетели вместе! По пути расскажу, — сказал Пашка.
Алиса немедленно согласилась, и они вылетели в аэропорт.
Во время полёта в Калифорнию Пашка рассказал, что он решил изучить текст песни, которая была записана на кассете вместе с обращением доктора Брауна.
— Помнишь «Золотого жука» Эдгара По? — говорил Пашка. — Там ведь такая абракадабра была написана, а ведь она оказалась шифром. Ну и у Шерлока Холмса тоже было что-то такое. Я как услышал песню, сразу понял, что это за абракадабра.
— Ты гений, — сказала Алиса. — А я хотела туда лететь, чтобы найти шахматные ходы, которые отправлял Брауну Минц. А может, он их и не отправлял. Хотя интересно найти, что он писал ему.
— А если Браун послал их вместе с собой в прошлое или будущее? — спросил Пашка.
— Не знаю, — сказала Алиса. — Главное добраться, а на месте уже будем судить. Может быть, когда он писал про двух ферзей, то имел в виду, что не имеет права создавать вторую машину времени? Или не может полететь в прошлое, чтобы не создавать своего двойника? А «дисквалификация» — это, наверное, контрразведчики. ФБР или КГБ.
— А что ты думаешь! — воскликнул Пашка, который считал себя великим знатоком шпионского дела. — Таких сведений ни в коем случае нельзя передавать открытым текстом! Более того, я даже думаю, что доктора Брауна могли просто украсть. Он, конечно, отказался сотрудничать с властями, и его расстреляли…
— Мрачный ты тип, Пашка, — сказала Алиса. — А как по-твоему, что такое «доигрывание партии»?
— Не знаю, — сказал Пашка. — Наверное, это тоже перемещение во времени. Посмотрим, что там получится. Надо торопиться, ведь завтра начинаются каникулы, а уже через неделю мы вылетаем на остров Пасхи.
— Нельзя ли беседовать потише? — попросил пассажир сзади. Пашка обернулся и сказал:
— Да можно, можно.
И тут же пожалел. Потому что пассажир сзади встал и закричал:
— Да это же мой Гелька! Гелька Травушкин! Держите его!

7

На крик Алиса выглянула из своего кресла. Это оказался тот самый усатый режиссёр, который разыскивал Пашку.
В пассажирский салон вбежал биоробот-стюард и ровным голосом сказал:
— Спокойно, всем оставаться на местах!
В две секунды он подбежал к Пашке, мягко и осторожно схватил его за воротник и поднёс к усатому.
— Пустите меня! Я не Гелька Травушкин, я Пашка Гераскин! — кричал Пашка и отчаянно брыкался.
— Не важно! Я Филин! — говорил режиссёр.
— Да хоть говорун! — кричал Пашка. — Отпустите же!
— Произошла какая-то ошибка? — спросил стюард, опуская Пашку на землю.
— Нет, всё точно, — сказал режиссёр. — Моя фамилия Филин, я с киностудии имени Горького. Хочу предложить этому мальчику одну из главных ролей в своём будущем фильме… У меня сценарная заявка на совместное производство с «Амблин Энтертайнмент», — добавил он зачем-то.
— Извините, — сказал Пашка, — сейчас у меня есть другие дела, но я обдумаю ваше предложение позже.
На самом деле Пашка схитрил, лишь бы только отвязаться от назойливого режиссёра. Сниматься в кино он не имел ни малейшего желания.
— Спасибо, буду очень рад услышать от вас окончательный ответ! — сказал Филин, набирая что-то в электронном блокноте. — Вы ведь читали «Голубятню на жёлтой поляне?»
— Кажется, это Брэдбери? — спросил Пашка. — Нет, у Брэдбери «Вино из одуванчиков», а…
Но тут прозвучала команда пристегнуть ремни, и все устроились в креслах. Лайнер сел в Лос-Анджелесе, откуда Алиса и Пашка отправились в Хилл-Вэлли.
Адрес фирмы доктора Брауна они знали из писем, найти её было сравнительно легко: это было одно из немногих зданий, не украшавшихся к праздникам. Выглядела она как большой ангар, который, если судить по внешнему виду, уже много лет не открывался.
— Просто чудо, что его до сих пор не снесли, — прошептал Пашка Гераскин.
— Значит, Браун сюда время от времени наведывался, — ответила Алиса, и Пашка кивнул.
Однако войти внутрь не удалось. Ангар был заперт на кодовый замок.
Алиса нажала кнопку на кодовом замке, и прозвучал голос:
— Добро пожаловать в фирму «Эммет Браун Энтерпрайзес — Круглосуточный научный сервис». Пожалуйста, назовите входной пароль.
Алиса на секунду задумалась, потом посмотрела на Пашку, достала миниатюрный проигрыватель и включила ту самую песню, которая была записана в конце видео.
— Пароль неправильный, — был ответ.
— Вот видишь, — сказала Алиса. — Я же говорила, что…
— Ничего ты не понимаешь, — перебил её Пашка. — Дай-ка сюда.
Он включил кодовый замок и вместо пароля произнёс, подделываясь под голос Дока из фильма:
— Великий Скотт!
Замок открылся. Алиса и Пашка вошли внутрь.
— Странно, — сказал Пашка, — что до этого раньше никто не додумался.

8

В ангаре доктора Брауна было пыльно и… пусто. Не было ничего, кроме того самого гигантского динамика и телескопа, который стоял у окна.
— Подумать только, сколько он пережил, — сказала Алиса. — Бандиты, мафия, террористы, а ангар стоит.
— Наверное, отсюда уже всё самое важное вынесли, — вздохнул Пашка. — Понятно теперь, почему всё заросло: с тех пор, как перевелись последние воры, его никто не трогал.
— Если только сам Док не забрал свою аппаратуру куда-нибудь в прошлое или в будущее, — ответила Алиса.
Пашка подошёл к окну, перед которым стоял телескоп, и поднял жалюзи. Затем он заглянул в окуляр.
— Интересно, что там видно сейчас? — спросила Алиса.
— Ну… — Пашка задумался. — Сейчас декабрь, на носу зимние каникулы… Солнце вступает в знак Козерога. Смотри, Алиса: где Солнце, там должно быть созвездие Козерога…
Алиса заглянула в окуляр.
— Но там ничего не видно. Только провода от линии электропередачи…
— Потому и не видно, что светит Солнце…
— И мы бы увидели на этих проводах созвездие Козерога? — спросила Алиса.
— Да, Козерога, — сказал Пашка и нагнулся к телескопу ещё раз, но отпрянул и закричал:
— Великий Скотт! О, боги, боги мои! Козероги мои!
— Что это такое? — испугалась Алиса.
— Слова из той песни, — сказал Пашка. — Там ещё есть: «Вы сидите, как звёздочки на проводах, в километре от бедной Земли».
— В километре, — сказала Алиса. — Значит, когда созвездие Козерога будет видно на фоне проводов… и в километре от чего? Не на орбите же.
— Может быть, в километре от этого ангара, — сказал Пашка. — А в каком направлении?
— Что, если в направлении созвездия Козерога? — спросила Алиса.
— Да, похоже. То есть… — Пашка задумался. — Либо тогда, когда на фоне проводов будет Солнце — но это непохоже на «звёздочки». Либо летом, когда будет видно само созвездие Козерога… Тут определённо какая-то нестыковка.
— Ну, вторую дату мы успеем проверить, — сказала Алиса. — А теперь давай подождём до вечера, когда Солнце будет садиться. Вот и увидим Козерога на проводах!
— Эй, кто здесь? — раздался чей-то голос.
Алиса и Пашка обернулись. В дверях стоял полицейский.
— Что это вы тут делаете? Марш отсюда! Здесь нежилое помещение, — сказал он.
— Простите, — сказала Алиса, — а этот ангар разве кому-то принадлежит?
— Когда-то давно тут жил один чокнутый профессор, — сказал полицейский. — Говорят, он построил машину времени и улетел в прошлое или в будущее.
— И дом до сих пор числится за ним? — спросила Алиса.
— Числится, — ответил полицейский. — Потому что этот сумасшедший пропал без вести. Мёртвым его не видели, значит, он должен считаться живым. Да его и видели, кстати, живёхонького. Первый раз лет семьдесят назад, второй раз сорок лет назад. Но нам, в полицию, ничего не сообщали! Только слухи распускают, как про «Летучего голландца» или там всадника без головы…
Пашка многозначительно кивнул головой.
— Простите, — спросил он, — а вы нам не подскажете, где проживает семья Макфлай?
— Гм… — Полицейский задумался. — Кажется, они здесь недалеко, вон в том доме. Эй, куда вы? — Полицейский выпучил глаза, увидев, как Алиса и Пашка ринулись к указанному дому. — Стойте! Там же никого нет!
Алиса и Пашка замерли.
— Как никого нет? — спросила Алиса.
— А вот так. Они уехали на каникулы в Японию и вернутся только к концу января.
— Мда, — сказал Пашка. — Сдаётся мне, что и у нас каникулы сорвутся. Не видать нам острова Пасхи…
В это время сверкнула ослепительная вспышка, и по улице пронеслось нечто огненное.
Пашка и Алиса выбежали наружу. Они ждали чего угодно, но только не этого. Потому что это было именно то, что они искали. Тот самый «Делореан»…

9

Дверца машины поднялась, и из неё вылез Эммет Латроп Браун собственной персоной. Док сверкал глазами и словно что-то вынюхивал в воздухе.
— Великий Скотт… — сказал он и посмотрел на Алису и Пашку. — Ага! Здравствуйте! С наступающими праздниками вас! Хотя, если я не ошибся, в России празднуют только Новый год? — спросил Браун.
— А откуда вы знаете, что мы из России? — сказал Пашка.
— Я заранее знал, что вы будете здесь, — сказал Браун. — Ведь я тоже читал о вас в книгах, которые мне присылал профессор Минц!
— А как вы узнали, когда мы должны вас ожидать? — спросила Алиса.
— Но я же назвал дату своего возвращения на видеокассете! — удивился профессор Браун. — Я же ясно сказал: двадцать второе декабря две тысячи…
— Не было там про рождество! — перебил Пашка Гераскин. — Там было только про Козерога и про звёзды на проводах.
— Как это? — удивился доктор Браун. — Пошли, посмотрим. Ах, да, я же забыл…
Браун посмотрел на электронные часы. На них было четыре часа пятьдесят восемь минут вечера.
- Точно как я рассчитывал… Сейчас оно должно вернуться!
— Что «оно»? — спросила Алиса.
— Всё! — Браун схватился за голову. — Скорее тащите «Делореан» в гараж! Скорее! Великий Скотт!
Все трое судорожно кинулись к автомобилю. Браун первым влез и дал задний ход. Машина времени въехала в ангар и чуть-чуть не врезалась задом в стену. И совершенно вовремя, потому что в этот момент раздалась вторая вспышка, и на дороге появился фургон Брауна.
— Каково! — сказал Док. — Он перемещается во времени от накопителя, который установлен на «Делориане». Правда, паровозом пришлось пожертвовать… Всё-таки, что ни говори, а старый Дикий Запад отнюдь не идеальное место для научной работы. У вас здесь намного комфортнее.
— Почему вы так решили? — сказала Алиса. — Мой папа то и дело говорит, что завидует зоологам старых времён, которых не отрывали поминутно видеофонными звонками и не расспрашивали, куда делать уколы крупикам или при какой температуре высиживают яйца синие фламинго острова Двид.
— Зато у вас не сажают в сумасшедший дом учёных! — сказал Браун. — Там, в девятнадцатом веке, мне чудом удалось избежать смирительной рубашки. Мы были вынуждены перебраться в мой старый добрый двадцатый век. Но увы! Пока меня не было, про нас сняли кино, и мне пришлось отгораживаться от назойливых фанатов специальным темпоральным полем. Да ещё, помимо фанатов, когда к тебе каждый день норовят заглянуть люди в чёрном! — Док вытер вспотевший лоб.
Наконец, все трое перетаскали из фургона в ангар технику, среди которой был и видеомагнитофон, и включили кассету.
— Что это такое? — спросил доктор Браун, когда на экране появилась та самая группа. — Я этого не посылал Минцу. Наверное, он перезаписал по ошибке.
— А как же тогда мы вычислили время вашего возвращения? — спросила Алиса.
— Великий Скотт! — удивился Браун. — Вы думали, что это шифр? И вы меня тут ждали?
— Не совсем, но ждали, — признался Пашка. — Правда, мы не могли решить, должны вы появиться сейчас или летом, потому что летом созвездие Козерога видно на проводах, а по гороскопу Солнце сегодня вступает в знак Козерога…
Браун задумался.
— Должно быть, имела место так называемая гигантская флюктуация. Говоря проще, произошло случайное совпадение минимальной вероятности. Но если такая вероятность есть, то и она имеет полное право выпасть. Знаете, как говорят: незаряженное ружьё стреляет один раз в жизни…
— А что же тогда значили в письмах ваши слова о шахматах? — спросил Пашка.
— Пустяки, — отмахнулся Док. — Это мы с Минцем обсуждали книгу Казанцева.
— А, вот вы где! — раздался чей-то голос.
Все трое обернулись и увидели усатого кинорежиссёра. С ним был полицейский. Кинорежиссёр размахивал портфелем, но увидев профессора Брауна, почтительно попятился.
— Извините, коллега, — сказал он. — Не буду влезать в кадр, поговорим позже. Запомните: моя фамилия Филин!

10

Вот, собственно, всё, что я узнал от Алисы о её похождениях в эти дни.
Доктор Браун в тот же день, убедившись, что транспортировка прошла успешно, вернул из прошлого свою семью. Скоро он был с восторгом принят в Институт Времени. Ведь он сумел в двадцатом веке создать двигатель времени, который принципиально отличался от созданного академиком Петровым и занимал меньше места, пусть и тратил не меньше энергии. Брауна даже назначили директором строящегося института времени в Неваде.
Филин снял свой фильм «Голубятня на жёлтой поляне», но Пашка всё же отказался от участия в нём. Исследования на острове Пасхи для них с Алисой были куда интереснее, тем более что они нашли явные признаки опустившегося материка, хотя и без развитой цивилизации. А главные роли в фильме сыграли сыновья Брауна, Жюль и Верн.
«Делореан» доктор Браун торжественно подарил Алисе и Пашке. Теперь эта чудо-машина принадлежит биологической школе и на ней совершают экскурсии в доисторическое прошлое, в разные эпохи зарождения и развития жизни. Правда, Док немного переделал управление, чтобы юные биологи не могли случайно или нарочно изменить ход эволюции. Хотя Пашка Гераскин как-то хвастался, что ездил в двадцатый век, передал письмо друзьям Алисы и даже сфотографировался с одним советским режиссёром-мультипликатором. Правда, я ему не слишком верю, потому что этот режиссёр в очках и с усами подозрительно похож на Филина.

Глава 1

Что-то здесь не так, что-то здесь не так,
Что-то здесь не так, не так.

А.Розенбаум.

Весна не даёт обещаний. Ей и некогда. Зимняя стужа то и дело врывается в её владения, и если не кончен этот жестокий спор с зимой, который затягивается порой до мая, то о каких обещаниях можно говорить? Яркость майских дней, и клейкая листва, и безмятежно белые комочки облаков в бездонно-голубом весеннем небе – это даётся просто так. Сама весна ничего никому не обещает.

Но зато она щедро раздаёт обещания за лето. И уже в марте ты знаешь, что это – это всё! – будет: зазвенят от соловьиных трелей рощи, солнечное золото одуванчиковых головок зальёт луга, чтобы потом смениться пушистой белой накидкой из тех же одуванчиков, и снова, в этот раз опять жёлтое, только более светлое, покрывало будет наброшено на луга и поля, превращая равнины в сияющие светом пространства. Алексей даже не знал, как называются эти цветы, которые покрывают поля к концу июня. Потом по опушкам островками таинственно засинеет дельфиниум, как-то инопланетно выглядя под берёзами, а через две недели его сменят более загадочные, бордово светящиеся за закате и восходе пятна расцветающего иван-чая. Тёплый ветер будет гнать по ржи волны, солнечные блики заискрятся на речных перекатах, и над водой заснуют васильково-синие стрекозы. И обязательно вспыхнет радуга после весёлого ливня, после сверкания молний и ворчания грома среди тёмно-лиловых косматых туч. Здесь, на Северо-Западе, бледно замерцают белые ночи, соединяя вечерние сумерки с утренними и раскрашивая небо на востоке и западе нежной палитрой красок. Обо всём этом весна щедро нашёптывает нам: «Всё это будет, будет! Вот увидишь! Только не пропусти!»

И лето старательно исполняет обещания весны.

Вот только… Многие разучились брать то, что щёдро раздаёт людям лето. Шум берёз и стремительный полёт ласточек, тёплая тополиная метель и небесно-голубой цветок цикория в поле – мы перестаём это замечать. А они есть. Они никуда не деваются. И вдруг мельком взглянув на вспыхнувшие на пригорке малиновые свечи расцветших верхушек иван-чая, мы замечаем, что лето проходит. А бросив взгляд на синюю звёздочку дикой астры в густой траве, мы понимаем, что близится осень… А осень – это уже совсем, совсем другое. Дело идёт к осени – к очередной осени… И значит, ты опять что-то не успел.

Старый парк доживал последние дни. Отошедший в ведение какого-то министерства, он был уже обнесён синим забором из профнастила и затих в ожидании масштабной реконструкции, которая в первую очередь должна была привести к гибели всего этого дикого лесного массива, всех этих дубов, лип, клёнов, сросшихся в густую чащу – таким стал сейчас этот старый царский парк английского стиля. Старые здания, потерявшие хозяев в 90-е, ветшали, грустно глядели окнами, в которых годами не зажигался тёплый свет, на зелёный парк вокруг, на узкие, засыпанные бурой прошлогодней листвой дорожки и наполовину заросший ряской пруд. Сегодня было пасмурно, и с затянутого рваными облаками неба то и дело сеял тёплый дождь. Некошеная трава по краям дорожки поднималась до груди и уже желтела, смешиваясь со стеблями осота, лопуха и крапивы. В парке было тихо, сонно и влажно.

Алексей медленно шёл по растрескавшейся асфальтовой дорожке. Когда-то здесь была колоннада над проложенной внизу, под склоном, дорогой. Колонны и сейчас стояли, покрытые мхом, с отбитыми кое-где капителями. Старая скамейка под густой липой была цела. Когда-то они любили бродить с Наташей по этим дорожкам, а весёлая колли Жулька, их первая собака, бодро сновала в траве, но только до тех пор, пока не поворачивали к дому. И хоть прогулки было ещё часа полтора, собака сникала и грустной тенью следовала по тропинке сзади, недовольно опустив нос. Ценность для неё представляли только такие прогулки – вперёд.

Настойчивая трель мобильника заставила Алексея поморщиться. Но повода не отвечать не было.

- Да.

- В офис приедешь сегодня? – голос зама был озабоченным. Впрочем, он всегда такой.

- Очень нужен?

- Пара договоров, нужно твоё решение. На себя брать не хочу.

- Отсрочки, что ли?

- И это, но ещё парочка скользких пунктов.

- Хорошо, я подъеду. – он убрал телефон в карман и сел на скамейку. Ветер зашелестел листвой, стряхнул ему на плечо крупные капли. Если бы курил, наверно имело бы смысл закурить.

*********************************************************************************************

- Зачем ты меня сюда привёл? – Лике с террасы, расположенной на третьем этаже старинного особняка, не был виден весь парк: старые липы, наверно видевшие ещё Петра, давно поднялись выше крыши здания, и косматые лиственницы не отставали от них. Но лес перед террасой расступался, и открывался вид на серый от отражённых облаков Финский залив. Косой дождь оставил на растрескавшемся каменном полу лужи. Подул ветер, листья деревьев тихо и как-то обречённо зашумели, будто вздыхая. Под каблуком ботинка хрустнуло битое стекло.

- Тебе неинтересно? – Лён встал рядом с девочкой. Теперь они смотрели на свинцовую полоску далёкого залива вместе. Низкая баржа совсем незаметно для глаза плыла куда-то влево, из города.

- Это грустный мир. – Лика поёжилась.

- Да, но сейчас в такой вот чужой мир легко попасть. Сюда легко открываются порталы из Города, здесь уже всё ничьё, даже время. И я хотел тебе показать…

- Что?

- То, что бывает, если ничего не делать! – пятнадцатилетний мальчишка упрямо вскинул подбородок, шагнул вперёд, опёрся рукой о колонну и посмотрел вниз.

Лика не ответила. Она отошла от края мезонина и, запрокинув голову, начала рассматривать потолок с тёмно-серой, кое-где пошедшей пятнами от сырости штукатуркой. В углу зала штукатурка отвалилась, обнажив решётку из светлых деревянных планок.

- Видишь? – снова сказал подросток, проследив её взгляд, – это всё уже… пустышка.

- Почему пустышка? – девочка не смотрела на него. В своём сером тетратканевом комбинезоне она и вправду выглядела совершенной девчонкой – невысокая, с заколотыми тёмно-каштановыми волосами и тоненькая, как тростинка. Лён постоянно ловил себя на мысли, что с ней чувствует себя как взрослый, хотя это было и не так – всё же и почти ровесники, и одноклассники. Да и она при любом удобном случае показывала ему, что относиться так к ней нет повода. Вот и сейчас она упрямо вытянулась, как струнка, готовясь спорить.

- Ничего не пустышка, просто старый дом. Его починят, и здесь снова будет блестеть паркет и даже будет позолота, вон там, под потолком, видишь? – она протянула руку, показывая. – Так что… – она пнула обломок штукатурки носком ботинка, и тот раскололся на несколько кусочков, с противным шорохом разлетевшихся в стороны. – Никакой трагедии, Лёнька.

Тут она посмотрела на него своими карими глазами-искорками. Она единственная из всех друзей звала его Лёнькой, а не Лёном, и мальчишке это нравилось.

- Ты не понимаешь. – он сел на подоконник. Они постоянно спорили, по самым незначительным поводам. Что ему нравилось в Лике, так это то, что она была способна, если уж оказалась неправа, соглашаться. Правда, в этот раз она рванула с места в карьер, не дав ему даже начать.

- Да? Заброшенный Сектор – тоже трагедия? Никто не знает, сколько он стоял пустой. С такими же зданиями, кстати!

- Вот и нет! – тут же схватился он за её аргумент, как в фехтовальном поединке выпад отвёл. – Там всё иначе. Там тоже… всё сложно. Но здесь другое. Как ты не чувствуешь?

- Я стараюсь понимать, а не чувствовать! – Лика крутанулась на каблуке, раскинув руки. – Хорошо, и что же я такого должна чувствовать в этих грустных стенах?

- А то, что здесь никогда нормально и не было! Ну, помнишь историю этого мира? Это всё строилось не как у нас, для людей. Для всех! Нет, оно строилось для избранных! Потом это вроде бы забрали, чтобы отдать людям. Всем. И тоже забрали, сломав чьи-то судьбы! Потом была война. А потом…

- Лёнька, ну и вот открыл Европу! Тут весь мир такой, а ты по какому-то парку расстраиваешься!

- Правильно! Раз он такой, то его надо лечить!

- Что? – Лика подошла и села рядом. – Лёнька, вокруг нас, кроме нашего города, миллионы миров. Может, бесконечное число. Но у нас и в своём мире масса дел. Кто-то хочет быть космобиологом, кто-то разведчиком, кто-то геологом… А ты, маленький, собрался лечить чужие миры?

- Ты против? – Лён повернулся, опёрся спиной о край оконного проёма и обхватил коленку.

- Я не против. Это просто глупо. А кто тебе дал право лечить чужие миры? Мы же с ними даже не пересекаемся! Например, есть же масса высокоразвитых миров. Но даже наши звёздные экспедиции не встречаются с их кораблями! Может там и звёздное небо другое…

- Подожди! Я же не о том. Помнишь, что говорил учитель? В этом мире была искорка, была! Но она погасла. Почему? Да потому, что мир сосредоточился на другом. А у нас она разгорелась. Так почему же не раздуть искорки там, где можно? Почему, объясни ты мне, нужно жить только в своём тёплом, добром, светлом мирке и наплевать на другие? Только потому, что они другие? Это же всё равно, что жить одному и не искать друзей!

- У нашего Звездограда много друзей… – дёрнула плечом Лика. – На других планетах, на других материках. Целый мир, мир Звездограда!

- Да! Да, и ни одного дружественного мира… извне. А угроза, если ты не забыла, приходит как раз извне. Так почему же никто даже не пытается…

- Что не пытается? – девочка встала, сделала два шага, резко остановилась перед ним. – Не пытается что?

- Перенести искорки из нашего мира в другие миры, вот что! – Лён отвернулся и снова стал смотреть на сонный парк. Луч солнца скользнул из-за туч и высветил какой-то совершенно осенней бледно-жёлтой краской верхушку старой лиственницы. Только на какой-то миг – луч исчез, и снова она ничем не выделялась из общего фона. Капли редкого дождя застучали снаружи по жестяной скорлупе карниза.

- Эй вы, а ну-ка слезли оттуда! – раздался громкий мужской голос снаружи, и тут же чьи-то торопливые шаги заскрипели по лестнице внутри здания. Ребята растерянно уставились друг на друга.

Они были в зале на третьем этаже. Портал открылся в крошечной комнатке у чёрной лестницы на втором. Некогда было соображать.

- Бежим! – кажется, они выкрикнули это в один голос и бросились к выходу из зала, выскочили на пыльную лестницу, ведущую на второй этаж и… нос к носу столкнулись с двумя парнями лет двадцати в чёрной форме и голубых рубашках, торопливо взбирающихся наверх. В глазах у парней горел охотничий азарт.

- Сюда подошли, быстро! – парни остановились на лестничной площадке, и один из них, коротко остриженный, невысокий, махнул ребятам рукой. – Ну, кому сказал я?!

Лён схватил Лику за руку и попятился. Надо было сделать что-то другое, но робкая надежда на то, что на второй этаж есть какой-то другой ход, заставила мальчишку рвануться назад, и он потащил девочку за собой.

- Лёнька, куда ты?!

- Да бежим же! Скорей!

- Эй, а ну стоять! – сзади раздался топот ног. Ребята прошмыгнули мимо входа на третий этаж и бросились выше. Здесь было полутемно. Они вбежали на два пролёта, и Лён ткнулся плечом в запертую, покрытую чешуйками отшелушившейся краски дверь. Заперта! Рванул на себя – дверь была закрыта на навесной замок. Глухо звякнула скоба.

- Далеко бежать собрались? – услышал он сзади насмешливый голос и обернулся, толкнув Лику за спину. Парни стояли совсем рядом. Из пыльного окошка на них лился серый свет. Чёрная форма, высокие шнурованные ботинки…

- Мы просто гуляем! – крикнула Лика из-за его плеча.

- А мы просто работаем! – усмехнулся тот самый парень, что приказывал им стоять. – Спускайтесь. Что парк закрыт, знали?

- Нет! – Лён не двинулся с места. – Двери открыты, мы просто зашли посмотреть.

- А это мы сейчас разберёмся, зачем вы зашли. – усмешка парня не обещала ничего хорошего. – Иди сюда, пацан. Быстро.

- Да глупо тут стоять… – шепнула мальчишке Лика, – да пойдём, что они сделают?

- Я с собой не взял станнер… – косясь на парней, зашептал он в ответ.

- Ну и что? А разве мы его берём когда-то? Тоже вспомнил…

- Там долго будете тормозить-то?! – и парень, преодолев в два прыжка проём, схватил Лёна за рукав и толкнул вниз, так что подросток сбежал по ступенькам, чуть не падая, едва успев уцепиться за перила. Лику парень крепко взял за руку повыше локтя и тоже толкнул вниз, но не отпустил, повёл рядом с собой.

- Приглашения ждали? Вот вам приглашение…

Второй парень, его толком Лён не успел разглядеть, положил руку мальчишке на плечо. На мгновение мальчишка увидел испуганные глаза Лики и уже не думая ни о чём, сбросил его руку и крикнул стриженому, бросаясь вперёд:

- Отпусти её, ты!

- Лёнька, не надо!

- Да что ты говоришь? – они встретились на последних ступеньках над площадкой. Лён вцепился в руку парня, которой он сжимал локоть Лики, и тут же в глазах у него словно вспыхнула молния. Отшатнувшись, он стукнулся затылком о стену и, не удержавшись на ногах, сел на грязные ступеньки, прижав к лицу ладони. Кровь из разбитого носа ручейком сбегала на губы и подбородок.

- Что вы делаете?! Лёнька… – вскрикнула Лика, но парень не дал ей броситься к мальчишке, оттащил в сторону и поволок вниз по лестнице.

- Пацана тащи! Сейчас разберёмся… – донёсся снизу усиленный эхом пустого дома голос, и Лёна рывком подняли за шиворот и тоже потащили вниз.

Лишний раз напоминая о том, что уж что-что, а осень точно не замедлит со своим визитом, к ногам Алексея упал буровато-жёлтый липовый лист. Вспомнилось, в сказке про Бемби рассказывается о том, как грустят опадающие листья. А уж как, наверно, грустно упасть с ветки вот так, не в октябре, а среди лета? Он нагнулся, поднял невесомый лист и положил его на скамейку.

- А что мы такого делали-то? – долетел откуда-то из-за кустов возмущённый девчоночий голос. Другие голоса тоже были слышны, мужские, но как-то неясно. Алексей, не вставая, прислушался.

- Вот сейчас родителей ваших вызовем и разберёмся, что вы тут такого делали… – голос принадлежал мужчине далеко за сорок, был уверенным и спокойным.

- Да зачем родителей, мы гуляем просто! – чувствовалось, что кроме возмущения в голосе девчонки была изрядная доля испуга. – И зачем драться?!

- Ты учить меня ещё будешь, что ли?

- Да что ж ты за чёрт-то такой?… – выдохнул Алексей, поднимаясь. За деревьями виднелось розовато-рыжее здание главной усадьбы парка, огромный трёхэтажный особняк с круглой башней и большим крыльцом, прямо под которое, на возвышение, в старину подъезжали кареты, и их пассажиры сразу из кареты попадали в холл здания, на питерском дожде мокнуть им было не надо…

В себе давно уже Алексей заметил нехорошую черту. Он научился проходить мимо. Мимо пьяниц, валяющихся на газонах – наученный горьким опытом, потому что все они, к кому он в своё время подходил, оказывались именно вонючими пьяницами, и ничего им было не надо, кроме как дрыхнуть под винными парами на траве; мимо хулиганящих подростков… Это было неправильно, но это было. То ли с возрастом появился какой-то дурацкий страх, то ли осторожность, то ли, и всего вернее, равнодушие.

Она шагнул на тропинку. Шагах в двадцати, у высоких арочных дверей здания, трое охранников стояли перед прижавшимися к стене подростками. Светловолосый мальчишка лет пятнадцати, чёрненькая девочка, кажется на год его младше, тоненькая, невысокая. На ребятах были странные серые комбинезоны чуть с оттенком в голубой. Мальчишка запрокидывал голову, чтобы унять текущую из носа кровь. Девчонку один из парней держал за руку. Два молодых охранника и высокий грузный мужчина в такой же форме, видно, старший. Как там у них называется – начальник объекта…

Значит, парк уже под охраной? Значит, всё. Значит, это здесь последняя прогулка. А с ребятами – странно. Действительно, драться зачем? Впрочем, кто у нас зачастую работает-то в охране…

Расстановку сил Алексей даже не прикидывал. Школьные занятия каратэ, армейский рукопашный бой, потом ещё… – всего этого запросто может быть недостаточно для троих взрослых тренированных мужчин. Кем-кем, а Брюсом Ли себя он не считал. Да слава Богу, это было и незачем.

- Это кто у нас тут порядок наводит, а? – подходя ближе, окликнул он охранников.

Все пятеро воззрились на него. Ребята – растерянно, мужчины – равнодушно. Старший, шевельнув плечом, строго сказал:

- А вам что за дело? Что вы, собственно, тут делаете? Территория под охраной.

- Да ну? Я спокойно заехал через ворота с шоссе. – Алексей подошёл ближе и остановился в двух шагах.

- Там ещё шлагбаум не поставили, – быстро сказал высокий и какой-то нескладный парень с торчащим надо лбом жёстким ёжиком тёмных волос.

- Поставят… – с ленцой в голосе протянул мужчина, – завтра и поставят… Как приехали, так и уезжайте. Всё, с сегодняшнего дня парк закрыт.

- Круто, – с иронией произнёс Алексей, переводя взгляд с одного охранника на другого. – А кто об этом знал? Ребята, я думаю, тоже не знали.

- Вы чего, ревизор, что ли? – вспылил мужчина. – Запишем фамилии, посидят, приедут родители, отпустим. Есть инструкции. А вы не лезьте не в своё дело.

- Не лишний ли прогиб-то? – Алексей почувствовал, что тоже начинает заводиться. – Одно дело попросить из парка выйти, другое задерживать. Есть разница, нет? Лишнюю галочку для руководства предприятия нужно получить – нарушителей задержали?

- Сейчас и вы с нами пойдёте, ясно? – хмуро пообещал старший. Повисла нехорошая тишина.

- Я сейчас пойду. И с вами и без вас. – медленно сказал Алексей. – Мужики, есть несколько вариантов. Я, конечно, могу вызвать свою службу безопасности. Я даже могу позвонить в милицию и уточнить, на каком же основании три здоровенных жлоба в форме избили мальчишку. Но я сделаю лучше. Я позвоню сейчас Круговому. Знаете такого? Виктору Сергеевичу. И попрошу разобраться. Я его знаю очень хорошо. Ну что, звоню?

Круговой, глава муниципального образования, на территории которого находился парк, был фигурой известной. С ним Алексей был в хороших отношениях, не более того. Даже до каких-то рабочих тем дело не доходило. И не совсем был Алексей уверен, что он станет заниматься задержанными в старом парке странными ребятами. Но тут уж было дело принципа. Он перехватил взгляд девочки, но тут же отвернулся.

- Он по дому лазил и на лестнице упал… – сказал высокий парень. – Хулиганьё.

- Ничего он не упал, это ты его ударил! Да пусти ты меня! – Лика вырвала из пальцев державшего её парня рукав, повернулась к Алексею, – мы ничего не делали, просто гуляли! Просто!

- На лестнице упал, – кивнул охраннику Алексей. – Понятно, чего уж тут непонятного. Вы, наверно, молодой человек, тоже так падали? И так несколько раз. В казарме в располаге? Или армия миновала? А ты просто герой, я смотрю, – он посмотрел на крепенького стриженого почти налысо парня. – Выбрал себе серьёзного противника.

- А чё ты мне тыкаешь?! – взвился парень и шагнул к Алексею. Тот не двинулся с места. Ребята увидели, что на лице у этого высокого мужчины в серых отглаженных брюках и белой рубашке с закатанными выше локтей рукавами появилась и тут же пропала улыбка.

- Мишка, брось… – поморщившись, остановил его старший. Пытливо взглянул в лицо Алексею, – из шакалов, что ли?

- Да, из них. – кивнул ему Алексей. – Азиатских и горных. Знаешь таких?

С полминуты охранник молчал. Потом примирительно пробурчал:

- Молод для «Афганвета»…

- И позже хватало.

- Хватало… – мужчина неопределённо хмыкнул, повернулся к своим. – Ладно, пошли. И давайте отсюда и вы, и вы. Всё, закрыт парк.

- Что отпускать-то? – удивлённо спросил парень, не сводя с Алексея враждебного взгляда.

- Пошли, я сказал… – старший отвернулся и пошёл по дорожке. Парни потянулись за ним, оглядываясь. Алексей ободряюще подмигнул девчонке и улыбнулся, когда она неожиданно подмигнула в ответ.

- Солдат! – громко сказал он. Старший остановился и медленно повернулся.

- Не делом занимаешься.

Они встретились глазами.

- А это не твоё дело… – тяжело роняя слова, произнёс охранник. – И ты ко мне в душу не лезь, понял?

- Ты меня на «понял» не бери, понял? – уже откровенно улыбаясь, весело ответил Алексей. – А в душу лезть не буду. Охранник – это ж не работа, это состояние души.

Мужчина тоже усмехнулся и ушёл. Снова вокруг повисла влажная тишина обречённого парка. Капли с изломанной на уровне второго этажа водосточной трубы тихо и мерно шлёпали об асфальт отмостки. Алексей молчал, поглядывая на ребят, покусывал сорванную травинку. Первой собиралась нарушить молчание Лика, но он вдруг сказал:

- Мы здесь раньше гуляли. Правда, в этот дом не лазили. Лазили вон в тот, – и махнул на белеющее за деревьями здание с тяжёлой проваленной черепичной крышей.

- В детстве, да? – быстро спросила девочка.

- Нет, в молодости. Жена лазила с друзьями в детстве, а мне потом показывала. Я вырос не здесь.

- А не в Староукраинске? – вдруг спросил Лён. Голос мальчишки звучал глухо.

- Нет, я не с Украины. У нас же страна большая была, мандариновая и вишенная… С южных гор до северных морей. А почему ты спросил?

- Совпадение было бы очень подходящее… Спасибо вам. – сказал Лён. Кровь из носа уже перестала идти. Бурые пятнышки от неё темнели на комбинезоне – на груди, воротнике, ключице. – Если бы не вы…

Алексей пожал плечами.

- Между прочим, меня зовут Лика, – первой представилась девочка, выжидающе глядя на него.

- Леонид.

- Алексей, – он протянул подростку руку и потом с улыбкой пожал тут же протянутую руку Лики.

- А отчество? – спросила девочка.

- Так нужно отчество? Для солидности?

- Да необязательно. Алексей – вполне достаточно…

- Ну и прекрасно. – он окинул их внимательным взглядом. – И где же дают такую интересную форму?

- А-а… – ребята быстро переглянулись.

- Там! – неопределённо махнул рукой в воздухе Лён.

- На неведомых дорожках?

- Нет, просто для прогулок и туризма очень удобно. – включилась Лика, бросив на мальчишку выразительный взгляд.

- Я уж думаю. Жаль, для прогулок в этом парке эта форма вам больше не пригодится…

- Да мы поняли уже. Жалко.

- Всё хорошее когда-нибудь кончается. – равнодушным тоном произнёс Алексей.

- А почему обязательно нужно, чтобы хорошее всегда кончалось? – быстро спросила Лика.

- Не знаю. Но оно так… всегда бывает. – он отбросил травинку. Она как копьё спланировала на мокрый лист лопуха и, удачно попав в дырочку, осталась в нём торчать.

- А кем вы работаете? – прищурясь, спросила Лика.

- Лика, а вы не из налоговой случайно? – в глазах мужчины зажглись весёлые огоньки.

Только сейчас Лика заметила, что Алексей и Лён чем-то похожи. Причём – как позитив и негатив. Те же прямые черты лица, одинаковое телосложение, насколько оно может быть одинаковым у взрослого мужчины и мальчишки, которому три недели назад исполнилось пятнадцать – высокие и худощавые оба; одинаковая причёска, только у Алексея аккуратней и короче, и ещё Лён был светло-русым, а их новый знакомый брюнетом, у которого на висках уже серебрилась седина. Глаза – серые у Лёна и тёмно-карие у Алексея. Точно – чёрное и белое.

- Ну, если можно так сказать, инженером… – услышала она слова Алексея.

- Вот здорово, мой папа тоже инженер. Очень интересная профессия и нужная. Он строит корабли.

Почему-то Алексею не хотелось расставаться с этой странной парочкой, и он спросил, чувствуя, что разговор не клеется:

- Корабли – это хорошо. Военные? Сейчас по ним много работы, оборонка…

Работа ухитрилась влезть и в этот разговор. В голове сразу как счётчик щёлкнул: сроки сдачи заказов, рекламации из министерства и встречный акт как отказ от претензии, виноваты они сами, все изменения в чертежах были согласованы… выезд в Москву на следующей неделе…

- Звёздные! – лукаво сверкнула глазами Лика. Перехватила удивлённый взгляд Лёна и всё равно повторила, – звёздные. Обыкновенные звёздные корабли.

- Не рано, звёздные-то? – Алексей повернулся, – вон там скамейка. А если пройти вниз по тропинке, там на берегу пруда даже стоит скамейка с целой спинкой. Пойдём?

- А нас не выгонят?

- Не выгонят.

- Пойдёмте, конечно, тогда. К пруду, да, Лёнька? Показывайте дорогу.

Алексей неторопливо пошёл вперёд, слыша позади шаги ребят. От дождя тропинка стала скользкой, но вплотную к ней росли старые дубы и орешник, и можно было держаться за ветки и рубчатые тёмные стволы, как за перила. Он придержал ветку, нависшую над тропинкой, подождал, пока идущая следом Лика перехватила её рукой.

- Думаешь, всё правильно? – шепнул ей Лён.

- Сам говорил, что если прошёл порталом, случайных встреч не бывает! – тихо зашептала Лика. – Хотел про другие миры больше узнать? Вот и смотри…

Под заросшим малиной и диким шиповником склоном спал старый пруд. Желтели кувшинки у подножия густой стены камыша, мерно квакала невидимая лягушка. У берега чертили зигзаги по неподвижной воде неутомимые водомерки. Кружась, с липы упал в пруд пожелтевший лист и, как лодочка, замер рядом с островком ряски. Башня усадьбы, возвышающаяся над деревьями, отражалась в пруду – два мира, два парка, и оба на фоне серых облаков.

Они сели на старинную скамью. Изогнутый козырёк из волнистого пластика закрывал скамейку от дождя. Доски были местами подпалены, местами порезаны и исписаны. На тяжёлой чугунной раме скамейки давно облупилась краска, с одной стороны литая роза была выломана, на зернистом изломе сидела улитка с тёмно-коричневой глянцевой раковинкой.

- Алексей, вот как вы думаете – в вашем мире всё правильно? – спросила Лика, внимательно глядя на него.

- Лика, ты так задаёшь вопрос, что я могу подумать, что вы не от мира сего, – улыбнулся он. Ребята ему положительно нравились, и никуда не хотелось спешить.

- Ой, ну не важно! – махнула рукой Лика, – вы ответьте. Что вы смеётесь, я же серьёзно спросила.

- В моём личном или глобально?

- Ну, личный мир никого не касается. Глобально.

Ребята смотрели на него совершенно серьёзно. Впрочем, на то они и подростки, чтобы задавать подобные вопросы. Алексей подумал, что отвечать стоит тоже серьёзно.

- Я думаю, что нет, – сказал он, проследив за полётом скользнувшей над кронами деревьев к заливу чайки, – но возможно, всё идёт так, как и должно идти.

- Всё относительно? – со снисходительной усмешкой спросил Лён. Ответ ему не понравился. Слишком он был уклончивый.

- Не в этом дело, хотя и это тоже. Знаете, на войне ни один солдат не видит сражения целиком. Вся война для него – «бои местного значения». Так и в обычной жизни. Кто-то скажет, что всё кругом замечательно. А у кого-то в этот момент тяжело болен ребёнок, и никто не может ему помочь.

- Такое бывает? – Лика подалась вперёд, широко раскрыв глаза, и Алексей удивлённо взглянул на неё.

- Бывает, и довольно часто. Но… вы вряд ли читали, но у Стругацких есть один герой…

- Какой? – спросил Лён, с опаской глядя на девочку. Лика насупилась, откинулась на спинку скамейки, скрестила руки на груди. – Я их много читал.

- Средневековый лекарь Будах. Так вот, он говорит, после того, как его спасли из камеры пыток: «Какой смысл дереву жаловаться…»

- «… хотя оно и радо бы, наверное, со всех ног бежать от топора дровосека»! – закончил фразу мальчишка.

- Браво, – без улыбки произнёс Алексей, – вот это я и имел в виду. Возможно, если смотреть на мир с какого-то… откуда-то сверху, всё очень даже неплохо.

- Если про детей так, как вы сказали, то откуда ни смотри, всё не так! – сердито фыркнула Лика. – Дальше можно даже не объяснять. Но всё же. Вы, Алексей, получается, смотрите тоже… тоже…

- Со своего шестка, – помог ей он.

В прудике тихо плеснула рыба, мелкие круги тут же погасли в стоячей воде. Дождь совсем перестал, небо светлело. Кое-где в разрывах облаков проглядывала синева.

- Да! Но вы же могли бы абстрагироваться. Представьте, что можете посмотреть сверху…

- Представьте, что можете посоветовать Богу? – он посмотрел на Лёна.

- Не нужно никому ничего советовать. Просто скажите, как вы думаете, что же нужно вашему миру, чтобы вы сказали – вот теперь всё правильно? Можете сказать? – девочка не отводила взгляда.

Алексей потёр подбородок.

- Такой сложный вопрос? – снова спросила Лика.

- Не то чтобы очень… Думаю, как лучше сформулировать… – Алексей встал и, сунув руки в карманы, шагнул к воде, чувствуя на себе взгляды ребят. Хороший вопрос. Он-то думал, что современные ребята разучились задавать такие вопросы. Впрочем, что это я – а умели ли задавать себе и другим их мы?

- А почему тот здоровый назвал вас шакалом? – раздался за спиной голос мальчика.

- Лёнька, не сбивай человека!

- Он не сбивает, – не оборачиваясь, произнёс Алексей. Облака разошлись, и солнечные лучи золотистым потоком окатили башню усадьбы, засверкали в стёклах пустых окон, в каплях воды на листьях проросших на карнизах деревьев, в рассыпанных на подоконниках битых стекляшках. Здесь, у пруда, солнца ещё не было; через минуту и усадьба словно погасла, но облака стремительно таяли, и вот уже ярким полуденным солнцем залило склон над ними.

- Он не сбивает, – помолчав, сказал Алексей. – Даже помогает… Шакалами в нашей славной армии солдаты называют офицеров. Иногда за дело, чаще – потому, что ума нет.

- А почему?

- Почему ума нет? Или почему называют? – Алексей обернулся и чуть не рассмеялся: так сосредоточенно смотрели на него эти странные подростки. – А и то и другое, ребята, потому что все у нас играют в одну очень интересную игру. ЧЧВ. Человек человеку волк. Кто первый схватил, тот и с мясом. Я сейчас – вообще, как вы и хотели, глобально. Так вот, когда эта игра прекратится, тогда я и скажу, что всё стало правильно. И не только я. А пока… – он развёл руками.

- Но… надо же что-то делать! – решительно выпалила Лика.

- Ну, – Алексей снова сел, – на это счёт есть разные мнения. Например, классики говорят: начни с себя.

- Ну-ууу… – задумчиво протянула девочка, – и, вот вы, например, начали?

- Боюсь, что нет.

- Играете в ту самую интересную игру? – понимающе спросил Лён.

- Играю.

- Получается?

- Когда как.

Ребята, переглянувшись, замолчали.

- Я вас разочаровал? – спросил Алексей.

- Да нет. Не очень… – задумчиво отозвалась Лика.

Почему-то он подумал, что вот сейчас ребята встанут, скажут «До свидания!» и уйдут. И ещё подумал, что ему совсем не хочется, чтобы они уходили. Так взрослому не хочется, чтобы заканчивалась бестолковая футбольная гонялка во дворе, в которую волей случая он неожиданно для себя включился вместе с ватагой десяти-двенадцатилетних мальчишек. Откатился мяч, пнул, и вдруг закрутилось. Минута, другая, а игра не кончается, словно ты снова сам такой же, как они.

- Вы местные? – спросил он.

- А? – девочка, кажется, так сильно задумалась, что даже взглянула удивлённо. – А… нет.

- Мы совсем издалека, – сказал Лён.

- Я, наверно, мешаю? – всегда лучше прекращать всё самому.

- Нет, что вы! – покачала головой девочка. – Наоборот, мы тут с вами можем проболтать хоть да темноты, это наверно мы вас отвлекаем… Например, если бы вы показывали нам свой мир, и так, чтобы мы хорошо его поняли и… – она взглянула на Лёна, – почувствовали, что бы вы нам показали?

Алексей на минуту задумался. Ребята ожидающе смотрели на него. Надо же – «свой мир»…

- Тогда есть предложение. Поехали?

- Куда?

- Здесь недалеко. Покажу вам кое-что. Петергоф хорошо знаете?

- Совсем не знаем. Мы к вечеру вернёмся? – ответил Алексею Лён. Лика, кажется, растерялась от того, к чему привела её решительность в знакомстве. Лён совсем не врал, он действительно не знал совсем ничего из этого мира, а у себя они с друзьями были в столице фонтанов только один раз. Ведь на Земле так много мест, где школьникам хоть разок, да нужно побывать! И ведь это было там, у себя. Здесь может быть всё по-другому.

- Поехали. Я не просто так. Может быть, попытаюсь полнее ответить на твой, Лика, вопрос… Ну, увидите…

Они поднялись вверх по той же тропинке, обошли по дорожке усадьбу. Те самые парни-охранники шли рядом по параллельной дорожке в полусотне метров от них, но на этот раз ничего не сказали, только проводили Алексея и его новых знакомых взглядами. За усадьбой, за обсаженным разросшейся акацией сквериком, начиналась асфальтированная узкая дорога. Алексей на ходу нажал брелок сигнализации.

Тёмно-зелёный «Сааб» завелся едва слышно. Лика устроилась рядом с Алексеем, Лён сел сзади. Со странным чувством уязвленного тщеславия Алексей заметил, что на машину ребята посмотрели совершенно равнодушно. Словно прочитав его мысли, Лика вежливо сказала, проводя рукой по дорогому пластику «торпеды»:

- Красивая у вас машина…

Они медленно въехали под густой полог старой липовой аллеи. Справа, оплетённое хмелем, среди кустов мелькнуло металлическое кружево старого кованого моста. Впереди, в конце сумрачного тоннеля аллеи, показались проносящиеся по шоссе машины.

На перекрёстке, пропустив поток машин, Алексей повернул направо, а через несколько минут, проигнорировав призывную надпись «Фонтаны», увёл машину с трассы налево. Скоро «Сааб» тихо вздохнул амортизаторами, прокатившись через переезд у старинного вокзала с высокой украшенной белыми воздушными колоннами башней, и свернул на тихую, обсаженную высокими тополями улицу. С одной стороны тянулся пустырь, за которым начиналась вокзальная площадь, с другой были одинаковые, какие-то сумрачные старинные дома из красного кирпича. Кажется, в некоторых из них и не жили. Лён и Лика оглядывались, но ничего не спрашивали.

- Мы уже приехали, – сказал Алексей, – мы поедем и к фонтанам, только чуть позже. Я просто хотел вам кое-что показать…

Он остановил машину на влажной обочине. Прямо перед ними посреди небольшого сквера поднимался высокий обелиск серого гранита. Некошеная трава на заросших клумбах неслышно качнулась под ветром, и тополь уронил на Алексея и ребят россыпь капель. Затерянные в траве, пламенели бутоны красного пиона. Давно увядший букет гвоздик лежал у подножия обелиска.

По растрескавшейся асфальтовой дорожке, на которую то здесь, то там настойчиво вползали подорожник и пастушья сумка, они подошли к ступеням памятника и остановились, разглядывая надпись старинными буквами на чугунной стеле: «Каспийцы товарищам, павшимъ в войне 1904-1905гг». Когда-то верхушку памятника венчал огромный бронзовый орёл; сейчас только его мощные лапы впивались когтями в кованное навершие памятника – кто-то сломал и унёс фигуру, и кто знает когда – в революцию просто потому, что это орёл, в войну – в немецкие хранилища, в смутные 90-е – на цветмет…

- Я и не слышал про такой памятник здесь, – наконец выдохнул Лён, взглянув на Алексея.

- Да о нём и из местных мало кто знает, – тихо произнёс Алексей. Казалось, он задумался, опустив голову.

Лика почти не знала историю этого мира. Поэтому спросила:

- Это памятник защитникам страны, да?

- Это памятник погибшим в войне… не очень справедливой войне. Они защищали захваченное в завоевательных походах, захваченное за годы до них, – медленно, словно подбирая слова, сказал Алексей. – Но разве от этого их гибель менее трагична? Многое ли это меняет? Хотя… – добавил он задумчиво, – что-то и вправду меняет…

- И поэтому многие его не помнят? – снова спросила девочка.

Алексей не ответил. Он медленно пошёл по огибающей памятник тропинке, и ребята двинулись за ним. За сквериком поднималась высокая ограда, сваренная из выкрашенных чёрной краской железных прутьев, а за ней был узкий асфальтированный двор и четырёхэтажное серое здание. Наверно, подумал Алексей, так и напрашивается назвать то, что находилось в этом старом доме безликим и скучным словом «учреждение». За пыльными стёклами с отставшими по краям полосками бумаги от зимних заклеек прямо на подоконниках громоздились стопки картонных папок, кипы пожелтевших тетрадей, рулоны чертёжной бумаги и миллиметровки. Какая-то женщина оглянулась на него и ребят и скрылась за дверью, хлопнув притянутой тугой пружиной створкой.

На воротах был навесной замок, но калитка была открыта. Они остановились перед мраморной доской, закреплённой рядом с дверью. Эта доска не производила впечатление той старины, которой дышала надпись на обелиске, но всё же была очень старой. Слова на ней извещали о том, что в этом здании находилось училище погранвойск, совершившее подвиг в 1941-м, задержавшее врагов на подступах к Ленинграду. Рядом была доска посовременней, на которой было написано о том, что здесь сразу после войны размещалось суворовское училище. Всего десяток шагов вправо, и по выложенной каменными плитками дорожке они подошли к невысокому памятнику чёрного мрамора, установленному на низеньком постаменте, несколько несуразно облицованном белом кафелем. Одна плитка отвалилась, камень дорожки затянул густой зелёный мох. Похожие памятники ставят на могилах, да он и был похож на могилу. На надгробии цвели несколько маргариток. На узенькой площадке перед памятником трудно было поместиться троим, и Алексей шагнул в мокрую траву, пропуская ребят вперёд. Лика и Лён остановились, разглядывая памятник.

Вырезанный в камне рельеф изображал наклонённый в глубоком вираже старинный самолёт-этажерку. Мокрый мрамор напоминал затянутое тяжёлыми тучами небо. Две увядших гвоздики лежали на памятнике прямо сверху, их головки выцвели и вымокли под дождём. Нагнувшись к камню, подростки рассмотрели надпись. Здесь в 1914-м году погиб авиатор, поручик со смешной фамилией Балабушка.

- Из разных эпох, и всё об одном… – Лика посмотрела на Алексея, и он кивнул.

- Здесь почти не бывает людей? – спросил Лён. Грустный памятник будил воображение, словно сюда, в этот странный двор, упала и, мерцая, затаилась искорка от той далёкой романтичной зари, когда люди открыли для себя возможность полёта, и вот лежит здесь забытая – для тех, кто заметит…

Солнечный зайчик лёг на камень, заплясал, прыгая то по гвоздикам, то на крыльях вырезанного в камне аэроплана – луч пробивался через тополиную листву. Лён запрокинул голову – почему-то ему захотелось увидеть небо. Тучи разошлись, и ласковая синева светилась над верхушками деревьев и углом шиферной крыши. Слышался гул проплывающего где-то в стороне авиалайнера.

- Здесь почти не бывает людей? – переспросил он, взглянув на Алексея.

- Про этот сквер мало кто знает из приезжих, – объяснил Алексей, – это всё не так интересно, как фонтаны. А для тех, кто живёт здесь, всё это просто… часть их мира.

- А для вас? – спросила Лика. Ещё один расшалившийся солнечный зайчик отразился от окна второго этажа и сверкнул ей в глаза, и девочке пришлось на мгновение зажмуриться.

- Наверно, тоже часть моего мира. И я тоже бываю здесь редко. Поедем?

Идя к машине вслед за Алексеем, Лика быстро обернулась к Лёну:

- Ну что? Что-то понимаешь?

- Не знаю… но… Если случайных встреч не бывает, то я думаю…

Что думает Лён, Лика так и не узнала, потому что они подошли к припаркованному под высоченным тополем «Саабу». Два зелёных мокрых больших листка приклеились к лобовому стеклу. Над ними, словно отряхиваясь, зашуршал листвой клён.

В этот раз переезд оказался закрыт, и Алексей остановил машину перед шлагбаумом. Ехать на работу расхотелось совершенно. Ребята с любопытством, словно на самом деле видели это впервые, разглядывали под равномерное треньканье мигающий светофор. Странные всё же ребята… Он вынул мобильный, набрал номер. Зам взял трубку сразу, как будто ждал его звонка.

- Через сколько будешь?

- Раздумал, не буду сегодня.

- Алексей, ну ты и… – возмутился голос в трубке, – обещал же.

- Поподробней объясни, зачем я нужен в офисе сегодня. У меня, – Алексей посмотрел на сидящую рядом Лику, – важная встреча… неожиданная. Есть минутка, объясни, что там за дела? И сбрось на мой адрес документы, я посмотрю вечером из дома.

- Да не могу я в двух словах! Договор с Полтавцевым, цена вопроса – десять лимонов. Всё серьёзно.

- Ты внимательно договор прочитал? Сам подписался бы? На моём месте?

- Алексей, я не на твоём месте.

Вот это Алексея в заме и устраивало, и не нравилось. Устраивало – потому что лишнего не возьмёт на себя; не нравилось – потому что… слишком осторожен? Да вроде бы не порок, но…

- Договор в любом случае согласовывается минимум сутки. – примирительно сказал Алексей. Что-то долго не было поезда. Приткнувшийся за ним «Уазик» заглушил мотор, на той стороне переезда выстроилась длинная очередь машин.

- Он хочет сегодня подписанный договор!

Алексей вздохнул.

- Тогда всё проще. Сделай ему официальное коммерческое предложение, укажи сроки, напиши внизу, что условия поставки требуют согласования. Всё.

- Он хочет сегодня!

- Сегодня? Я тебе что говорил? Если вопрос ставится так: «Сейчас или никогда!» – отвечай всегда: никогда. Лишний риск сейчас мне не нужен. – раздражённо проговорил Алексей.

Рельсы впереди начали подрагивать. Мальчишка на заднем сидении вытянул шею, стараясь поскорее увидеть поезд.

- Ох, учу я тебя, Серёга, учу… – закончил Алексей. – Всё у тебя?

- Нет… На производстве этот, новый… въехал головкой в шпиндель.

- В какой шпиндель? На каком станке?

- На центре. На немецком.

- Вы что там, очертенели, что ли?! – не выдержал Алексей и осёкся, перехватив изумлённый взгляд девочки. Зам молчал.

- Объяснительные с оператора и с наладчика. И с мастера. До копейки хочу знать сумму на ремонт. Завтра утром. Всё это должно быть у меня на столе в полдевятого.

- Так у нас теперь заказы срываются…

- «Всё хорошо, прекрасная маркиза…» – хмыкнул Алексей, – что же ты с десяти миллионов начал, а не с ЧП на производстве? Ой блин, вот помощничек… Твои мысли по переносу сроков завтра в девять мне доложишь. Всё, не хочу больше слушать. А то ты мне сейчас скажешь, что у нас офис сгорел…

Не слушая ответ, он прервал разговор и сунул телефон в карман.

- Мне кажется, мы вам мешаем, – сказала Лика, внимательно глядя на него. Из-за поворота наконец показался товарный состав. Тепловоз басовито загудел, вползая на переезд, с гулом и лязгом покатил мимо одинаковые цистерны. Вспугнутый грохотом голубь сорвался с заборчика у путей и, хлопая крыльями, пронёсся над самым капотом машины.

- Вы не мешаете, – Алексей, положив руки на руль, смотрел на проносящийся за шлагбаумом состав.

- Мы же видим, – снова сказала девочка.

- Да нет, всё нормально. Вы не мешаете. Наоборот. Правда. – поезд оказался странно коротким. Десятка два цистерн, несколько вагонов, две пустые платформы. Последний раз тренькнул светофор, лязгнули, опускаясь, заслонки барьеров, и рывками пошёл вверх полосатый брус шлагбаума. – Поехали! – он тронул машину с места.

Началась извилистая улица, она весело изгибалась вдоль парка. У перекрёстка в старинной многоэтажке была школа – то, что это именно школа, ребята поняли, увидев за окнами ряды парт. Машина качнулась на «лежачем полицейском» напротив автобусной остановки. Справа, за школьной спортплощадкой и старым яблоневым садом, потянулись обшарпанные старинные здания, покрытые одинаковой рыжеватой штукатуркой. Метров через сто пятьдесят машина повернула направо и оказалась на улице, на которой по правую сторону продолжались те же здания, а слева за стальной высокой оградой был четырёхэтажный дом повыше, скрытый высокими липами и клёнами. Рядом с ним на сером постаменте за запертыми на висячий замок решётчатыми воротами стояла тёмно-зелёная бронированная машина с маленькой низкой башенкой и короткой пушкой. Сверху, прямо на пушке, была закреплена толстенькая ракета с короткими крыльями. Алексей сбавил скорость. Машина почти остановилась, катилась едва заметно. Когда она поравнялась с большими чёрными воротами, пристроенными к одноэтажному зданию КПП с полукруглыми арочными окнами, он сказал:

- А вот здесь я учился.

Ребята осматривались. Несколько легковушек были припаркованы у тротуара. Незаметно было, чтобы сейчас здесь было какое-то учебное заведение. И эти ворота, и эта бронемашина…

- Вы сказали, что вы инженер, – сказал Лён, – здесь раньше был ваш университет?

- Нет, военное училище.

- Вы на таких ездили? – кивнул Лён застывшую на постаменте боевую машину.

- И на таких тоже.

- Так вы учились… убивать других людей, да? – повернулась к нему Лика.

Сзади раздался пронзительный гудок и на них недовольно глянул молодой парень в тёмных очках из поравнявшегося с ними чёрного «Мерседеса». Кажется, они мешали. Алексей не посмотрел на него, но чуть принял вправо и остановился.

- Я учился воевать. – сказал он. – Но можно и так сказать.

- Интересно…

- А сейчас здесь больше этому не учат? – спросил Лён.

- Нет, больше не учат. Вот в этом четырёхэтажном здании нас учили тактике. А ещё раньше тут были отдельные кафедры по самбо, фехтованию… но нас уже так сильно не учили. Вон там дальше был клуб училища, офицерский клуб ещё с царских времён. Здесь в начале прошлого века стоял гвардейский уланский полк… А это, – Алексей кивнул на трёхэтажный дом возле памятника, – был штаб. На втором этаже там хранилось знамя с двумя орденами Красного Знамени и одним – Знаком Почёта, и возле него стоял часовой с автоматом… Сейчас это уже звучит, как сказка. – усмехнулся он.

- Вас и фехтовать учили? – удивился Лён.

- Нас уже нет, уклон был больше в оружие, командование, технику. Только штыковой бой и рукопашный.

- Интересно… – повторила Лика. – А вот в том здании что было?

Девочка показала рукой на угловое здание. Оно в отличие от остальных производило впечатление недавнего ремонта.

- Кафедра огневой подготовки.

- Огневой?

- Ну, тут нас учили стрелять.

- Из чего?

- Да много из чего.

- Так. А что в нём теперь?

- Поликлиника.

- И вы считаете, что это плохо?

- Да.

- Почему? Скажите, почему? – глаза девочки смотрели упрямо. – Раньше здесь учили убивать, а теперь лечат людей. Чем это плохо?

Алексей усмехнулся. Вот это поворот. Как объяснить этим ребятам, что в массе поликлиник сейчас почти не лечат? Что в нескольких километрах отсюда от старого госпиталя остались одни ветшающие корпуса с выбитыми стёклами? И что вместо училищ со старыми традициями, в которых молодых парней учили защищать страну, появились рестораны и заброшенные здания?

- Может быть, вы мне всё же скажете, откуда вы, ребята? – спросил он.

Лика и Лён переглянулись.

- Алексей, можно я вас попрошу не спрашивать об этом? – после паузы спросила девочка. – Ну пожалуйста.

- И если вам сложно отвечать на наши вопросы, вы просто об этом скажите. Мы и так всё постараемся понять. – добавил Лён.

С полминуты Алексей задумчиво смотрел на них.

- Хорошо. Едем дальше. – он включил поворотник и, пропустив малиновые «Жигули», выехал на дорогу.

Солнце, выглянувшее из-за туч, изменило город, будто по волшебству. Словно после весёлого ливня улицы казались чисто вымытыми; ветер рябил воду в прудах, клонил ветви прибрежных ив. Звонко зазвенели малые колокола на соборе.

Был вторник, и Алексей без труда нашёл место для парковки, остановив машину в ста метрах от ворот Нижнего парка.

От сидящей прямо на асфальте женщины с тёмным, как обожжённый кувшин, лицом, в длинном азиатском платье, к ним уже семенил босыми ногами мальчишка лет пяти в коротких красных штанах и розовой рубашке – всё это было порядком замызгано. Для себя Алексей так и не разобрался в их национальности, да в общем не особенно и старался. По привычке многие называли их то таджиками, то киргизами, то узбеками, ему же, бывавшему в Средней Азии, они больше напоминали цыган. Откуда-то из жарких азиатских республик, но именно цыган. Когда они вышли из машины, пацанёнок был уже тут как тут и протягивал грязную ладошку. Лика посмотрела на его рожицу и улыбнулась:

- Привет? Что ты такой чумазый?

Мальчуган улыбнулся её и ткнул в её руку раскрытой ладонью:

- Подай на хлеб! – его улыбка и весёлые глаза совершенно не вязались со словами, и улыбка Лики тут же погасла.

- Что? Что ты хочешь, маленький? – она присела перед ним на корточки. Мальчишка закрутил головой, глядя то на Лёна, то на Алексея.

Вообще-то Алексей давно уже таким ничего не подавал. И возле церкви не подавал, и на улицах, и на вокзалах… Иногда давал только музыкантам в метро или переходах, если музыка задевала.

- Лик, мы такое проходили… – тихо сказал Лён.

Девочка резко обернулась к Алексею.

- Игра ЧЧВ, да? Неизбежное следствие?

- Да, она самая. – он, вынув из кармана монету в десять рублей, сунул пацану в руку. – Ну пошли.

Оглядываясь на мальчика и нищенку у ограды, ребята подошли ко входу в парк. Почему-то Алексей был совершенно уверен, что денег с собой у них нет. Сам не мог объяснить себе, откуда такая уверенность. Впрочем, не нужно быть сыщиком с Бейкер-Стрит: подростки сами ничего не дали цыганёнку. Хотя явно очень хотели… Он быстрым шагом подошёл к кассе и взял три билета. Малыш потоптался на месте и вприпрыжку бросился к появившейся на площади пожилой паре. Аккуратная старушка, явно коренная ленинградка, покачала головой и полезла в кошелёк.

Феерия петергофских фонтанов была способна прогнать любые грустные мысли. Поднявшийся ветер разбрызгивал взлетающий вверх от Самсона водяной столб, и мелкая водяная пыль ложилась на мраморные ступени Большого Каскада. Тяжёлые струи Римских фонтанов гулко били в каменное дно бассейнов. Откуда-то снизу неслась мелодия вальса Штрауса, удивительно гармонирующая и с игрой фонтанов, и с шумом вековых деревьев, и с плывущими по небу сероватыми, просвеченными солнцем облаками. Только Большой канал казался голым – недавно непонятным решением администрации вырубили все голубые ели, высаженные во время послевоенной реставрации парка, в конце 40-х. Алексей вспомнил, как под угловой елью, раскидистой, как шатёр, они прятались с Наташей от дождя, ещё когда она была школьной медсестрой, а он – курсантом, в отглаженной парадно-выходной форме каждое воскресенье спешившим к ней на свидание. Капли дождя, пробиваясь всё же через крону у макушки, сбегали прозрачными струйками по серому, в подтёках тёмной смолы, стволу – это очень живо вспомнилось…

Вдруг мальчишка, остановившись на площадке, сказал:

- А с голубыми елями гораздо красивее.

- Что? – Алексей обернулся к нему. – Да, было красивее. По-другому было. Ты здесь всё-таки бывал?

- Ну… – Лён замялся. – Не совсем здесь… Не на этом самом месте.

Они спустились по белой деревянной лестнице. Сейчас, когда старых елей больше не было, дорожка вдоль Большого канала была освещена солнцем. Высокий охранник в почти такой же чёрной форме, как и у парней в старом парке, приглядывался к ним, видно, заинтересовавшись одеждой ребят. Шагах в двадцати впереди гид, молодая женщина в джинсовом платье, вела группку туристов. Слева был широкий мост с высокими белыми перилами, за ним, в конце длинной-предлинной аллеи, виднелся дворец Марли. Алексей вышел на мост и остановился у перил. Они стояли спиной к пристани, а прямо перед ними открывалась панорама Большого дворца и Самсон сверкал под солнцем, словно гигантский самородок.

- Красиво… – задумчиво сказала Лика.

- В том месте, где ты сейчас стоишь, – проговорил Алексей, не глядя на неё, – больше четверти века назад стояла и совершенно так же смотрела на дворец другая девочка. Правда, когда она была в этом парке, ей было только одиннадцать. Саманта Смит. Девочка из Америки. Знаете?

- Нет, – Лика отвернулась от дворца и посмотрела на него.

- Нет?

- Нет. Мы ваш мир плохо знаем, – с предельно возможной откровенностью сказала Лика.

- То есть этого в школе уже не проходят? – с сарказмом спросил Алексей.

- Да не в этом дело! Просто расскажите. Какая разница, что проходят, что не проходят…

- Плохо, что не проходят… – Алексей положил руку на крашеное дерево перил. – А это была совершенно обыкновенная девочка. Просто она попыталась изменить мир. Даже, наверно, больше – попыталась соединить враждебные миры, попыталась понять наш мир и показать нам свой. Там, где недостаточно было наведённых друг на друга стволов и настороженных таких переговоров, оказалось достаточно простой детской улыбки. Но это было уже давно.

- А где она сейчас? – спросил Лён. Они не взглянули с Ликой друг на друга, но подумали одновременно об одном и том же: то, что сказал сейчас Алексей, было до невероятности созвучно тому, что говорил в заброшенном доме Лён.

- Она погибла, когда ей было двенадцать. Разбился самолёт, в котором она летела… А мир и вправду изменился. Хотя, быть может, не все будут согласны, что это из-за её попытки, да и сама Саманта вряд ли хотела, чтобы мир изменился именно так, но… в конце концов, она была всего лишь маленькой девочкой. И сделала всё, что могла. Остальное зависело уже от других. А вот другие и не справились… Пойдём?

- Но мир стал лучше? – спросил Лён, подавшись вперёд. – И ваши миры смогли объединиться? Ну пусть не объединиться, но подружиться, что ли?

Алексей задумчиво посмотрел на мальчика. До чего же странные всё же ребята! Леонид смотрел на него широко раскрытыми глазами, и Алексей почувствовал, что его ответ невероятно важен для мальчишки. Проще всего сейчас было брякнуть, как сделали бы многие из его соотечественников: мол, лучше не стало, стало только хуже, жили бы мы за железным забором, вот и хорошо было бы, но… он-то понимал, что всё сложнее.

- Мир изменился, – медленно, подбирая слова, заговорил он, – между нашими странами уже не висит угроза глобальной войны, которая уничтожила бы планету. Мы лучше стали знать друг друга, а на самом деле, можем узнать друг друга ещё лучше, но не всем этого хочется – и у нас, и у них. Так бывает. Не то что между странами – в семьях бывает, между друзьями бывает… а между совершенно разными мирами и подавно. И между прочим, объединиться иногда намного проще, чем подружиться. Понял?

- Да! – и взглянув в серые глаза мальчика, Алексей подумал, что он и вправду понял. Девочка с серьёзным видом кивнула. Когда они уходили с моста, рука Лики как бы невзначай погладила перила, словно старое дерево могло сохранить тепло прикосновения руки той самой одиннадцатилетней девочки.

Время летело незаметно. Они бродили по липовым аллеям, любовались гигантскими, в ствол дерева, водяными струями фонтанов у Марли, поднялись по украшенному статуями античных богов каскаду и снова спустились вниз, мимо памятника Петру дошли до утопавшего в цветах Монплезира и смотрели, как склоняется к закату солнце над повеселевшим заливом. Кричали чайки, на холодных волнах вскипали барашки. Полускрытый дымкой, виднелся вдали Кронштадт. Алексей рассказывал то, что помнил из истории парков. Как-то снова они вышли к Большому каналу и, свернув по дорожке направо, оказались на пристани.

Тянул за собой пенный след очередной «Метеор», медленно поднимался из воды на своих крыльях, отправляясь к белеющему вдали мегаполису. Несколько человек стояли возле касс. Ребята вслед за Алексеем подошли к небольшому каменному памятнику, возле которого стояли венки и лежали цветы. Здесь совсем не было людей. Группку туристов, вышедшую на пирс, экскурсовод тут же увёл влево, любоваться панорамой Кронштадта. Алексей вспомнил, что когда-то спросил жену своего товарища, которая работала гидом в парке, рассказывает ли она туристам о десанте, который погиб здесь в октябре 1941-го; так она ему ответила, что конечно нет, ведь туристы едут сюда не за этим, а ради фонтанов… Они остановились перед памятником и молча прочитали надпись.

- Здесь… должен быть другой памятник… – вдруг сказал мальчишка, и в ответ на вопросительный взгляд Алексея торопливо сказал, – то есть… – словно ища поддержки, Лён посмотрел на Лику, – я хотел сказать… я бы поставил здесь другой памятник. Знаете, какой?

- Какой?

- Он… – Лён на секунду замолчал, подбирая слова, – он больше. Намного! Это гранитная скала, на которой та же надпись, а на стелах имена погибших. Огромный рельеф, в камне высечен умирающий солдат, он как бы приподнимается, глядя вдаль. А справа и слева тоже рельефы: склонившие головы матери. И к нему всегда ходят туристы!

Конечно, он не мог рассказал полностью, как выглядит этот памятник там, в Городе. Не мог рассказать об играющей на солнце биметаллической плите за спиной солдата, на которой будто снова и снова разгорается восход. И о том, что этот памятник, кроме того давнего героического боя, говорит и о том, как ужасна война, и о том, что войн не должно больше быть; что в мире Города каждый понимает – памятник погибшим в войне всегда говорит о главном: не о том вовсе, что кто-то оказался сильнее, а кто-то слабее, – и в отдельном бою, и в целой войне, – и не только о том даже, как важно защищать Родину от врагов; каждый памятник погибшим в войне говорил там о самом главном – что мы, живущие, в ответе за мир. Мы. Каждый. А здесь этого, выходит, не помнят? Как странно, это же одна из основ, на которых строился мир Звездограда! Очень, получается, в этом мире что-то идёт не так…

Они бродили по парку до вечера, пока к ним не подошёл охранник и довольно вежливо не попросил пройти на выход, потому что парк закрывается.

- Идём уже, идём… – откликнулся Алексей и подмигнул ребятам, – а вот в советское время парк был открыт постоянно. Ах, как тут приятно было гулять белыми ночами! Но теперь – не положено. Пойдём.

Подумав, что ребята, наверно, ужасно хотят есть, – ещё бы, они встретились утром, а сейчас уже вечер, – Алексей пригласил их зайти в кафе. Не в летнее кафе напротив входа в парк, с бутербродами, кока-колой и шавермой, а в своё любимое – «Вену», на углу возле собора. Пока ещё кафе было полупустым, поэтому они сели за столики в той части зала, где обычно сидят курящие – здесь из окон был вид на сквер и собор. Правда, ребята долго отказывались идти, но он уговорил. Посидеть в любимом кафе Алексею и самому хотелось.

В кафе и произошло самое странное за весь день.

Ещё на входе в кафе ребята о чём-то шептались. И вот теперь, когда подали чай и перед каждым оказалась тарелка с фирменным яблочным пирогом, Леонид, задумчиво поворачивая чашку в руках, вдруг сказал:

- Нам всё же нужно вам рассказать. А то получается нечестно.

- Давай ты, – кивнула Лика.

- Я? Хорошо…

Алексей вопросительно посмотрел на ребят.

- Хотите мне рассказать какую-то страшную тайну? – с улыбкой спросил он.

- Нет. Не страшную. – посмотрела на него девочка, но не улыбнулась. – Лёнька, давай, объясняй.

Лён немного помолчал, собираясь с мыслями. Но ничего лучше не нашёл, как говорить напрямую.

- Алексей, вы сможете нам поверить, что мы… – он всё же сделал паузу, – что мы не из вашего мира? Совсем не из вашего. Не из другой страны, нельзя даже сказать прямо, что из другого времени, хотя и это тоже. Можете?

Алексей задумчиво посмотрел на него, перевёл взгляд на посерьёзневшую Лику.

- Наш мир мы называем Город. Просто Город. Мы не сможем вам ничего доказать, вы можете нам просто поверить. Это правда.

- Правда. – кивнула девочка. – Верите?

Алексей отпил глоток жасминового зелёного чая, отставил чашку. Молчание затягивалось.

- Знаете, – произнёс он, откинувшись на стуле. Стулья здесь были удобными, настоящие кресла. И что ему очень нравилось, тихая, хорошо подобранная музыка не раздражала и не мешала разговаривать даже вполголоса. Он любил выбираться сюда с женой и дочкой, пару раз приводил деловых партнёров, – это странно, но я разучился удивляться. Давно за собой заметил. Сейчас за окном динозавр пробежит или Карлсон сюда влетит – не удивлюсь. Был на Памире, несколько часов ходил, раскрыв рот: ледники, снежные вершины, ущелья… А потом – как отрезало. Хожу, смотрю: ну горы, ну ущелья, ну скалы – и что? Так что я не удивился. А вот насчёт поверить… Это обязательно?

- Мы вас не обманываем. Правда. – снова сказала Лика. – Конечно, вы можете и не верить…

Эх, если бы ты, девочка, знала, как я хочу тебе поверить, подумал он. У каждого из нас, бывших советских мальчишек, в душе живёт сказка, надежда на приключение. Остались в далёком детстве мечты о космосе, необитаемых островах, великих открытиях… Может быть, это и правильно, может быть, и вправду пора забыть? И спросил по-деловому, переведя взгляд на мальчишку:

- Параллельные миры? Нечто вроде?

Лён кивнул.

- Мы попали в тот старый парк, из Города открылся туда портал. Просто хотели посмотреть. А тут… так вышло… Но как доказать вам, я не знаю.

- Доказывать как раз ничего не надо, – покачал головой Алексей, – если даже это игра – пусть. Считайте, что сегодня я хочу играть. Расскажите мне о вашем Городе.

И ребята начали рассказывать…

********************************************************************************************

В августе в Петербурге вечера ещё светлые. Уже не белые ночи, уже темнота успевает окутать город на несколько часов, но всё же за полночь ещё царят светлые прозрачные сумерки, и свет звёзд не пробивается через розовато-белый небосвод. Они и гуляли почти до ночи, когда…

- Нам пора. – сказал Лён.

Они сидели на стволе упавшей у воды, но упрямо не собирающейся умирать огромной ивы. Вконец обнаглевшая водяная курочка, которой Лика только что скормила булку, смешно наклоняя голову, смотрела на них из-за качающейся на воде травяной кочки. На купола и шпили отражающегося в глади пруда собора ложились последние отсветы заката.

- Мне нужно вас куда-то подвезти? – спросил Алексей, вставая. То, что он услышал, и впрямь было похоже на сказку. На добрую, светлую, чистую сказку. Которую хочется слушать снова и снова. Но ведь заканчиваются даже самые интересные сказки…

- Нам нужно в тот самый парк, в тот самый дом, возле которого мы встретились, – ответил Лён.

- Задачка… – протянул Алексей, уже было повернувшийся, чтобы идти к машине, – ну ты, барин, и задачи ставишь… Нас туда сейчас на пушечный выстрел не подпустят.

- У нас портал там, он на втором этаже открылся. Нам туда нужно обязательно! – в голосе мальчика зазвучала тревога. – Иначе мы не сможем вернуться!

- Вы нас подвезите как-нибудь к забору, а мы проберёмся… – неуверенно сказала Лика.

- Пробрались уже разок одни такие… – хмыкнул Алексей, но в душе уже шевелился до смешного непривычный, забытый скорее, азарт. То ли от тоже уже довольно давнего времени, когда ещё сержантом командовал группой разведчиков на учениях, то ли совсем из детства, когда играли в лесных стрелков в смешанном лесу у совхозного яблоневого сада. – Ладно, поехали на рекогносцировку.

Первый раз он проехал мимо ворот парка, оставшегося по левую руку, на другой стороне дороги, почти не сбавляя скорости. Вместо старых узорчатых ворот появились две створки в два с половиной метра из волнистого синего листа железа, рядом стояла выкрашенная в чёрные полосы бытовка, у которой курил незнакомый парень в форме, не из утренних знакомцев. А напротив въезда в старую аллею прямо на асфальте лежали два бетонных фундаментных блока. Просто и надёжно, не объедешь. Наверно, потом их собирались оттащить, и по этой аллее тоже будут ездить самосвалы, а пока за ними лежал ещё не собранный шлагбаум, а на табуретке сидел тот самый парень, что ударил Лёна на лестнице.

- Ага, часовой на посту, – Алексей проехал дальше, перестроился в левую полосу, включил поворотник у разрыва сплошной линии, – первый заход мимо. Разворачиваемся.

«Сааб» заехал на заправку метрах в двухстах от парка и остановился. Алексей выключил мотор.

- Лика, Леонид, – сказал он, оборачиваясь к ребятам. – Только без дураков. Если просто играете и что-то в доме потеряли, давайте подъедем к проходной, я договорюсь, сходим в этот дом. Потом отвезу вас, куда попросите. А вот если… – он выразительно замолчал.

- Алексей, нет. Мы вас не обманываем. – замотал головой Лён. – И хорошенький вид будет у вас, когда мы зайдём в дом, а обратно не выйдем!

- Ясно. Ну пошли, красные дьяволята.

Из багажника он вытащил спальный мешок, который валялся там постоянно – иногда удавалось вырваться на природу, хотя ни рыбаком, ни тем более охотником он не был, и штормовку. Не в белой же рубашке по тёмному парку лазить. Они обошли заправку, по тропинке среди густых кустов ольшаника и молодых берёзок пошли к белеющим за деревьями коттеджам – тут была крошечная улочка, которую лет десять назад облюбовали имеющие возможность здесь поселиться. До коттеджей они не дошли, Алексей свернул с тропинки и через пять минут, продравшись через заросли и высокий бурьян, они вышли к профнастильному забору.

- Спасибо, дальше всё понятно! – Лён уверенно шагнул вперёд, собираясь подпрыгнуть и уцепиться за верхний край забора.

- Да куда ты, руки порежешь, это ж стальной лист… – схватил его за плечо Алексей, – вот тоже мне, пионеры юные, головы чугунные… Постой.

Плохо то, что в заборе не было ни щёлочки. Собак, можно надеяться, в парке пока нет, хотя с этих дозорных орлов станется и пару кавказцев на прогулку выпустить. И не посмотришь, вдруг кто рядом. Правда, это была самая глухая часть парка… Он с минуту прислушивался, но без толку это – только слышно было, как ветер шумит в листве нависших над забором дубов. Ну хоть явно никто не ломится… Он пошатал забор. Крепкий.

- Стукну два раза, перелезайте за мной. Лика первая, ты ей поможешь, – Алексей набросил спальный мешок на ограду, немного подождал и легко подпрыгнув, перемахнул через забор, на мгновение навалившись на него грудью.

Всё вышло бесшумно, трава заглушила прыжок. Алексей усмехнулся – а ведь давно не лазил по заборам! Наверно, с тех пор, как учил Баську прыгать двухметровые барьеры на собачьем стадионе. Юной немецкой овчарке никак не давался высокий барьер, и тогда он взял и показал. Потом они прыгали этот барьер вместе, синхронно, весело переглядываясь с овчаркой вверху и ловко спрыгивая вниз под смех Наташи.

Он быстро осмотрелся. Всё было тихо, и он легонько дважды стукнул по металлу.

Лика перелезла немного неуклюже, зачем-то попыталась сесть на забор, и Алексей счёт самым лучшим поймать её, когда она всё же спрыгнула вниз.

- Да не нужно было… – сердито тряхнула головой девочка и тут же поправилась, – извините, спасибо… Не очень умею лазить по заборам.

Лёнька перепрыгнул ловко – резко, перегнувшись, бросил тело вниз, опёрся рукой о поперечину и через мгновение уже стоял рядом с ними. Прямо картинка из наставления по преодолению препятствий. Чувствовалось, что мальчишка привычный к таким приключениям.

- Парк хорошо знаете? – тихо спросил Алексей.

- Не очень, – неуверенно ответил подросток, – я тут второй раз, Лика в первый…

- Понятно, что ж тут непонятного… Ну пошли.

Между деревьями уже сгущалась полутьма. Алексей шёл впереди, раздвигая кусты, придерживая ветки рукой, чтобы не задели идущего сзади мальчишку. Он часто гулял в этом парке раньше. Сейчас слева будет высокий холм, кажется, созданный в то время, когда рыли котлованы для фундаментов и прудов; справа – три раскидистых сосны на поляне… С этого холма с дочкой они любили кататься на санках зимой… Ещё несколько минут – и он остановился среди подлеска у самой дорожки. Перед ними неясно белело здание усадьбы. Окна уснувшего дома, казалось, заполнила глубокая чернота. Тревожно зашумел лес. А ведь с детства темноты боюсь, подумал Алексей. Вот чушь какая, но по спине волной пробежали мурашки.

- Не страшно? – шёпотом спросил он у остановившегося рядом подростка.

- А чего бояться-то? – так же шёпотом ответил мальчишка.

- Да в принципе и нечего… Ну вперёд.

Втроём они быстро перебежали ко входу, и Лён первым потянул дверь. Она открылась без скрипа.

- Здесь лестница сразу направо! – шепнул Лён, – пустите меня вперёд, дальше я всё знаю…

Алексей хотел было включить фонарик на мобильном телефоне, но заметил, что это совсем не нужно: ступени лестницы ещё можно было различить, из оконных проёмов лился неясный серый свет. Обломок шифера хрустнул под подошвой.

- Мы пришли. – Лён остановился перед дверью той комнаты, в которой оказывался, проходя порталом из Города. – Алексей, простите, но вам нельзя дальше…

- Нельзя так нельзя… – понимая, что это невероятно глупо, Алексей вдруг почувствовал нечто вроде детской обиды. Они стояли в узком коридоре перед дверью. Сводчатый потолок над головой скрыла темнота, и лиц друг друга было уже не различить. Алексей сунул руки в карманы и прислонился к стене.

- Алексей, нам нужно идти, – тихо и серьёзно сказала Лика.

- В эту дверь и… выше и дальше? – улыбнулся он в темноте.

Ребята не ответили. Но после минутного молчания, в котором слышалось только их дыхание – даже шум ветра в ночном парке не долетал сюда, девочка снова сказала:

- А ведь мы скорее всего больше не увидимся.

- Нам всем, как хлеб, нужна привычка

Друзей без плача провожать,

И весело самим прощаться,

И с лёгким сердцем уезжать, – произнёс Алексей. Любимые стихи его мамы оказались очень к месту.

- Нам очень понравилось, спасибо. – сказал Лён. – И вы нам так помогли.

- Ну, я рад, – Алексей протянул ему руку.

- Мы бы очень хотели показать вам наш Город, но… просто не получится.

- Да понятно, – он пожал протянутую тонкую ладонь Лики и добавил, – хотя было бы интересно увидеться снова. Ну нельзя так нельзя. Законы мироздания – они такие, – добавил он с иронией.

- Вы, по-моему, нам до сих пор до конца не верите, – укоризненно сказала Лика.

- Хочу верить и верю – вещи, к сожалению, разные.

- Нам нечего даже оставить вам на память… И понимаете, это нельзя. Когда идёшь через портал, ничего нельзя оставлять.

- Бывают исключения, – проговорил Лён.

- Бывают, но сейчас-то нет… ты же сам говорил.

- Ну да, сейчас нет…

- Ладно, ребята, – сказал Алексей. – В одном хорошем фильме была очень хорошая фраза: «Прощаться нужно так, как будто завтра встретимся, а встречаться так, как будто не виделись сто лет». Так что – пока!

- Пока…

- Пока…

Ребята подошли к двери. Лён открыл створку, вторая была закреплена. Петли скрипнули едва слышно. Забелел узкий проём. На пороге комнаты Лика обернулась и махнула ему рукой. Створки двери сомкнулись с тихим стуком.

Алексею показалось, что он слышал там, в комнате, шаги ребят, которые тут же стихли. Он подождал. Глухая тишина воцарилась в заброшенном доме. Становилось жутковато. Мысленно отсчитав до ста, он шагнул к двери и взялся за гладкую стальную ручку.

- Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать… – пробормотал он, медленно открывая дверь.

Из небольшого окна на вздувшийся паркет лился призрачный свет. Комната была совсем маленькой, наверно, не больше пятнадцати квадратных метров. Глаза уже привыкли к темноте, и он рассмотрел под окном ржавую батарею, окрученную от труб и просто стоявшую на полу. Голые стены, теряющейся в темноте высокий потолок. Он сделал шаг, потом второй. Только отошёл от двери, как паркет противно застонал под ногой. Ребят в комнате не было. Почему-то он и думал, что их тут не окажется. Алексей обошёл комнатку по периметру, касаясь рукой стены с отставшими обоями. Окно оказалось закрыто изнутри. Зачем-то он попытался открыть раму, но тугой шпингалет не поддался пальцам.

- И кто мне объяснит, что это за чертовщина? – вполголоса спросил Алексей у дома. Дом загадочно молчал, словно улыбаясь про себя. С минуту он стоял у окна, прислушиваясь, потом вышел в коридор.

Занятый своими мыслями, Алексей не заметил, как добрался до забора. Саднила обожжённая об крапиву рука. Он легко нашёл место, где они перелезали через забор, поднял спрятанный у ствола дерева спальный мешок. И, выпрямляясь, заметил, как что-то искрится в траве.

По странному совпадению лучик света от фонарей заправочной станции как-то ухитрился проскользнуть через переплетения ветвей и юркнул в единственную дырочку в заборе, – видно, кто-то пробил гвоздём лист, когда собирали забор, – и упал на какую-то медяшку, лежащую в траве, а она сверкала в темноте золотистой искоркой, словно упавшая звезда. Ожидая нащупать рукой жестяную крышку от бутылки, Алексей нагнулся и поднял с земли монету.

*********************************************************************************************

Город встретил подростков задумчивым светом вечерних фонарей. Лён и Лика вышли на узкую аллею, над которой смыкались ветви старых клёнов. Аллея была короткой – скоро утрамбованная тропинка под ногами сменилась гранитной крошкой, которой были посыпаны дорожки в этой части парка, а деревья над головой разошлись, открыв темнеющее вечернее небо. Розовый в закатных лучах, проплыл в вышине сверхзвуковой лайнер.

- Ты домой? – спросил Лён.

- Да. Проводишь?

- Спрашиваешь…

Часы над Городом показывали начало десятого. Ребята вышли из парка к стоянке флипов. Тренькая звонком, пронёсся на велосипеде мимо мальчишка лет девяти.

- Ну, понял? – Лика остановилась у крайнего флипа и положила руку на кабину.

- Понял.

- И что ты понял?

Лён, не отвечая, забрался в кабину, и когда девочка села рядом с ним, сказал:

- То, что я тебе и говорил. В этом мире всё очень и очень не так. Это посложнее Заброшенного Сектора.

Флип с тихим шипением поднялся над площадкой. Через минуту, сияя огнями, под ними раскинулся Город. Флюгера на башнях были повёрнуты на запад, где полыхал начищенной медью закат, заливая тёплым розовым светом крыши и стены домов, кроны деревьев, превращая в горящие свечи шпили антенн.

- Да не в этом дело даже, Лёнька, – задумчиво произнесла Лика, глядя вниз, – а в том, что этот чужой мир может запросто не поддастся никаким воздействиям извне. Или хуже того, отреагирует в своей манере. И станет только хуже. Сам же слышал.

- Не знаю, – помолчав, откликнулся Лён, – мне нужно подумать. Ты всё правильно говоришь, но ты же видела – в нём много и доброго. И потом, из этого мира приходил к нам Андрей…

Прощаясь у подъезда Ликиного дома, Лён сказал:

- Знаешь что, созвонимся с утра, но предварительно приходи завтра на наше место. В одиннадцать. Ты помнишь, в роще в Старом квартале, я тебя туда водил.

- Там, где такие замечательные песни пел Димка? – улыбнулась Лика, – будет сходка пиратской команды?

- Увидишь. Ну пока! – он хлопнул по подставленной Ликой ладони и быстро зашагал в сторону окружённого старой дубравой квартала. Котёнок жил там.

Сашку он застал дома.

- Лёня, а что ты так поздно? – удивилась Сашина мама, открыв ему дверь.

- Здравствуйте, Марина Андреевна! Я только на десять минут. И время ещё детское! – ответил Лён, разуваясь в прихожей. – И вообще, такой вечер красивый, наоборот нужно гулять, а не на диване валяться!

- Лён, привет! – услышав его голос, Котёнок выбежал навстречу. Несмотря на все старания, Лёну не удалось отказаться от чая с печеньем, и мальчишки юркнули в Сашкину комнату.

Котёнок до прихода Лёна действительно валялся на диване. Как всегда с исторической книгой – Лён узнал в потрёпанном томике «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. Читать бумажные книги, а не с экрана, было для Котёнка отдельным удовольствием.

- Ну, что нового? – спросил Котёнок, когда его мама поставила перед Лёном большую кружку чая и вазочку с печеньем и наконец оставила мальчишек вдвоём.

- Я был в мире Андрея. – сказал Лён. – В том мире, откуда к нам приходил Андрей, понимаешь? Приходил, и не приходит в Город вот уже полгода.

- И ты видел Андрея? – подался вперёд, расцветая в улыбке, Котёнок, и тут же засыпал Лёна вопросами. – Как у него дела? Куда он так надолго пропал? Ты сказал ему, что мы его очень ждём и уже начинаем обижаться, сказал?

Глава 2

Никогда не поздно спасти мир!

С. Лукьяненко “Спектр”

За окном совсем стемнело. Фонари заливали рыжим светом уснувшие берёзы на другой стороне улицы. В светлом ещё небе застыли вдали над городом тёмно-лиловые облака, над самыми крышами домов поблёскивала, мигая, первая звёздочка.

Алексею не хотелось зажигать свет, и он, щурясь на монитор ноутбука, сидел в полутёмной комнате. Он вычитал договор, огромный, на восемь страниц, и в самом деле ему не понравилась там пара мест, впрочем, договор – это часто дело десятое; взялся было за составление протокола разногласий и бросил – что-что, а этот протокол точно мог оказаться ненужной бумажкой. В таких делах важны договоренности, решать тут надо с Полтавцевым принципиально, и тут уж его, Алексея, вотчина – никому не доверишь… Ибо: под лежачий камень вода не течёт, волка ноги кормят, не так живи, как хочется, а так, как можется и всё в том же духе.

Настенные часы над головой щёлкнули, будто в них молодцевато стукнул каблучками оловянный солдатик – второй час ночи.

Не спалось. Вот не спалось, и всё тут. Последние недели, влезши в сложные проекты, Алексей думал только о работе, и сам с себя удивляясь, спал по три-четыре часа в сутки, и этого хватало. Помогали держаться в этом темпе постоянная нервотрёпка, крепкий кофе и чай, и азарт, который появился, когда Алексей почувствовал, что дело пошло. А может быть, тут сыграла роль мысль, вычитанная у Приставкина: «Пора нам, ребята, свои главные стойки начинать, свои главные самолёты испытывать, свои главные фильмы снимать, потому что иначе за нас всё это сделают другие». Вероятно, так и проявляется кризис среднего возраста, будь он неладен…

Самое плохое было то, что, несмотря на азарт, на то, что дело двигалось, и что, как любил он говорить, со своим бизнесом вырвался на оперативный простор, и из маленькой мастерской родилось и быстро развивалось современное производство, не нужно стало бегать на поклон к банкам – сами предлагали кредитоваться; несмотря на то, что решил он вроде бы все свои и массу чужих проблем; несмотря на то, наконец, что у него теплело на сердце, когда получалось помочь очередному ребёнку из детского дома или больницы (он не просто так говорил про такое Лике) – он давно заметил, что разучился радоваться. Словно не мог поймать какую-то важную волну, словно утратил способность чувствовать что-то важное, без которого можно, но – плохо? Да нет, не плохо. Просто не то. Что-то не то, а вот что – понять бы. «Был душою молод, а теперь старик»… Или это так и должно быть?

Наверно, что-то большое и светлое уходит из души постепенно. Происходит что-то в жизни: ты теряешь друзей и родных, ты ошибаешься, ты берёшься за что-то важное и не справляешься; берёшься снова и добиваешься или снова не добиваешься своего; исправляешь старые ошибки и совершаешь новые – и всё это делает тебя чуть твёрже, циничнее, грубее, равнодушнее… А потом вдруг ты понимаешься, что ты таким вот – твёрдым, циничным, равнодушным – уже стал. Что ты не можешь удивлённо застыть, глядя на юный восход, что ты равнодушно пробегаешь глазами строчки любимой книги, которые раньше заставляли сердце громко колотиться в груди. Да полно, не настолько уж всё же!

- «Но мне хочется верить, что это не так, что сжигать корабли скоро выйдет из моды…» – пробормотал Алексей, вставая из-за стола. Он открыл дверь лоджии и встал у окна.

Бледная россыпь звёзд на светлом небе. Чуть слышный шелест берёз. Вдали, над Полковом, заходил на посадку самолёт – будто звезда среди бирюзовой лазури разгоралась. С протяжным криком пронеслась в вышине чайка, ей отчего-то тоже не спалось в эту ночь.

В то, что его новые знакомые были действительно из другого мира, нужно было поверить. Это было фактом, а фактам Алексей привык доверять. Он достал из кармана найденную в траве монету. Света в бледном, подсвеченном сиянием далёкого города, небе оказалось достаточно, чтобы она тускло засветилась в его ладони. Наконечник вычеканенной на монете стрелы сверкнул.

Странное совпадение. В двенадцать лет они с друзьями, начитавшись Вальтера Скотта и Гершензона, насмотревшись английских и наших фильмов, затеяли игру в шервудских стрелков. Для главного заводилы – Алёшки – эта игра чуть не кончилась плохо: стрела с самолично им же выточенным в школьной мастерской на токарном станке наконечником, пущенная наугад в кусты его закадычным приятелем Сенькой, вонзилась в ствол старой липы в паре сантиметров от Алёшкиной головы. Тупой и одновременно чёткий звук удара стрелы о дерево сейчас вспомнился ярко. Раз – и только тонкое оперённое белыми гусиными перьями древко чуть подрагивает перед лицом. Вот бы поиграли.

Ребята странные. Совпадение странное… А ведь потом много лет, переписываясь с друзьями, он ставил в конце письма свой знак – оперённую стрелу. Если настроение хорошее и дела идут прекрасно, то смотрела она почти вертикально вверх, если похуже, то угол менялся, а пару раз рисовал он и падающую стрелу. Очень похожа была стрела на монете на ту падающую стрелу, которую рисовал он, когда погиб Сенька…

Вернувшись в комнату, он зажёг настольную лампу и взял с полки старый фотоальбом. Странно, как много было уже тех, кого никогда больше нельзя будет увидеть, кому нельзя позвонить и кому радуешься, когда они приходят во сне. Ушедшая уже почти десять лет назад мама улыбалась со старой глянцевой фотокарточки, стоя под похожим на экзотическую пальму раскидистым манчжурским орехом. Он перевернул тяжёлую картонную страницу. В камуфляжной форме, заложив руки за ремень с круто выгнутой бляшкой, смотрел в объектив Сенька Красин. Погибший в горах Кавказа в девяностых. Но на этом фото он был ещё солдатом-срочником, далеко ещё было ему и до курсантских, и до офицерских погон. Офицерские погоны он проносил всего два года…

За окном протяжно прогудел ночной товарный, и долетел глухой перестук колёс. Алексей листал страницы альбома, вглядывался в лица, читал уже потускневшие надписи, а в комнате сгущалась грустная задумчивая темнота.

*************************************************************************************************

- Я не видел Андрея, – Лён оглядел смотревших на него друзей. – Мы с Ликой попали совсем не туда, не в его город. Это был точно его мир, но очень далеко от дома Андрея. И мы встретили…

И он, не оборачиваясь к сидевшей рядом Лике, подробно пересказал для Димки и Алисы всё, что уже знал Котёнок. Его младшие друзья сидели напротив на циновке, как всегда похожие, как братья. Алиса примостилась в стороне, обхватив руками колени и слушала, не перебивая, а вот Димка то и дело влезал с глупыми вопросами. Или они такими казались Лёну?

- А почему он не заставил их просить у вас прощения? Там правда совсем никого и только засохшие цветы? А почему ты не спросил, где он живёт?

Почему-почему… Потому…

- Мне кажется, что в мире Андрея что-то случилось. Что-то очень плохое, – закончил Лён. – Поэтому он давно не приходит с нами играть, поэтому там всё так мрачно. Ведь Андрей нам ни разу ни о чём подобном не рассказывал.

Лика пожала плечами.

- Ты думаешь иначе? – заметив это, спросила её Алиса.

- Да. – Лика выдержала её взгляд. – Это просто другой, очень сложный мир, со своими другими, очень сложными проблемами. Вот и всё. А вот то, Лёнька, что Андрей ни о чём таком не рассказывал… да просто не хотел. Знаешь, я некоторые вещи, что увидела там и услышала, и рада бы забыть, да не могу. Ты, я думаю, тоже… Это же как день ясно.

- Нет, не ясно! – вскинулся Димка, подавшись вперёд и, осёкшись, повернулся к Котёнку, – а ведь и правда, ребята, Андрей очень мало рассказывал нам о своём мире… почти не рассказывал.

- Не в этом дело, – задумчиво произнесла Алиса. Ей уже было почти пятнадцать, день рождения через три недели – она очень вытянулась, по-прежнему предпочитала недлинную стрижку, стремительно превращаясь из симпатичной девчонки в юную девушку. Они с Лёном, повзрослевшие, как бы отдалялись от почти не изменившихся Димки и Саши. Но сейчас она переглянулась не с Лёном, а с Димкой. – Дим, ты понял?

Димка кивнул.

- Чувствую себя невероятно непонятливой! – съязвила Лика. Она упёрлась за спиной руками в пол и вытянула ноги. – Тогда уж объясните, а то что-то я сама никак не догадаюсь…

- Тебе сложно понять, ты только не вздумай обижаться, – серьёзно и тихо сказал Димка, – но это правда так. Ты не Хранитель. А мир, из которого приходил к нам Андрей…

- … это давнее прошлое мира нашего Города, – включился в разговор Котёнок, – вариантное прошлое, но тем не менее. Я вчера весь вечер про это думал, как ты, Лён, ушёл, так и думал только об этом. И если там всё так, как ты говоришь, и к нам всё не приходит Андрей, а ведь раньше мы виделись почти каждую неделю, ведь дорога в Город всегда открыта для него, то… – он замолчал.

- То что? – спросила Лика.

- То Городу грозит опасность. Или что-то случилось с Андреем, и тогда всё равно Городу грозит опасность, потому что Андрей – один из Хранителей. Именно он смог спасти Город в прошлый раз. А если тот мир искажён, то это неминуемо отразится и на Городе.

- Как в прошлый раз, когда остановились Часы? – Лика посмотрела на Лёна.

- Я не знаю. – он отвёл глаза.

- Ты мне об этом не рассказывал! Как и о том, что вы тут все хранители… – Лика возмущённо посмотрела на него и тут же сменила тон, – Лёнь, извини. Простите, ребята. Я понимаю. Раз нельзя – то нельзя.

- Да нет, почему нельзя, просто незачем было, – великодушно кивнул ей Котёнок, – хочешь, я потом сам тебе расскажу? А то Лён стесняется! – под общий смех закончил он, лукаво глядя на покрасневшего друга.

- Хочу, расскажи, – Лика показала Лёну язык и посерьёзнела. – Ну хорошо. Я верю. Но если всё так опасно, как вы думаете, почему не рассказать всё взрослым? Например, учёным из Института времени и пространства? Ты же, если ничего не путаю, говорил, что у Алисы там масса знакомых, да, Лёнька? Ну так и за чем же дело стало?

Ей никто не ответил, и в пещерке повисла тишина. Снаружи всё ярче светило полуденное солнце, и его лучи ложились на циновки у входа, обещая очередной жаркий летний день.

- Алиса? – Лика, оглядев всех, посмотрела на неё. – Ты-то что молчишь? Если это и вправду серьёзно…

Котёнок громко хмыкнул. Алиса улыбнулась.

- Ты и вправду так думаешь? – спросила она. – Что надо взять и всё рассказать взрослым?

- А как я должна думать?

- Лик, а как ты думаешь, где были все эти взрослые, и из Института в том числе, когда погибал Город? Когда остановились Часы, когда отовсюду наползала тьма и улицы засыпал снег? Когда исчезал наш мир. Где они все были? – напористо засыпал вопросами девочку Котёнок.

- Пытались наладить эвакуацию, кто-то просто пытался спасать свои семьи. Я помню, как было страшно, какой это был ужас… – Лика даже передёрнула плечами, словно здесь повеяло холодом. – Папа не смог придти, они открыли убежища под заводом и размещали там детей, и я была с мамой и братьями. Так что насчёт взрослых ты, Сашенька, зря…

- Он не про то, – с досадой сказал Лён, тронув Лику за руку, – Котёнок говорит о том, что взрослые тут всё равно не смогли бы ничего сделать. Они не могли справиться с Князем Тьмы так, как это сделал Андрей. Они, я думаю, могли бы попытаться, но именно этого от них и ждали. Нет, Лик, ничего бы у них не получилось.

- И ещё. – сказал Димка. – Ребята, неужели нам не интересно узнать всё самим? Ведь это… это же очередное настоящее Приключение!

- Правильно! – поддержал его Котёнок. А Алиса, взглянув на мальчишек, с задумчивой улыбкой сказала:

- И почему-то мне кажется, что только так, сами, мы и сможем всё понять и исправить. И по-другому никак.

«Это будет Приключение!» – всегда, в все времена (ну или во всяком случае очень часто) именно это заставляло ребят, да не только ребят, но и сохранивших мечту в сердце взрослых идти вперёд и находить те ответы, которые не могли найти здравомыслящие люди; открывать материки и таинственные острова наперекор маловерам; доказывать смелые теории и покорять заоблачные вершины, достигать далёких планет и создавать великие творения искусства.

- Мы Хранители нашего мира. Взрослые этого даже не поймут, но это так… – Алиса протянула руку вперёд ладонью вверх. Сейчас у неё на ладони серебром отливала монетка. Протянул руку Димка – и на его ладони тусклой медью блеснула его монета. Лица ребят были серьёзны и загадочны. Котёнок сунул руку в карман комбинезона (все друзья, кроме пришедшей в джинсовых шортах и ковбойке Лики, были в привычных тетратканевых комбинезонах, словно готовясь отправиться в дальнее путешествие) и тоже вынул свою, с золотистым блеском, монету. Руки Алисы и мальчиков соединились.

- Мы думаем, что это знаки Хранителей, – тихо сказал Лике Лён, расстёгивая клапан нагрудного кармана, – своя монета была и у Андрея…

- Мы не думаем, мы знаем… – откликнулся Котёнок. Лика заинтересованно тянула шею, пытаясь разглядеть узоры на монетах.

- Так… – вдруг встревоженно пробормотал Лён. – так, а где же она?

Мальчишка пошарил в нагрудных карманах, потом в остальных. Растерянно посмотрел на друзей.

- Лён, ты что? – спросила Алиса.

- Я не знаю. Я всегда свою носил в этом кармане… но её там нет. Быть такого не может!

- Выпала, когда ты переодевался вчера, – предположила Лика.

- Да нет же, ну не могла она выпасть… – Лён, пригибаясь, встал, – низкий потолок пещерки не давал ему уже разогнуться во весь рост, – запустил руки в карманы брюк, – нет её нигде…

- Мама вытащила, – снова сказала Лика. – Заинтересовалась, откуда у тебя кровь на воротнике, и случайно нашла, и…

- Лик, ну что ты… говоришь, ерунду же! – вспылил Лёнька, опускаясь на пол. – Неужели я её потерял?! – его голос зазвучал расстроенно. Алиса и мальчишка опустили руки – монетки, скатившись с ладоней, улеглись рядом – медь, серебро, золото… Неведомо откуда проникший в пещеру солнечный зайчик прыгнул на них, и они весело заискрились. Лён раздражённо стукнул кулаком по земле.

- Это так важно? – спросила Лика в повисшей неловкой тишине.

- Боюсь, что да… – хором сказали Алиса и Котёнок.

День и вправду был жарким, но здесь, в парке, под сенью густых деревьев, было очень хорошо. Лёгкий ветерок шелестел листвой, пятна солнечного света ложились на густой ковёр папоротника по краям дорожки. Трясогузка с деловым видом, покачивая хвостиком, бежала перед ними по тропинке, потом, коротко чирикнув, взлетела и исчезла.

- Портал открывался в конце этой аллеи, по вечерам, когда лучи заката начинают касаться верхушек деревьев, – сказал Лён.

Ребята шли за ним. Тропинка становилась всё уже, и им пришлось разбиться на пары. Рядом с ним шёл Котёнок, за ними Алиса и Лика; задумчивый Димка, что-то напевая себе под нос, замыкал шествие.

- А как это выглядело? – спросил вдруг он громко. Лён обернулся, и все остановились. – Ну, сам Переход?

- Я просто вдруг замечал, что в конце аллеи вовсе не тупик, а есть маленькая тропинка. Даже не тропинка, а ну как объяснить… – после короткого молчания заговорил Лён, – как будто между деревьями узкий проход, на нём даже трава не примята, но чувствуешь, что можно там пройти… А потом на какое-то мгновение темнота, но я всё равно делал шаг, и оказывалось, что под ногой уже не трава, а паркет…

Когда это впервые получилось, Лён только быстро оглядел странную комнату, в которой оказался, подошёл к окну, взглянул на шумевший под ветром парк и на блестящую водную гладь вдали, отступил назад, не оглядываясь, зажмурился… под ногой хрустнула ветка и он снова вдохнул смолистый воздух вечернего летнего бора. Перед этим несколько ночей подряд ему снилось что-то похожее: лес, пустой старинный дом, вереницы пустых комнат; сначала сны забывались, потом всё больше стали походить на явь, до мельчайших подробностей ему виделась дорога к заросшей старой аллее… И в один из дней, никому ни слова не сказав, мальчишка решил пойти туда, куда настойчиво звали его странные сны. После того, как он оказался в другом мире и вернулся, придти ещё раз он решился не сразу. И снова портал открылся для него. Тогда он облазил весь дом, долго стоял перед дверью, собираясь с духом, и наконец вышел из особняка и прошёлся по парку. По заросшей подорожником тропке дошёл до сонного залива, но к воде никак нельзя было подойти, весь берег заболотился и зарос тростником. Портал послушно открывался раз за разом, и в четвёртое своё путешествие в новый мир Лён пригласил Лику.

- Здорово… – протянул Котёнок, – не так уж много людей умеют открывать порталы в другие миры, а у тебя получилось…

- Ну, кто бы говорил… Ты другое умеешь, – утешил его Лён. – Ну вот, теперь я вам всё рассказал. Но вообще-то я сомневаюсь, что я прямо так уж это умею. Наверно, просто кто-то должен был попасть туда, а я подвернулся.

- А почему ты решил, что это мир, из которого приходил к нам Андрей? – спросила Алиса.

- Ну, теперь-то мы точно знаем, что это тот самый мир. А тогда… просто почувствовал. Сделал фотографии, ввёл данные в информаторий, почти совпало. Помнишь, Дим, ты спросил у Андрея, какой у него там год? Он сказал – 2009-й. Информаторий выдал мне – 2011-й.

- Значит, там тоже прошло два года… – задумчиво проговорил Котёнок.

- Ну, а почему бы и нет?

- А почему ты нам сразу не рассказал? – обидчиво спросил Димка.

- Не знаю, – честно сказал Лён. – Наверно, хотел сначала разобраться сам… Ходил там, смотрел, думал… Там в одной комнате были свалены старые журналы и газеты, я их читал. И ещё я хотел найти Андрея.

Димка, переведя взгляд на Лику, явно хотел было спросить ещё что-то, но Алиса опередила его и дёрнула за руку:

- Пойдём, что здесь стоять… По-моему, мы всё выяснили. Далеко ещё?

Ребята снова пошли вперёд. На этот раз Лика как бы случайно оказалась позади всех. Она, как и Алиса, тоже интуитивно поняла, что хотел спросить Сашка. А хотел он спросить, почему же Лёня рассказал всё ей, а не им, своим лучшим друзьям… Лика поймала взгляд обернувшейся Алисы. Понимающий взгляд…

- Вот здесь. – Лён остановился через пять минут. Впрочем, идти дальше было и некуда, тропинка совсем заросла травой и упиралась в густую стену кустарника – такую, что стараться будешь, не пролезешь. Бывают иногда такие непроходимые места в обычных лесах: вроде и не джунгли никакие и не бамбуковые заросли, обычный кустарник смешенного леса, но настолько там веток путано-перепутано, что разве что топор доставай и прорубайся. Здесь было именно так. Вперемешку высокие старые сосны, липы и тихо шепчущие что-то осины поднимались вокруг.

- Давайте искать…

Через несколько минут стало ясно, что монетки Лёна здесь нет. Ребята осмотрели каждый сантиметр дорожки у кустов. Котёнок даже сделал откровенную детскую глупость: со словами «Иди ищи сестрёнку! А вы все смотрите!» отошёл в сторону и бросил свою монету через плечо. Монетка, сверкнув на солнце, упала в траву, но рядом с ней, конечно, монеты Лёна не оказалось. Её подняла с земли Лика: на ней была вычеканена величественная пантера.

- Это поэтому ты Котёнок? – спросила Лика, протягивая монетку мальчику.

- Нет, – он сунул её в карман, – наоборот.

- Наоборот – что?

- Наоборот то, что потому там пантера, что я Котёнок…

- Понятно… – Лика дёрнула плечом.

- Я, кажется, знаю, где я её потерял, – вдруг сказал Лён.

- И где же? Только не говори, что вчера выложил её в ящик стола, а сейчас вспомнил, хорошо?

- Не буду. Она могла выпасть, когда я перелезал через забор. Понимаете, Алексей так ловко перелез, как на полосе препятствий, помнишь, Лика, нам показывали на физкультуре? Ну и я решил сделать так же.

- Ну, ты очень неплохо справился. – Лика хлопнула в ладоши. – Точно! Я теперь тоже думаю, что только там ты мог её потерять. Запросто могла выпасть, если клапан кармана расстегнулся.

- Если только это не была плата за портал… – тихо произнёс Димка.

- Не может быть. Ведь у Андрея не пропадала его монета!

- Да, не пропадала… но он и попадал к нам по-другому…

- Ребята, – вдруг спросила Алиса, – а кто последний видел Андрея?

Друзья переглянулись.

- Последний раз мы все вместе на парусной лодке плавали на Скалистый остров и ночевали там, помните? – сказал Лён.

Это был тихий апрельский вечер. Самое начало месяца, совсем недавно исчезли сугробы, и вдруг нагрянуло шальное тепло – моментально опушки леса и парков покрылись бело-розовым ковром ветреницы, засинели под деревьями подснежники, на кочках закачались под тёплым ветром солнечные кустики первоцвета, и ласковая синева над головой стала манящей и бездонной. Над морем гулял весёлый ветер, он надувал парус так, что канаты гудели, как струны, а по волнам рассыпались барашки. До темноты они сидели тогда у костра, слушали Димкины песни или пели вместе, глядя, как зажигаются на небе огромные весенние звёзды и проплывают на высоких орбитах причальные станции межпланетных лайнеров – невооружённым глазом с Земли они смотрелись как крошечные сияющие колечки.

- Под парусами ходят, а не плавают, – буркнул Котёнок и вдохнул, – я помню, это было здорово… Только мы видели Андрея потом ещё раз.

- Видели, – подтвердил Димка. – Мы вдвоём. Алис, ты была в океане со своими дельфинами, а тебя, Лён, тоже не было… не помню, почему.

Лён помнил почему, но промолчал. В тот день они ходили с Ликой в кино.

- Так вот, – продолжил Димка, – мы сидели вдвоём на старом пляже, ну, там, где сосны подходят прямо к морю. И подошёл Андрей. Такой беззаботный, весёлый. Ещё спрашивал, куда вы с Алисой делись. Мы до заката досидели, болтали о разных пустяках. Он нам ещё стихи читал, да я не запомнил. Хотя старался, песня могла получиться. Но Андрей сказал, что слова мне перепишет.

- На стереофон слабо было записать? – спросил Лён.

- Да как-то не хотелось на стереофон… Запомнил только первые строчки. Вот… – мальчишка поднял глаза к нему, вспоминая, потом тихо продекламировал:

Она не сказала, что будет легко,

Она не сказала, что будет спокойно.

Сейчас, на туманной границе веков,

На нашей планете опять гремят войны…

- Не помню дальше… – он виновато улыбнулся. – Оно вообще такое, красивое было. И не короткое, точно можно было бы песню сделать.

Ребята помолчали.

- Это точно про то время, – нарушил молчание Лён. – И наверно это он не просто так.

Лика неопределённо пожала плечами, но ничего не сказала.

- Андрея надо найти, – твёрдо сказала Алиса.

- Сегодня вечером соберёмся все здесь, – начал Котёнок, – и когда откроется портал…

- Он может не открыться для всех нас… – тихо сказал Димка, – это же не калитка, которую открываешь, когда захочешь, это совсем другое. Тем более такой вот спонтанный портал. Он запросто мог настроиться на одного Лёна.

- Вот вечером и увидим, – кивнула Алиса, – во сколько, ребята?

- Давайте в девять.

- Андрея может помочь найти Алексей, – сказала Лика.

- Так он там нас ждать и будет… – хмыкнул Котёнок, – да вечером ещё…

- Вечер тут не при чём, – Лён взглянул на Лику, – там получалось странно, мы попали в утро, хотя здесь-то был вечер…

- Так это как раз нормально, – перебил Димка, – тем более для СП, спонтанных или, как их ещё называют, стихийных порталов. Но ваш знакомый к порталу не прилагается!

- Правда, Лик, говоришь ты что-то… – Лён отвернулся, – ну пошли.

- «Мне, правда, дорогой Уотсон, – равнодушно проговорила Лика, глядя в сторону, – нечем похвастать на этот раз, но неужели вы думаете, что я не заметил номера? Пожалуйста – две тысячи семьсот четыре…» А? – вызывающе посмотрела на Лёна. – А точнее, 936-12-12. Запоминающийся номер, правда?

- Он тебе сам сказал? – удивился Лён.

- Нет, но в машине лежала визитная карточка. Так что его номер телефона мы знаем, а это уже кое-что!

- Здорово! Молодец, Лика! – Котёнок даже подпрыгнул, стараясь дотянуться до нависающей над дорожкой веткой орешника, но не достал, – тогда всё совсем просто.

- Да нет, не просто. – без улыбки сказала Лика. – Очень может быть, что всё как раз сложнее. Я же тоже поинтересовалась насчёт порталов… – она запрокинула голову и, замолчав, начала разглядывать синеву неба, просвечивающуюся сквозь полог густой листвы.

Алиса вопросительно посмотрела на Лёна. Нетерпеливый Котёнок не стал ждать.

- И что ты там на деревьях такого увидела? – спросил он, – прямо такого важного, чтоб не сказать что ты узнала?

Лика посмотрела на Сашку и продолжила, обращаясь к нему:

- Я интересовалась и через информаторий, и есть хорошая книжка Редковского «Коридоры и тупики». Там много о стихийных порталах. Так вот, такой портал может для всех нас запросто не открыться. Ты, Дима, правильно говоришь. Как раз скорее всего он и не откроется…

- Для тебя-то он открылся?

- Для меня он открылся…

Лён незаметно вздохнул. Уколола обида. Лика упрямо не хотела входить в их спаянную, с давних пор сложившуюся компанию. Всегда постарается подчеркнуть, что она – отдельно. И главное, непонятно, почему. И ещё непонятно то, что постоянно приходится выбирать между ней и друзьями, и странное дело, хочется выбрать именно её. Димка, Котёнок, Алиса, Андрей – по ним не приходилось скучать. То есть нет, не так: он всегда знал, что они есть, даже когда не виделись неделями, а с Алисой это случалось всё чаще: то в экспедицию с отцом улетит, то она в кружке юных биологов, то, что уж там говорить, школа, практика. А с Ликой по-другому. Стоило Лёну не увидеть её пару дней, и становилось как-то неуютно, он сам не понимал, что с ним и почему. Становилось даже не грустно, становилось тоскливо – наверно, так вернее всего. Хорошо, что в школе они виделись почти каждый день, всё же одноклассники. Интересно, а она скучает тоже, когда они расстаются, или нет? Ведь и не спросишь…

- Ну, тогда всё ясно и не будем гадать, – Алиса повернулась к выходу из парка, – проверить нужно всё равно, а там уж будем думать… Пошли?

- Надо будет взять с собой кое-что! – загорелся Котёнок, даже раскрасневшийся от возбуждения, – мы же не знаем, сколько там пробудем. Фонарик, ножик. Нужно собираться, как в небольшой поход. Лён, а ты и правда, возьми с собой станнер, у твоего папы же есть.

Отец Лёна работал астрогеологом, мама – гидрологом. Станнер старой модели, тяжёлый, серебристый, с широким прямоугольным стволом, лежал в ящике папиного стола.

- Хорошо, возьму.

- А что не блик сразу? – невинно поинтересовалась Лика. Она шла рядом с ним, сунув пальцы в карманы джинсов. – Алиса, у твоего папы же есть?

- Блик, я думаю, это уже слишком, – обернулась Алиса.

- Я только предложила.

У входа в парк они остановились. Тёплый ветер клонил пышные георгины на клумбах, рябил воду прудика, покачивая бело-жёлтые водяные лилии. По широким дорожкам носились ребята на роликах; две девчонки лет по четырнадцать, верхом на тонконогих лошадях, гнедой и серой в яблоках, медленно ехали краем сквера.

- Погуляем? – предложил Котёнок.

- Давай, – откликнулся Лён, не глядя на Лику, – куда пойдём?

- А куда глаза глядят. Вон, до школы. Просто пройдёмся. Идём, ребята?

Школа, в которой все учились, старинное пятиэтажное здание в виде буквы П, окружённое огромным парком и фруктовым садом, за которыми с увлечением ухаживали школьники, была в получасе ходьбы. Конечно, можно было встать на услужливо скользящие вдоль газона ленточные тротуары, но зачем? – и ребята гурьбой зашагали по широкому тротуару, болтая о разной чепухе. Над парком пролетали с лёгким шипением городские флипы, по скоростной трассе в стороне стрелой пролетали сверкающие лаком обтекаемых корпусов машины. Разговор, как всегда бывает у подростков, перекидывался то на одну тему, то на другую: Алиса начала рассказывать о последней экспедиции своего папы, но как только дошла до истории посадки «Пегаса» на почти целиком покрытую мангровыми лесами планету, её перебил Котёнок, которому не терпелось рассказать о вычитанной у Плутарха истории Спарты – вроде как и логично так перебил, Алиса только упомянула про мужественных аборигенов, у которых ещё совсем недавно главной доблестью считалось ремесло воина и охотника, а он тут же ввернул про своих древних греков. Лён попытался вернуться к рассказу об инопланетных мангровых лесах, и, перебив Котёнка, спросил у Алисы, а чем же отличаются эти леса от таких же на Земле, и она начала перечислять отличия: если у нас там тропические деревья, то на Тавазенте – хвощи и папоротники, и огромные плавающие мхи, а среди них почему-то – низкие и приземистые хвойные с ветвями, невероятно похожими на наши обычные ёлки, как вдруг Сашка снова перебил её и заявил, что у него идея. Но тут они пришли.

Тополиная аллея вела прямо к ступеням высокого школьного крыльца. Две бронзовые статуи мальчишек в матросках и развевающихся на ветру пионерских галстуках стояли по сторонам крыльца, окружённые разросшимися кустами акации – барабанщик и горнист. Рассказывали, что статуи были скопированы с фигур, стоящих у входа в школу в одном провинциальном городке в прошлом, их сфотографировали хроноразведчики, и эти фотографии попали к группе строивших школу архитекторов. Они даже обросли школьными легендами – по ребячьим поверьям, если хлопнуть ладонью по бронзовому барабану (для этого приходилось высоко подпрыгивать старшеклассникам и просить, чтобы их подсадили, остальным) – точно сдашь любой экзамен на отлично, а если не готов, то тебя ни за что не вызовут к доске на обычном уроке. От хлопанья детских ладошек верхний край барабана горел белым золотом.

Пройти к школе можно было, либо срезав путь по тропинке через школьный сад, либо по тополиной аллее. Обычно большинство предпочитало идти по аллее, тем более, что неподалёку там была остановка мгновенных автобусов. В высоких кронах старых деревьев плескался ветер, и шум листвы напоминал об уже пролетевших и ещё предстоящих школьных беззаботных годах. Эти тополя встречали первоклашек и провожали полных надежд выпускников, бросали охапки жёлтых, с горьким запахом листьев к ногам школьников золотой осенью и рассыпали по дорожке бордовые серёжки каждый весёлый май. Эти тополя умели дружить.

Ребята обошли школу по дорожке. Солнце сверкало в больших окнах и казалось, что школа с весёлой улыбкой смотрит на своих учеников. С другой стороны здания, внутри буквы «П», была большая площадка, где проходили школьные линейки, разные праздники, иногда – уроки физкультуры, иногда – танцы или представления; сейчас стайка мальчишек и девчонок лет по восемь-девять носилась по ней, играя в догонялки. Твердое и одновременно упругое покрытие площадки – такими теперь делали все дороги, только в старых районах Заброшенного Сектора остался асфальт, да были ещё булыжные мостовые в Старой городе – не гасило весёлый топот детских ног; об такую площадку, если и упадёшь, то не разобьёшь коленку.

- Топочут, как слоны! – высказался Котёнок, поглядывая на малышей, – вот так сидишь на контрольной, а за окнами топ-топ-топ, топ-топ-топ… никак не сосредоточишься!

Они дошли до скамеек возле спортивной площадки. Димка тут же запрыгнул на перекладину и, ловко раскачавшись, сделал «склёпку» и взлетел наверх. Зацепился ногами, откинулся назад и, извернувшись, посмотрел на друзей:

- Что смотрите? Помогите кто-нибудь, а то спрыгивать с сальто я ещё не умею!

- Это ещё далеко не сальто, – Лён подошёл, встал рядом и протянул ему руку, Сашка вцепился ему в предплечье. Лён повёл рукой сначала вперёд, потом назад, потом снова вперёд и снова назад.

- Ну?

- Подожди, я сосредотачиваюсь… Что ты меня торопишь?

Наконец он сбросил ноги с перекладины и, опираясь на руку друга, лихо спрыгнул, но чуть не ткнулся носом в землю – еле-еле на ногах удержался, но тут же оглядел всех с победным видом:

- Вот так вот! – заявил он с победным видом, и тут же поправился, – а сам вот никак не могу, боюсь. Хотя вроде чего тут бояться? Ну, упадёшь… – и засмеялся, – я прошлый раз тут так грохнулся! Алис, помнишь?

- Это да! – Алиса заулыбалась, на щеках её заиграли ямочки.

- Сашенька, ты, кажется, про какую-то идею что-то говорил? – без интереса спросила Лика. Она сидела на скамейке, закинув руки на спинку, и смотрела в сторону – туда, где на площадке парень и девушка лет по шестнадцать увлечённо играли в бадминтон. Получалось у них плохо, волан то и дело падал то на покрытие, то в густую траву газона, но это их ничуть не смущало: парень бегал за ним, и волан снова взлетал в воздух, чтобы после пары ударов о ракетки упасть в очередной раз.

- Да, идея! – тут же вскинулся Котёнок. Но ответил он не сразу, зачем-то вскарабкался на низкую лесенку-рукоход, что была рядом, и уселся наверху, свесив ноги. Никогда не отстающий от него Димка тут же оказался рядом и они, так похожие друг на друга, заболтали ногами, глядя на остальных сверху вниз.

- Ладно, Саш, хватит дурачиться, – Лён смотрел на них с улыбкой. Эта лесенка была объектом игры в догонялки и у старших классов. Ни с того ни с сего появлялось вдруг желание на перемене поиграть так же, как и малышам, и тогда вроде бы уже серьёзные школьники вихрем носились по площадке, взлетая от водящего на лестницы, перепрыгивая через заборчики полосы препятствий, даже залезая на раскидистый канадский клён. На этом клёне, кстати, на порядочной высоте была удобная развилка, на которую любили забираться и сидеть там они с вдвоём с Ликой. Но об этом, Лён надеялся, никто из друзей не знал.

- Весь мир – театр, а люди в нём актёры! – провозгласил с лесенки Котёнок, – слышали такое?

Лика фыркнула.

- Нет, Саша, никто и никогда из нас такой мудрости не слышал. И что там дальше? Хайама нам поцитируешь?

Лён ужа давно обратил внимание, что стоило Котёнку и Лике сойтись в одной компании, они сразу составляли гремучую смесь, вечно цепляясь друг к другу по малейшим поводам. Не ссорились, совсем нет. Но взаимным подколкам не было конца.

- Это Шекспир сказал, – зачем-то пояснил Котёнок и посмотрел на Лику, – теперь, Лик, ты тоже это будешь знать… Так вот. Если мы с великим трагиком согласны, то каждый мир играет в свою собственную игру, в которой свои правила, которых запросто может не быть в других мирах. С этим все согласны? Лика, для тебя доходчиво?

- Ну… с натяжкой, – Лика скорчила гримаску, всем видом показывая, что спорить с мальчишкой ей не хочется, – но продолжай.

- Ваш Алексей как раз и говорил, что все там играют в одну такую игру. Каждый против других! Говорил?

- Говорил.

- И игра эта очень многим не нравится. Правильно?

- Ну, наверно, там и нечему нравиться, – Лён и Алиса переглянулись.

- Вот и не факт, Сашенька, не факт, – Лика потянулась, как кошка, – Лёнька, вспомни: что-то мы с тобой не видели там сильно недовольных. Наоборот, красивые такие машины, дворцы, дома… Мы гуляли по парку с фонтанами, гуляли по городу, в кафе сидели, и что-то я там особенно несчастных не видела!

- Лён, правда? – Котёнок повернулся к другу.

- Саш, не знаю… – Лён ответил не сразу. – Мне показалось, что они все по этим правилам играют, то есть живут, но… да не нравится им всё это! Но они не знают других правил! Не знают, что можно жить по-другому.

- Точно! – Котёнок даже в ладоши хлопнул. – Это же как в древности. Устроят, например, восстание. Всё получится. А потом опять, как по шаблончику: эти в рабы, эти в господа, и всё снова-здорово!

- Ну и дальше что? – спросила Лика.

- Надо объяснить им, что существуют другие правила. И играть по ним интереснее, – задумчиво произнёс Димка.

- Конечно! – Котёнок даже хлопнул Димку по плечу, – молодец! Гениально и просто!

- И как же ты это себе представляешь? – вкрадчиво поинтересовалась Лика, поглядывая на Лёна и Алису. – Объяснить – это как? Надо на колокольню залезть, или подойдёт пожарная лестница? Или на главную площадь выйти, или в телеэфир напроситься? И закричать: «Ребята! Вы неправильно живёте! Я знаю, как нужно! Давайте изменим правила!» И они все сразу скажут: да! Как это мы, такие глупые, раньше-то не догадались! Не знали, что больных детей лечить нужно бесплатно! Не знали, что воевать это плохо! Не знали, что нищих быть не должно! А ты, мальчик, ах какой молодец, нас всех надоумил! Бред это, Саша. Сущий бред.

Повисла неловкая тишина.

- А ты-то что предложишь? – обиженно выкрикнул Котёнок.

- Не делать поспешных выводов. – Лика спокойно встретила возмущённый взгляд мальчика, – У нас информации не хватает. Вот что у нас есть? Наши с Лёнькой впечатления? Из экскурсии по этому миру? Лёнькины впечатления, когда он был один, но этим и пренебречь можно – гулял по старому парку, подумаешь, смотрел в окна… Стихи Андрея, которые никто даже не запомнил? Хорошо, ещё что?

- Ещё есть книги и журналы, которые я листал там, – сказал Лён. Лика была слишком логична, чтобы возражать. – Алиса! – он посмотрел на неё, – ты ведь была тоже в том мире, только раньше. Ты-то что скажешь?

- Не знаю, что сказать, – большие глаза Алисы встретились с его глазами, – во-первых, ты правильно сказал, я была там раньше. Задолго до того времени, в которое попали вы. Во-вторых, можно же разное предположить. Например то, что мир, в котором были вы с Ликой, это просто другая ветвь реальности. Боковая. И что тогда?

- Не может быть! – быстро возразил Лён. – Там среди книжек я нашёл маленький томик в красной обложке, атлас. На карте в нём был Староукраинск!

- Это может ни о чём не говорить, – подал голос Дима, – теория параллельных миров… её в школе не проходят.

- И тогда что?

- А тогда всё просто, – Лика встала и с учительским видом прошлась вдоль скамейки, – или то, что предлагала я – посоветоваться со взрослыми. Или – подождать новых фактов. До вечера не так уж много времени осталось.

- Не строй из себя взрослую, – теперь уже фыркнул Котёнок.

- Да? – с вызовом подняла на него глаза Лика.

- Да!

Лика покраснела, но кинула взгляд в сторону смущённого Лёна и иронично улыбнулась.

- Хватит вам ссориться, а? – хмуро сказал Лён. – Это у вас уже традиция!

- А чего она вечно… как будто мы маленькие, а она всё знающая учительница! Мне лично это тоже надоело! – вспылил Сашка, и вправду ставший похожим сейчас готового к драке пушистого котёнка. – А дело слишком серьёзное, чтобы вести себя так, как она!

- Вот как? – Лика всё ещё улыбалась, – а кому это ещё надоело? Может, всем?

Лён и Алиса не успели вмешаться. Котёнок подался вперёд, чуть не падая, и выпалил, буравя Лику глазами:

- А остальные, ты думаешь, слепые и ничего не видят, да?!

- Сашка! – Лён вскочил.

Лика закусила губу. На Лёна она не смотрела. А потом вдруг звонко рассмеялась и насмешливо оглядела всех.

- Ну вот что, дорогие мои ангелы-хранители. Я вам уже сказала, что думаю, а дальше вам решать. Алиса, во сколько вечером, ты сказала? В девять? Хорошо, я буду… раз уж надо Хранителям помочь спасти наш мир – пожалуйста, я всегда готова. Лёнька, не волнуйся… я приду. А сейчас у меня дела. Чао! – и, резко повернувшись, девочка быстро пошла к полускрытой разросшимися рябинами огибающей школу дорожке.

- Лика, ну зачем?! – крикнул Лён. Все видели, что девочка, услышав его, замедлила шаг, будто споткнулась, но не остановилась и не обернулась, а только зашагала ещё быстрее. Наконец она повернула за угол школы и исчезла.

- За ней побежишь, да? – спросил Котёнок, поглядывая сверху на друга. Лён молчал, пока Лика не исчезла из вида, до последнего ожидая, что вот она остановится и вернётся, и одновременно понимая, что она этого не сделает. Он сделал шаг в сторону школы и остановился. Стукнул кулаком о выкрашенную синей краской стойку турника.

- А тебя-то кто вечно за язык тянет?! – обернулся он к Котёнку. – Ты же сам, сам постоянно к ней цепляешься, а то я не вижу! Зачем, объясни?

Котёнок надулся и обижено завозился наверху.

- Низачем, но и не просто так, – пробурчал он, пряча глаза, – ты вот говоришь: «Я же вижу!» А я, может быть, тоже кое-что вижу!

- И что же ты такого видишь?! – Лёньку захлестнула злость – настоящая! И ещё он никак не мог решить, что же делать: на самом деле бежать за Ликой или ждать. Но ждать-то чего?!

- А то… – Котёнок отвернулся и произнёс совсем тихо, так что Лён едва расслышал, – то, что раньше мы никогда не ссорились и всегда были вместе…

И злость Лёна растаяла, как по волшебству. Всё ведь было на месте: и их школьный двор, и тёплый летний ветер, и белые облака в вышине, и друзья, с которыми так много всего пережито. Ласковый, хоть временами и царапучий Котёнок… так похожий на него, а всё же не такой – Димка… Алиса… А – Лика? Что же Лика?

- Эх ты, котяра, гроза мышей… – Лён подошёл к лестнице и протянул руки. Мгновение ребята смотрели друг на друга. Потом Сашка, просияв, оттолкнулся и спрыгнул Лёньке в объятия – точно как котёнок, очень уж лёгким он был для своих тринадцати лет, но Лён всё равно попятился.

- Лён, если бы ты только знал! – выкрикнул Сашка.

- Я знаю… знаю я всё, Саш… – Лён поставил мальчишку на землю.

- И всё равно, ребята, это глупо, – сказала Алиса, и все посмотрели на неё. Девочка сорвала тонкий султанчик подорожника и задумчиво покусывала его. – Знаете, я тоже знаю… и всех понимаю. И Лику, между прочим, тоже.

- Да понимаю я, что глупо! – Сашка отклеился от Лёна, – что я, совсем не соображаю, что ли? Свинья я ещё та. Лён, хочешь, я за ней сбегаю?

- Только попробуй! – Лён показал ему кулак. – Значит, в девять, решили. До вечера, ну или созвонимся. А я всё же побежал…

- Беги, – кивнула Алиса, – это как раз, по-моему, правильно. Только… – в глазах девочки блеснули лукавые искорки.

- Только что? – уже сделавший шаг в сторону школы Лён остановился.

- Пашка предлагал в футбол сыграть, – досказала Алиса, – команда юных биологов против объединённых наших, дворовых. В два на стадионе, на малой площадке. Ты придёшь, или отклоним вызов?

- Неизвестно ведь, что случится вечером! – добавил Димка. – А так – у нас ещё целый день. Наш день! Понимаешь?

- Понимаю! – тут уже Лён не смог сдержать улыбки, – никаких отклонений вызовов. В два я буду.

- Возьми тогда свой мяч, у тебя он счастливый! – крикнул ему вслед Котёнок, но Лён услышал его уже на бегу. Он обогнул школу, свернул, чтобы срезать дорогу, на тропинку через сад, выскочил на аллею и увидел медленно идущую Лику. Девочка была уже в самом конце аллеи.

- Лика! Подожди меня! – он бежал по аллее, над головой понимающе шумели тополя, а Лика всё не останавливалась, всё так же медленно шла, по привычке сунув руки в карманы джинсов.

- Лик, ну ты что? – Лён догнал её почти на выходе из аллеи и растерянно остановился рядом. На глазах у Лики, всегда такой серьёзной и ироничной, блестели слёзы. Она отвернулась.

- Ничего. Всё прекрасно. Разве не видишь. – сказала она глухо, в нос, и под конец фразы совершенно ясно всхлипнула. – А ты что прибежал? Остался бы с верными друзьями. По лестницам лазить, мир спасать обязательно втайне от взрослых… Что ж ты не остался?

- Лика! – он схватил её за плечи и развернул к себе.

- Лика, Лика… Я уже пятнадцать лет Лика… – она прятала глаза, потом подняла голову, и две слезинки проложили по её щекам прозрачные дорожки. – Я веду себя глупо, да, Лёнька? Как в глупых книжках, из-за ерунды… И почему я так, совсем не понимаю… и главное, из-за чего бы было…

Ветер наполнил листву высоко у них над головами весёлым шумом, как будто каждый тополь торопился рассказать известную ему историю про каких-то других мальчишку и девчонку: как они дружили, как ссорились и мирились, как мечтали, как просто шли по аллее, держась за руки. Но история Лики и Лёньки только начиналась, и тополя ещё не знали её до конца, и пока летний ветер сушил слезинки на Ликиных щеках, и играющий среди шумящих листьев солнечный зайчик подмигивал стоящим у входа в старую школьную аллею мальчишке и девчонке.

***********************************************************************************

Всю неделю Алексей крутился, как белка в колесе. Заказы, переговоры, рекламации (к его поставщикам, не к нему, к счастью – металлобазы систематически пытались обмануть с металлом), налоговая проверка со всеми вытекающими и уже привычными последствиями, командировка в Москву. Тендер, за составлением документации к которому просидели до первых петухов. Сутки были заполнены под завязку, и казалось, что дни летят мгновенно, а, если обернуться назад, неделя была просто безразмерной. Но вот, наконец, пришла пятница, и вечером Алексей, сделав последние записи, запер кабинет и вышел в цех.

Завод давно уже работал в две смены, и они с замом уже подумывали, не ввести ли третью. В углу на весь цех оглушающее гремел «грохот», в котором готовились к гальванике детали. Алексей постоял за спиной молодого, недавно сдавшего на разряд токаря – это тоже было его нововведение: в то время как конкуренты выискивали стариков с высокими разрядами или привозили из-за границы рабочих – с уже закрытых старых советских оборонных или авиационных заводов в Средней Азии, но не уставали сокрушаться, что высококвалифицированных рабочих днём с огнём не сыщешь, он готовил молодых рабочих сам, на своём производстве. Оказалось, что найти парней, желающих научиться работать за станками, не так уж и сложно, и вовсе не вся молодёжь тянется быть менеджерами и программистами. Другое дело, тут же подумал он, что и толковых менеджеров найти довольно сложно.

Свиваясь в короткие цилиндрики, раскалённая стальная стружка красивого сине-фиолетового цвета стекала с резца; один за другим эти завитки срывались и падали в поддон. Тёзка Алексея, молодой токарь заметил директора за спиной, но не показал вида. Лихо отщёлкнул привод подачи, отогнал каретку назад, выдвинул резец вперёд для нового прохода. Выстроенные в ряд на столе у станка готовые детали ярко светились под лампой. Алексей пошёл дальше, мимо рассыпающих мелкие блёстки фрезерных станков, лязгающей гильотины, неторопливо и методично врезающейся в толстую болванку старой советской пилы – всё никак не выкроить было денег на новое оборудование, да она и прекрасно справлялась. На недавно открытом участке металлоконструкций слепяще искрила электросварка.

Завод дышал, как огромный сложный организм. Ну, не такой уж огромный – превратить это опытное производство в большой производственный холдинг Алексею ещё предстояло, и это первый завод был только началом. Пахло раскалённым металлом, маслом, сваркой – привычным запахом завода, который не с чем не спутаешь.

- Сергей, я прихвачу два дня, приеду во вторник, – сказал он подошедшему заму, – на телефоне, если понадоблюсь, я буду. Все смены расписаны, график согласован и прочее, и прочее. Будут срочные заказы за живые деньги, обязательно бери, ставь в первую очередь…

Сегодня он провёл последнее совещание, расписал дела от и до на ближайшие несколько дней и почувствовал, что наконец-то в делах образовался вакуум. Не совсем – настоящего вакуума не было никогда, всегда оставалась масса несрочных дел, и запусти их – они тут же превратятся в срочные и неотложные, но сейчас и вправду можно было подождать несколько дней.

Он вышел на крыльцо. Вечный балтийский ветер гнул тонкие ветки молодой берёзы и гнал на восток лёгкие облака. Ласточки закладывали виражи высоко над крышами домов. Заводской шум был здесь почти не слышен.

Как-то так сложилось, что вот уже два года подряд они ездили в маленькое путешествие почти на границу с Эстонией, в Изборск – на выходные, и ещё захватывали пятницу и понедельник. Они выезжали из деревеньки, в которой был старенький домик родителей Наташи с большим участком и садом, рано утром, по пути гуляли по Пушкинским горам и, если позволяла погода, а она пока что оба раза позволяла, купались в вырытом по приказу мудрого Ганнибала пруде в Петровском, а потом ехали, останавливаясь в красивых местах – то на берегу речки или озера, то в сосновом бору – до Изборска, где в первые выходные августа проходил уже много лет подряд фестиваль Средневековья. Он набрал номер.

- Привет! – он улыбнулся, услышав в трубке радостный дочкин голос. Не дав ему и слова сказать, девятилетняя Маша засыпала его тысячами рассказов из деревенской жизни: как она взяла на воспитание цыплят, как у соседей забрался в курятник хорёк, а на цыплят пытался напасть ястреб, но его прогнала Бася, как она каталась на тракторе, как из леса вышли кабаны и подрыли у соседей несколько кустов картошки…

- Ласточка, приеду и всё расскажешь, – наконец решился он прервать дочку, – а где там мама?

- А ты приедешь уже завтра, да?

- Уже ночью приеду. Ты проснёшься, а я уже дома.

- Нет, я когда ты приедешь, проснусь!

- Ну да, а потом ты мне, как всегда, не дашь утром поспать.

- Почему? Я дам, я очень буду тихо… вот тебе мама. Приезжай скорее!

**********************************************************************************

Жёлтенький чиж, смешно наклоняя головку и поблёскивая бусинкой глаза, разглядывал группкой стоявших среди давно превратившегося в смешанный лес парка. Бронзовые лучи склонившегося к закату солнца красили верхушки тесно растущих сосен, лип и осин. Пахло хвоей. Мошкара танцевала облачком у ствола огромной, в три обхвата, замшелой сосны.

- Ну и долго нам ждать? – спросил наконец Котёнок. Тяжёлый рюкзак, оттягивающий ему плечи, он снял и плюхнул на траву. В рюкзаке что-то забренчало.

Они стояли здесь уже больше пяти минут, напряжённо оглядываясь в надежде увидеть открытый портал – обыкновенную лесную дорожку, способную перенести их в другой мир. Все пришли в удобных тетратканевых комбинезонах, кроме вечно выделяющейся Лики – девочка была в джинсах, такой же курточке и в своей любимой «ковбойской» шляпе под замшу, которую часто надевала, когда они с Лёном выбирались за город. Вещей с собой у неё совсем не было, словно она заранее знала, что ничего у них не выйдет. У Лёна с собой была спортивная сумка, в который лежал, кроме всего прочего, папин станнер, Димка и Алиса тоже взяли с собой рюкзаки, но самый большой был у Котёнка.

- Не получается… – разочарованно сказал Лён, – вот же не везёт…

- А обычно сколько приходилось ждать? – спросила Алиса.

- Да пару минут, не больше.

- А если просто?.. – Котёнок присел, раздвинул ветки и, пригнувшись, шмыгнул в заросли. С минуту там слышался хруст валежника, и кусты качались всё дальше, а потом раздался недовольный Сашкин голос:

- Тут настоящий бурелом, и крапива выше головы… ай! Кусается!

- Не должно быть там, в портале, никакого бурелома, всегда была совершенно чистая тропинка, – сердито сказал Лён, – Сашка, вылезай!

- Тогда пойдём, что здесь стоять? – предложила Алиса.

К выходу из парка они шли молча, только приотставшие Котёнок и Димка о чём-то шептались.

- Значит, мир Андрея для нас закрыт, и мы можем только ждать. – подытожила Алиса, когда все сели на скамейку у парковой ограды. – Я, вот честно, совершенно не представляю, что делать.

- Помните, – начал Димка, – когда на Город надвигалась беда, разное случалось… то одно, то другое. Аварии, несчастные случаи… Сейчас ничего такого нет.

- Так нам что, ждать, когда они начнутся? – усмехнулся Лён.

- Нам, наверно, мог бы подсказать Владислав Всеволодович… – задумчиво произнёс Котёнок. – Но тогда мы встретили его случайно.

- Да и Заброшенный Сектор с тех пор изменился, где же его искать теперь?

- А кто такой Владислав Всеволодович? – спросила Лика.

- Именно он нас назвал Хранителями… долго рассказывать. Мы заблудились в Заброшенном Секторе после того, как Алису, Лёна и Димку похитили слуги Князя Ночи, а Наблюдатель нас от них спас… только для того, чтобы столкнуть нас с Князем. Тогда нам подсказал путь именно Владислав Всеволодович, – объяснил Котёнок, – он как волшебник из сказки, понимаешь…

- Как романтично… – пожала плечами Лика, но не стала продолжать. Замолчал и Котёнок.

- Хорошо, хоть нет Наблюдателей, – сказал Димка.

- Вот только нам их до полного счастья и не хватало.

- С Туманными Всадниками в придачу!

- Бойцы вспоминают минувшие дни! – вдруг язвительно сказала Лика и тут же добавила, – Мы можем пройти вдвоём с Лёнькой. Проверить стоит – вдруг получится.

- Настолько серьёзное дело лучше делать всем вместе, – покачал головой Лён.

- Конечно, вместе! – Котёнок обернулся за поддержкой к остальным, – правда, Дим? Ничего бы мы не сделали тогда поодиночке, нас бы одни Туманные Всадники растоптали! Мы просто придём сюда завтра вечером и попробуем ещё разок…

Алиса молчала, задумчиво глядя куда-то в сторону.

- Лёнька, вот скажи мне, – вспыхнула вдруг Лика, – и вы все, Хранители, тоже! Для вас что важнее – разобраться с тем, что случилось с Андреем, с его миром, найти твою пропавшую монету, раз уж она так важна, или – просто делать всё вместе? А не получается вместе! Вот – не получается! И что? Будете сидеть и ждать? И даже не пытаться сделать по-другому? Смотрите! – она показала рукой на залитые закатным огнём вершины тополей, – мы ещё успеваем!

Мальчишки молчали, переглядываясь. Ей никто не ответил.

- Когда два года назад беда случилась с нашим миром, – раздался голос Алисы, – вспомните, ребята – мы и не дошли до цели все. Сначала ты, Димка, потом Лён… До сих пор помню, как было холодно и страшно, когда это случилось со мной. Ведь дошёл-то только один Андрей. А он не остановился, он всё равно шёл вперёд…

Лён молча встал и протянул Лике руку. Маленькая тучка заслонила свет, и тень скользнула по верхушкам деревьев. Ребята подняли головы. Вал тёмно-фиолетовых облаков – нет, совсем не страшных, в другое время им бы порадовались, ожидая весёлую грозу – медленно накатывался на Город. Сейчас солнце закрыла лишь одна передовая тучка, и её край уже горел огнём, готовый выпустить на свободу яркие лучи; но надвигающиеся тучи были сплошными и плотными, обещая пасмурный вечер. Конечно, ничего такого в пасмурных летних вечерах нет, у таких вечеров есть даже своя поэзия, но сейчас все почувствовали – стоит облакам закрыть солнце, и тогда уж сегодня портал не откроется точно. И только ли сегодня… Может быть, это всё ребята просто нафантазировали, но в тот миг почувствовали – да, всё это так и будет.

- Мы быстро добежим и посмотрим, – сказал Лён.

- Если у вас что-то получится, то может пригодиться! – Котёнок торопливо вскочил, протянул ему свой рюкзак, – там увидишь…

Лучи брызнули из-за тучки, игриво рассыпались веером, и день вокруг засиял.

- Мы будем здесь. – быстро сказала Алиса. – Попытайтесь. Лика, Лён, мы вас ждём!

И они бегом бросились по дорожке. Наброшенный на одно плечо рюкзак Котёнка больно бил под лопатку каким-то тупым выступом – и когда же он научится нормально рюкзак укладывать? Интересно, что же он туда насовал? Залитое розовым вечерним светом небо искрилось сквозь полог ветвей над головой. Ребята выскочили на развилку, откуда от широкой парковой дорожки под прямым углом отходила тропинка к старой аллее, через минуту отчаянного бега оказались в знакомом тупичке и остановились, задыхаясь и переглядываясь.

- Успели! – выдохнула Лика.

- Да! – Лён повернулся кругом, надеясь увидеть заветную тропинку среди сплошной стены кустарника. Ему даже показалось, что за густым плетением ежевики, увешенной тёмно-лиловыми крупными ягодами, виднеется узенькая стёжка, но шагнув вперёд, он понял, что ошибся – почти сразу там тоже начинались непролазные заросли.

- Наверно, надо закрыть глаза… досчитать до десяти… – начала Лика.

- Ага, сказать: «Сим-Сим, откройся!», – буркнул Лён.

- Как хочешь…

- Они помолчали. Вокруг шумел вечерний лес с лежащим на вершинах деревьев глубоким темнеющим небом. Что-то звонко прошелестели осины, в стороне спешил выстукать свою морзянку дятел. Пятна солнечного света, лежащие на дорожке, на замшелых стволах, вдруг исчезли, и ребята поняли, что тучи закрыли солнце.

- На сегодня всё кончилось, – проговорила девочка с сожалением, – кажется, и правда ничего не вышло.

- Вообще-то я не думаю, что открытие портала на самом деле связано с солнцем… хотя… – задумчиво произнёс Лён, – с порталами всё может быть связано…

Лика не ответила. Она подошла к кусту ежевики и начала рвать ягоды. Набрав полную пригоршню, протянула ладонь Лёну:

- Будешь? Представляешь, сладкая, как тутовник. Странно, вроде и место не солнечное… – и, поймав вопросительный взгляд друга, пояснила, – мне бабушка объясняла, что если ежевика растёт на солнечном бугре, то она сладкая, а если в тени, то…

- Горькая?

- С чего горькая-то? Ты что, ежевики ни разу не пробовал? Кислая! Но варенье из неё всё равно моё любимое…

- Ну, земляничное-то варенье лучше, – Лён взял с её ладошки глянцевую крупную ягоду.

- Ну, земляничное – да! Ты бери ещё, чего ты одну…

Лён ещё раз оглянулся. Нет, ничего похожего на проход не было. Он запрокинул голову. Небо над головой почему-то было тёмно-серым, ватным. Как по команде, оборвал своё перестук дятел. Очень быстро темнело.

- Правда сладкая, – Лён вздохнул, – пойдём?

- Не расстраивайся, – Лика тронула его за плечо, – увидишь, всё получится. Не сегодня, так завтра.

Погружённые в свои мысли они пошли по дорожке.

- Наверно, я что-то сделал не так, – через минуту произнёс Лён, не глядя на Лику.

- Да всё ты делал так, – отозвалась девочка, – и что монетку свою потерял – с кем не бывает? А точно так уж она важна, эта монетка?

- Не знаю. Тогда, два года назад, когда мы справились, Андрей в поединке победил Князя Ночи и разрушил все планы Наблюдателей, и мы снова были вместе, мы хотели оставить все монетки ему. На память. А он не согласился. И знаешь… – Лён вдруг остановился. – Мы что, заблудились?

Аллейка так и не вышла на привычную парковую дорожку. Вместо неё перед ними тянулась петляющая между стволами деревьев узкая, кое-где заросшая повиликой тропка. Лес вокруг настороженно притих. Корявая ветка бересклета зацепила девочку за плечо.

- Мы здесь не бежали! – Лика остановилась, – но я не заметила, чтобы мы с тобой перешли дорожку, которая к выходу ведёт…

- Мы и не переходили. Совершенно точно.

Они посмотрели назад. Такая же узкая полузаросшая тропинка терялась среди деревьев. Не сговариваясь, они быстро зашагали обратно, но странное дело: ведь по старой аллейке они обычно и ста метров не проходили, а сейчас пробежали гораздо больше, а знакомого тупичка всё не было. Темнеющий лес стоял кругом. Ребята остановились и прислушались. Где-то в вершинах зашумел ветер и снова всё стихло. Всё то же серое небо виднелось в разрывах листвы.

- Мы заблудись, что ли? Вот глупость-то какая… – протянула Лика. Лён снял с плеча рюкзак.

- На самом деле не нужно усложнять! – Лика уверенно набрала номер на наручном стереофоне и растерянно подняла на мальчишку глаза, – тут связи нет, представь… Как такое может быть? Мы же среди города? Или…

- Или. – кивнул Лён. – Портал открылся. Но только вот куда он открылся… И я думаю, что нам нужно идти вперёд.

- Пошли. – кивнула Лика.

Тропинка становилась всё уже. Рядом идти стало невозможно, и Лён пошёл вперёд. Ему то и дело приходилось придерживать рукой нависающие над дорожкой ветки, пару раз они перелезали через упавшие деревья, а лес кругом по-прежнему оставался густым, и ни малейшего просвета не было в сплошном частоколе окружающих их деревьев. Странно было то, что лес был почти безмолвным. Ветра не было, не пели птицы, не было звона мошкары. Только тоскливый скрип стволов друг о друга где-то в стороне да звук их шагов нарушали тишину.

- Это совсем не похоже на тот парк, – нарушила молчание Лика.

- Я, правда, не весь его видел, но тоже думаю, что не похоже, – отозвался Лён. – На дерево залезть, что ли? Чтобы осмотреться?

Но огромные толстые стволы деревьев вокруг были совершенно лишены низовых веток, до которых можно было допрыгнуть, и приходилось идти и идти вперёд. Темнело всё быстрее.

- Нам что, ночевать тут придётся? – спросила Лика. И тут оба они услышали, как впереди будто пронеслась скоростная машина. Не так уж далеко. Это даже не был звук мотора, скорее шелест шин по скоростной трассе. Они ускорили шаг и лес будто стал реже. А потом тропинка резко повернула вправо, и ребята поняли, что за густой лесополосой по левую руку от них дорога. Ещё одна машина, обтекаемая и приземистая, сверкнув на мгновение далеко выброшенным на трассу пучком света от фар, молнией промчалась мимо.

Но к их разочарованию оказалось, что выйти на дорогу совершенно невозможно. Такое бывает: в совершенно обычном лесу, не в каких-то там джунглях, вдруг встречаются совершенно непроходимые заросли, где деревья и кусты переплетаются в густую упругую стену, через которую без топора не проберёшься, да и с топором проблематично. Лён попытался пролезть в одном месте, в другом – всё было бесполезно, только исцарапался, нарвавшись в темноте на куст дикого шиповника.

- Ты глаз себе выбьешь, Лёнька! – Лика вынула из кармана фонарик, посветила ему в лицо, разглядывая длинную глубокую царапину на скуле, – пошли-ка лучше по тропинке. Не просто же так её протоптали.

Но не успели ребята сделать и десяти шагов, как странный звук заставил их остановиться. Он возник на грани слышимости, быстро превратившись в странный, сверлящий свист, совершенно не напоминающий ни гул самолётов из мира Андрея, ни на шелест городских флипов, ни на рокот вертолётов. Звук быстро приближался, но шёл не с темнеющего за деревьями странного шоссе, а из глубины леса.

- Это… что такое? – Лика замерла на месте. Что-то заставило её погасить фонарик. Лён, сам не зная зачем это делает, вынул станнер из сумки и снял с предохранителя. Тяжёлая рукоятка оружия в руке странным образом успокоила. Звук стал звенящим.

В тот же миг над головой у них, почти касаясь вершин деревьев, пронёсся маленький и плоский, похожий на вытянутую каплю аппарат, мелькнув красными сигнальными огнями. Его свист стремительно стихал. Через полминуты полная тишина снова воцарилась кругом.

- Это не флаер и не флип, – прошептала Лика. Фонарик она так и не решилась включить.

Не отвечая, Лён быстро пошёл вперёд, сжимая в руке станнер. Девочка оказалась права: густая лесополоса становилась всё уже, и скоро они оказались на опушке леса.

Перед ними распахнулась широкая равнина. Небо было окутано густыми облаками, и то ли закат, то ли рассвет мутным серым просветом лежал на горизонте. Далеко-далеко в степи пролегала гряда высоких холмов – почему-то их склоны были словно залиты красноватым заревом, и из-за этого холмы напоминали какие-то зловещие декорации. Чёрный силуэт высокой башни, чуть сужающейся кверху, выделялся на их фоне. Но всё это было очень далеко, а вот дорога была рядом. Ветра не было, и макушки высокой травы неподвижно застыли. Цепочка редких фонарей тянулась вдоль дороги где-то в километре леса, потом снова обрывалась. Широкая полоса шоссе, прямая, как стрела, лежала среди сонной степи совершенно чёрной лентой.

Взмах клинка и полночи пируэт –
Это сказочных реалий портрет.
Замерли в тиши стрелы дня,
Замер бег времён для меня.

Очень странная закваска в душе –
Лета дымка на танцполе манжет,
Поцелуй ракит с забвеньем пруда,
Ставни вырезанные изо льда –

В точке держит, где скрещенье миров.
“В путь бы!” – “Рано…” – вздох высоких ветров.
Светофоры желтолуньем горят –
Ожиданьем. Это яд… Это яд…

8. 09. 11.

СНЫ О СКАЗКАХ.

Заволакивает дрёма сознанье,
И сквозь мрак запутанных дум
Прорастают нити признаний
И тепло поцелуя во рту.

“Формулы на стенах пещеры?” –
“Не пещера то – звездолёт.
Проучив пиратов, теперь он
Неотложный проходит ремонт…”.
“Что – гроза?” – “Почему ты решила?” –
“Пахнет зеленью после дождя…”.

Ночь безмолвно пространство укрыла,
Флюгера ветерком теребя.
Лунный свет распугал суеверий
Тьму, срываясь потоками с крыш.

“А гроза что ж?” – “Так пахли деревья
В твоём детстве, мой милый малыш!”

27. 10 2011.

СОН О КОРАБЛЯХ И КРЫШАХ.

Мне в первый раз приснились корабли –
По-настоящему. Ты веришь ли? Ты знаешь?
Воды не ведая, не помня и земли,
Бесшумно плыли в вышине они бескрайней,
Навстречу моим окнам путь держа,
Упругих белых парусов вздымая крылья.
Домов соседних крыши, как причал,
Служили невесомости всесилью.
И пасмурен был день, но торжество
Счастливых вестников приоткрывало тайны
О свете солнц не в небе. Сей раствор
Лучистой свежести – лишь душу заполняет,
Чтоб отражаться в солнцах душ иных.
Вольготно ж было отдыхать на тёплых крышах,
Встречать флотилию, как стаю птиц больших,
И волшебство предчувствиями слышать…

21. 08. 2011.

НА ПАЛУБЕ

Остро пахнет земляникой фей-хоа.
Ночь – и палуба уходит из-под ног
Не от качки, не от крепкого вина,
Что никто из нас попробовать не смог.

Тают в сумраке портовые огни –
Их заменит глаз твоих пожар.
На рубашке блёсток пыль. – “Смахни!” –
И улыбка вечных сладких чар.

В шуме моря канет нежность слов,
И в кудрях запутавшийся бриз
Просится к губам тех, для кого
Правда сердца – путь, судьба, девиз.

27. 10. 2011.

КЛАД

Законы всех миров безвластны,
Когда, выпаривая страх,
Печать запретного соблазна
Чуть дышит на твоих губах.

Огня полёт в беззвучье крика
Подхватит вечных бурь певец;
Я – город вечный там воздвигну,
Где пролегла тропа сердец.

И всемогущество не тайна,
Где, две в одну сливая тень,
Смущает вмиг теплом дыханий
Разгул мороза на окне.

28. 09. 2011.

ПЕСНЯ ВОЛЬНОГО ХУДОЖНИКА

Попкорна слов всех не понять –
Яснее взгляд без укоризны.
Всего лишь сон… но вот опять
Меня заякорил на жизни.
Иду, плыву, лечу – я след
Ищу везде тепло-искристый.
Мне мастерская – белый свет,
Резец – мои душа и мысли.
Там, где-то, пишут текст ролей,
Разучивают партитуры.
… Живут, поют во мне, вовне
Мои бытийные скульптуры.
Я верю, что не просто так
Добро под парусом на свете –
Сильнее. Что не тот бедняк,
Кто не объелся на фуршете,
Не тот селянин, кто в краю
Лугов, лесов и пашен вырос.
Закон у сердца: “Отдаю,
Чтоб восходить на вёсен клирос”.

5. 10. 2011.

ОСЕННЕЕ

В глаза ты смотришь Князю Тьмы,
И лёгкий шарф едва трепещет
В такт листьям, шалым и хмельным.
А над зарёю – всполох вещий:
“Возможно ль жизнь не потерять –
И дирижировать мирами,
Развёртку мыслей, словно гладь
Озёрную, цедить губами?”
Была щедра в те дни судьба
На ярко-дивные картины,
Во сне и наяву представ
Улыбкой трепетной ундины,
Торнадо мощью, ликом дня,
Фантасмагорией ночною –
Вот где сокровищ для меня
Не счесть. Ты полыхаешь зноем
В непротивлении ветрам,
Зовущим листья в даль былую.
Оставив реверанс годам,
Теперь – вперёд. В мечту иную…

6. 10. 2011.

* * *

А мне сегодня снилась – высота
В кружении надгорного полёта
И, светом солнечным пропитанная всласть,
Бескрайность дышащего тайной небосвода.
И сделались далёкими, как сон,
Крутые склоны горного ущелья.
Вобрал в себя ту сказку горизонт,
Где двое – на верёвочных качелях
Стояли и по стрелке часовой
Кружились в небе медленно и плавно,
Всё выше поднимаясь за мечтой,
Едва рождённой, но, как Время, давней…

2. 09. 2011.