1.

Кристаллик льда на подоконнике сверкнул,

Рассыпав разноцветный веер света.

Здесь – царство строгих холодов и вьюг,

И нас опять ждут поздние рассветы.

Но – снова за далёкий поворот!

Дыханье жгут морозные оковы…

Сон, прорастая в явь, за окнами мелькнёт.

Клубок тепла – запасом прочности. И снова…

24. 01. 2012.

2.

… И снова – сквозь ночь, в рой слепящих огней

Дорога стремит перекаты.

Обочин кайма в хороводе ветвей

Дерев обнажённых распята.

Быть может, усталых охотников след

Лыжнёй расчертил нежность снега,

Иль колея это та, что чрез век

Заставит гадать человека

На новом витке – о соседних мирах,

Законах и пульсе Вселенной.
… А здесь пока – льдинки в фонарных лучах

Уснули соцветьем сирени…

18. 01. 2012.

3.

У парапета – плеск волн и усталость

Всех жизней, ушедших закатам вослед.

А на воде чёрный бархатный парус

Уснул, искушеньем покоя одет.

Я вижу и знаю: соседство извечно.

Но кто будет ждать на другом берегу?

А море качает шлейф чаек беспечных,

Легенды старинные пряча в свой гул.

19. 01. 2012.

4.

Мне снится странный город новый -

Он тих и светел, как покой,

Что Мастер заслужил, терновый

Путь позади оставив свой.
Лепечущей, многобурливой

Листвы застыл зёленый воск.

Черёд бок о бок, молчаливых,

Прогулок в стане первых звёзд.
Успокоительной прохладой

Исполнен вечер перед тем,

Как буйство мрака и каскады

Огней откроют праздник всем.

законч. 22. 01. 2012.

5.

Я на смертельной финишной прямой

(Когда уже – хоть в ад, да поскорее)

Творю из ничего страну, где зной

Всевластной негой в теле пламенеет;
Где царствует и мечется душа

Лишь в неразрывном торжестве врастанья

В свой дикий храм стихий. Его держась,

Приоткрывает дверь в себя – и тайну.
Там, в огненном томленье растворясь,

Всё дышат зори и поют светила,

И Ты, Любовь, собою же клянясь,

Распахиваешь Вечности горнило!

30. 12. 2011. 

Предвечерний свет ясного заката, пробежавшись по изогнутым улицам старинного города, обнаружил большинство горожан предпочитающими уют жилищ затихающему гулу проспектов и площадей. Однако не все избрали для себя предпочтения большинства, и редкие прохожие неторопливо прогуливались, созерцая, как сворачивают переносные прилавки с товаром уличные торговцы, а голуби, суетясь, перелетают шумными стайками от просыпавшегося из мешка пшена к накрошенной доброй старушкой булке.
Среди избегнувших спешки оказалась одна пара, замешкавшись перед которой обормотистого вида мальчонка – продавец газет и журналов – никак не мог решить, предложить ли покупателям свежий номер журнала «Супругам на заметку!» или ограничиться новыми энциклопедическими поступлениями из серии «Родителям о детях». Потому что определить с ходу, кто перед ним – супружеская чета или же люди, находящиеся в неопределённого характера родственных отношениях – мальчонке было трудновато. Высокий, крупный и немного сутуловатый мужчина средних лет, оглядев мальчонку, усмехнулся и купил у него небольшой глянцевый буклетик, в котором рассказывалось о цветочной символике и подборе букетов на разные случаи жизни. Буклетик он отдал шедшей рядом девушке, а мальчонке сдвинул набекрень бесформенную кепку и подмигнул, чуть улыбнувшись. Ветер доносил из белоснежного кубика недавно отстроенной кондитерской восхитительные сладкие ароматы, и мальчонка, оставив размышления о роде отношений, могущих связывать не совсем обычную пару, отправился перекусить.

- Гиацинт… – углубившись в свои мысли и листая на ходу буклетик, проговорила девушка. – Я давно читала о гиацинтах, но не видела их. Само это слово будто излучает тонкое, изысканное, волшебное свечение. Похоже на изогнутую шею хрустального лебедя, если того нарисовать красками северного сияния. А теперь выясняется, что гиацинты похожи на разноцветный пломбир для детей.
- Это издалека, – ответил мужчина. – А вблизи соцветия очень изящны. Да и пломбир – тоже неплохо.
Девушка тихонько засмеялась. Они вышли на небольшую площадку перед галантерейным магазином. Здесь улица закруглялась, и не было вовсе никого. Золотистый неяркий, но концентрированный свет свернулся на асфальте гигантским полумесяцем. В воздухе как будто послышался плеск дальнего ручья. Люди прислушались.
- Это листья, – сказала девушка. Оба посмотрели в прогал между краем витрины и стеной соседнего жилого дома. Там раскидистые мощные клёны переговаривались о чём-то своём над махонькой коробочкой скрывавшегося под ними детского сада.
- Ты снова уедешь? – скорее заключила, чем спросила девушка с оттенком давно и прочно угнездившейся в душе печали.
Он обнял её, крепко и нежно.
- Ты же знаешь. Иначе нельзя. Иначе мне тебя не сберечь, кроме как на расстоянии… Но так будет не всегда.
- Разве могут быть счастливы присвоившие себе право лишать счастья других? Разве могут они не понимать этого? Как и того, что в мире всё всегда возвращается – и бумерангом, и на круги своя…
Он ничего не ответил, только сильнее прижал её к себе, обхватив невысокую фигурку, склоняясь над ней и оттого сутулясь ещё больше.
- А ведь ты говорил, что любовь побеждает всегда, – прошептала она, уткнувшись ему в грудь и стараясь не выдать близких слёз.
- Да, – он гладил её волосы. – Понимаешь… Любовь и лежит в основе всего. Она просто есть. Как воздух, земля, вода. Но у всего свои проявления. И, – он оживился; взяв девушку за плечи, принялся втолковывать ей, загоревшись идеей, – все эти беды и несчастья можно представить в виде сущностей, которые тоже хотят любить. Но они ещё… как тут получше выразиться… когда кто-то чего-то ещё не способен понять…
- Недоэволюционировали?
- Да! Образно говоря, природа их такова, что своё желание любви и внимание к её объекту всё плохое выражает такими вот способами. А когда научается чему-то хорошему, превращается в добро.
Она задумчиво поцеловала его.
- Я читала… Когда двое охвачены единосущностью Любви, они как бы умирают, отрешаясь каждый от своего «я» в отдельности, чтобы возродиться в новом качестве – уже не порознь, а в слиянии всякого рода. Тогда они теряют имена, потому что превосходят их.
- Был бы интересен обычай давать людям по факту взаимной любви другие имена, – улыбнулся он. – Получалось бы этакое духовно-светское крещение. Или могли бы обмениваться именами, как кольцами, только не всегда, а при необходимости и когда условия позволяют.
- Ну да… «Мы спина к спине у мачты, против тысячи вдвоём…», – девушка тоже улыбнулась. – Кто из нас больший ребёнок, даже не знаю.

Помедлив, они продолжили путешествие в пространстве тихого предзакатного сияния. Вдали ударили в колокола, и почудилось, что в наплывающем перезвоне разлилось не то сказание старинное, не то песнопение, где возвращающимися тягучими перекатами звучала одна и та же строчка: «Отдаю имя своё…».

3. 01. 2012.

Взмах клинка и полночи пируэт –
Это сказочных реалий портрет.
Замерли в тиши стрелы дня,
Замер бег времён для меня.

Очень странная закваска в душе –
Лета дымка на танцполе манжет,
Поцелуй ракит с забвеньем пруда,
Ставни вырезанные изо льда –

В точке держит, где скрещенье миров.
“В путь бы!” – “Рано…” – вздох высоких ветров.
Светофоры желтолуньем горят –
Ожиданьем. Это яд… Это яд…

8. 09. 11.

СНЫ О СКАЗКАХ.

Заволакивает дрёма сознанье,
И сквозь мрак запутанных дум
Прорастают нити признаний
И тепло поцелуя во рту.

“Формулы на стенах пещеры?” –
“Не пещера то – звездолёт.
Проучив пиратов, теперь он
Неотложный проходит ремонт…”.
“Что – гроза?” – “Почему ты решила?” –
“Пахнет зеленью после дождя…”.

Ночь безмолвно пространство укрыла,
Флюгера ветерком теребя.
Лунный свет распугал суеверий
Тьму, срываясь потоками с крыш.

“А гроза что ж?” – “Так пахли деревья
В твоём детстве, мой милый малыш!”

27. 10 2011.

СОН О КОРАБЛЯХ И КРЫШАХ.

Мне в первый раз приснились корабли –
По-настоящему. Ты веришь ли? Ты знаешь?
Воды не ведая, не помня и земли,
Бесшумно плыли в вышине они бескрайней,
Навстречу моим окнам путь держа,
Упругих белых парусов вздымая крылья.
Домов соседних крыши, как причал,
Служили невесомости всесилью.
И пасмурен был день, но торжество
Счастливых вестников приоткрывало тайны
О свете солнц не в небе. Сей раствор
Лучистой свежести – лишь душу заполняет,
Чтоб отражаться в солнцах душ иных.
Вольготно ж было отдыхать на тёплых крышах,
Встречать флотилию, как стаю птиц больших,
И волшебство предчувствиями слышать…

21. 08. 2011.

НА ПАЛУБЕ

Остро пахнет земляникой фей-хоа.
Ночь – и палуба уходит из-под ног
Не от качки, не от крепкого вина,
Что никто из нас попробовать не смог.

Тают в сумраке портовые огни –
Их заменит глаз твоих пожар.
На рубашке блёсток пыль. – “Смахни!” –
И улыбка вечных сладких чар.

В шуме моря канет нежность слов,
И в кудрях запутавшийся бриз
Просится к губам тех, для кого
Правда сердца – путь, судьба, девиз.

27. 10. 2011.

КЛАД

Законы всех миров безвластны,
Когда, выпаривая страх,
Печать запретного соблазна
Чуть дышит на твоих губах.

Огня полёт в беззвучье крика
Подхватит вечных бурь певец;
Я – город вечный там воздвигну,
Где пролегла тропа сердец.

И всемогущество не тайна,
Где, две в одну сливая тень,
Смущает вмиг теплом дыханий
Разгул мороза на окне.

28. 09. 2011.

ПЕСНЯ ВОЛЬНОГО ХУДОЖНИКА

Попкорна слов всех не понять –
Яснее взгляд без укоризны.
Всего лишь сон… но вот опять
Меня заякорил на жизни.
Иду, плыву, лечу – я след
Ищу везде тепло-искристый.
Мне мастерская – белый свет,
Резец – мои душа и мысли.
Там, где-то, пишут текст ролей,
Разучивают партитуры.
… Живут, поют во мне, вовне
Мои бытийные скульптуры.
Я верю, что не просто так
Добро под парусом на свете –
Сильнее. Что не тот бедняк,
Кто не объелся на фуршете,
Не тот селянин, кто в краю
Лугов, лесов и пашен вырос.
Закон у сердца: “Отдаю,
Чтоб восходить на вёсен клирос”.

5. 10. 2011.

ОСЕННЕЕ

В глаза ты смотришь Князю Тьмы,
И лёгкий шарф едва трепещет
В такт листьям, шалым и хмельным.
А над зарёю – всполох вещий:
“Возможно ль жизнь не потерять –
И дирижировать мирами,
Развёртку мыслей, словно гладь
Озёрную, цедить губами?”
Была щедра в те дни судьба
На ярко-дивные картины,
Во сне и наяву представ
Улыбкой трепетной ундины,
Торнадо мощью, ликом дня,
Фантасмагорией ночною –
Вот где сокровищ для меня
Не счесть. Ты полыхаешь зноем
В непротивлении ветрам,
Зовущим листья в даль былую.
Оставив реверанс годам,
Теперь – вперёд. В мечту иную…

6. 10. 2011.

* * *

А мне сегодня снилась – высота
В кружении надгорного полёта
И, светом солнечным пропитанная всласть,
Бескрайность дышащего тайной небосвода.
И сделались далёкими, как сон,
Крутые склоны горного ущелья.
Вобрал в себя ту сказку горизонт,
Где двое – на верёвочных качелях
Стояли и по стрелке часовой
Кружились в небе медленно и плавно,
Всё выше поднимаясь за мечтой,
Едва рождённой, но, как Время, давней…

2. 09. 2011.

Сон уплывал, будто незаметно схлопывались широкие прозрачные ворота портала в непознанное. И сквозь последние, уже бесцветные и немые вдохи «тамбура» перед пробуждением настойчиво пробивалось что-то, из-за чего продолжать спать было невозможно. Пошевелившись, Юма услышала, что этим чем-то было равномерное звучное постукивание, доносившееся откуда-то сверху. Открыв глаза и окончательно вернувшись в реальность, Юма поняла, что разбудили её птицы, стучавшие клювами по крыше. Издержки обитания на последнем этаже… Как и «духовка» в летнюю жару, и промерзание стен зимой вплоть до снеговых прорастаний между стенами и потолком. Впрочем, прелести жизни под небесами тоже были. Никакого топотания и вообще посторонних шумов над головой, что порождало необычайную лёгкость и свободу в мыслях. Вольно парить сознанию над вечностью, сливаясь со всеми галактическими просторами, когда живёшь на самом последнем этаже неважно сколькиэтажного дома. И в особенности если прочие дома стоят не совсем близко, а хотя бы метрах в семидесяти от твоего.
Размышления о космическом, вечном, непреходящем и экзистенциальном вновь были прерваны настойчивым стуком. И тут Юма подскочила: ведь сегодня последний день, когда нужно сдать в библиотеку все книги и переоформить читательский абонемент! Обычно она сдавала всю литературу сразу после экзаменов, но неделю назад пришлось уехать – побыть с маленьким ребёнком крёстной, у которой как раз отсутствовал из-за какого-то рабочего задания муж, а саму крёстную увезли в роддом: намечалось вторичное прибавление в семействе. А потом приехали все сразу: и крёстная с малышкой, и глава семейства, и бабушка с дедушкой. Юму отпустили, и она с успокоенной душой подалась на вокзал.

Лето расцветало. Небольшое белое здание станции ютилось возле огромной серой платформы, пахнущей нагретым асфальтом. Этот запах перемешивался с волнами жарко-медовой разнотравной хлыни, налетавшей со стороны, противоположной вокзальному строению. Внутри его оказалось чистенько, светло, пустынно и спокойно. Шесть касс и трое путешественников, кроме вошедшей Юмы. Девушка-оператор спокойно и благожелательно растолковала, что ближайший поезд, на котором Юма могла бы добраться домой прямиком, ожидается только в шесть вечера (на часах было одиннадцать утра), но по маршруту с пересадкой можно отправляться уже через сорок минут. И дала Юме два билета, напоминающие маленькие кассовые чеки. Один – до промежуточной станции Ореховка, другой – до конечной. Стоять в помещении было скучно и душновато, и Юма отправилась на перрон. Усевшись там на скамейку, она поразглядывала прилетевшую аккурат на указательный палец тёмную божью коровку с двумя яркими алыми точками на крыльях, поотвечала на вопросы редких путников о времени прибытия ближайших электричек и о времени вообще… Погладила подошедшую поздороваться большую лохматую собаку и понаблюдала за тщетными попытками подростка в зелёной майке и серых «бермудах» изобразить ниндзя путём совершения прыжка из вагона поезда на соседнюю платформу. Потом, задумавшись, чуть не прозевала свою электричку. Зато уже в вагоне старательно считала станции, специально усевшись возле большой схемы. И лишь перегрузившись в Ореховке в лазорево-синий вагон «конечной» электрички, вздохнула спокойно, откинувшись на спинку полумягкого сидения. На счастье, вагонное пространство не пробуравливалось навязчивыми горластыми продавцами супернеобходимой и абсолютно бесполезной ерунды. Только один слепой тихо прошёл, раскладывая книги на пустующие места. Подождав пару-тройку минут, убедился, что товаром никто не заинтересовался, собрал книги и прошествовал в следующий вагон.
Рассматривая в окно пролетавшие мимо зеленобархатные просторы, Юма почему-то вообразила, что наступает осень. Но не такая, какой она должна была прийти в реальности – с холодом, слякотной унылостью, мокрой желтизной опадающих листьев, перемешанной с дорожной грязью; с очередным учебным годом и житейскими хлопотами. Юме представился удивительный и в то же время вполне обычный край, где ещё не повывелись странствующие художники, где люди живут в небольших поселениях с вполне приличным уровнем развития цивилизации, инфраструктурой, где могут происходить необычайные события… Вот только случилось там что-то, в том мире. Юму разлучали с близкими, ей нужно было отправляться выполнять какое-то задание. Она снаряжалась в путь, а перед глазами расстилалось серовато-жёлтое поле пожухлой травы, петляющая между холмами и оврагами тропинка, звёздная ночь с шелестом листвы и загадочно сияющим тонким месяцем…
Электричка дёрнулась и стала. Юма, очнувшись, обнаружила себя всё так же смотрящей в окно. Но теперь вместо природного ландшафта там открывался вид на незнакомый город, а всего ближе поблёскивало множество рельсовых путей – внахлёст. Потом всё это загородила вплывающая зелёная стена встречного поезда. Расплывчатая полоса посередине стены разбилась на отдельные окошки, и скоро пассажиры двух электричек, сидевшие напротив, смогли даже разглядеть друг друга при желании. Вообще-то Юме никогда не нравилось заниматься подобными вещами. Она считала это бестактным. Едут люди, занимаются своими делами – и пусть едут. Но сейчас немыслимо откуда прилетевшая фантазия о странном поселении и путешествии не отпускала, словно бы воткавшись в мозг и пытаясь посредством его сплестись с действительностью. И Юма в слегка оцепенелом состоянии, которое, как ей казалось, она в любой момент может легко разорвать усилием воли, продолжала отстранённо разглядывать то, что было видно через окошки соседней электрички.
В одном из них две небольшие девочки в пёстрых платьицах чинили расправу над половинкой подсолнуха, и на столике посередине уже возвышалась внушительная горка шелухи. Во втором – как раз напротив – задумчиво и немного мечтательно обозревал окрестности длинноволосый крупный брюнет в тёмной рубашке, слегка напоминающий героя вечернего телесериала, будоражившего умы всего женского и отчасти мужского населения. В третьем резались в карты призывники в ряды доблестной армии. Юма тоже порой любила играть в карты с друзьями или дедушкой – просто так, без всяких ставок – и теперь силилась угадать, во что же там играют. Но видно было плоховато, поэтому девушка, вздохнув, отвела взгляд. И почти тут же ощутила толкнувшееся под собой сидение – стоянка закончилась. Бросив ещё раз взгляд на «соседей», Юма с удивлением обнаружила, что брюнет с интересом её разглядывает, чуть подперев голову рукой. Она отвернулась, охваченная мгновенной вспышкой негодования: что там у неё не так?! Тоже, зритель нашёлся… И вскоре уже забыла об этом, уносясь в вихре налетающих полей, лесов и маленьких поселений, ни одно из которых, впрочем, не походило на то, что представилось недавно.
Да вот странность: на ум стали приходить слова. Выглядит эта фраза очень смешно. Но дело в том, что слова были не совсем обычными. Юма будто нащупывала их… зрительно это можно было представить, пожалуй, так. В непостижимой высоте или пространстве, где нет ничего, к чему мы привыкли в обычной жизни, возникают – или встречаются на лету – обтекаемые светлые кубики, от каждого из которых исходят потоки энергии. Тронешь мыслью кубик – и переливающаяся матовым сиянием оболочка исчезнет, а внутри оказывается образ или картинка, требующая называния. Поднатужившись, можно подобрать нужные слова для образа, вещи, действия или качества – и если они подходят, то как бы сами притягиваются к содержимому «кубика». Из этих пар – кубики и слова – складывается целостная картина. Но не все кубики годятся для постройки: из всего многообразия нужно выбрать подходящие. Сил весь этот процесс отнимает немало; пока что у Юмы получилось всего несколько строк на тему её фантазии:

Как первые капли дождя
Нам грустную песню пропели
О лете ушедшем, о том,
Чего сделать мы не успели…

Как я не хочу уходить,
Так мне не хотят помочь,
И дождик по тропам моим
Пойдёт даже в лунную ночь.

А чувство было такое, словно она только что сдала нелёгкий экзамен с долгой и добросовестной подготовкой. И в то же время парило в сознании волшебное ощущение… “Неужели я могу сочинять стихи?.. Нет, это, скорее, песня. Спокойная такая, печальная баллада. Но кому это – нам? Почему я говорю о себе во множественном числе? О чём это вообще?” Юма, конечно, понимала, что это – о её придуманном сюжете. Но сознавала, что и не только об этом. Потому что слова, которые в общем-то не были ещё стихами, открывали и в то же время таили в себе дополнительный, таинственный смысл. Он просто ощущался в них, и первый робкий орнамент собственной фантазии теперь обрастал дополнительными узорами и завитушками.
Домой она вернулась в немалой задумчивости и совершенно не знала, что говорить в ответ на мамины расспросы о её загадочном виде. Оказывается, он был загадочным.
Вечером Юма дописала то стихотворение. И уснула, как после целого дня, проведённого где-нибудь на природе. А утром, возблагодарив голубей, разбудивших её вместо забытого будильника, выскочила из постели и после скоростного умывания-завтрака стала собирать учебники всё в ту же дорожную сумку, с которой и ездила.

* * *

От голода мутило. Юма перевернулась на другой бок, желая заснуть, но жёсткая откидная койка, назвать которую нарами не позволяло лишь то, что и тюрьма была не совсем настоящей, болезненно напомнила о существовании суставов и затекшей руки. До сих пор в голове не укладывалось, как она могла попасть сюда. Никогда не вступавшая в антагонистические противостояния с законом шестнадцатилетняя ученица десятого класса Юма Терненко – в заключении.
Путь в библиотеку, абонемент которой на время ремонта вынесли в корпус музыкально-педагогического отделения гуманитарной Академии, лежал через Площадь Часов – одно из любимых прогулочных мест туристов. Просторная и в то же время уютная, она была окаймлена с двух сторон парками, с третьей – широкими ступениями мраморной лестницы, за которой начиналась аллея, ведущая на смотровую площадку. А с четвёртой стороны бежало автомобильное шоссе. Сколько раз приходила сюда Юма и одна, и с подругой, и с мамой на прогулки – но именно сегодня, когда бежала по делу, Площадь не распахнулась, как обычно, а преградила путь многочисленной толпой людей с торжественно-взволнованными лицами; тяжёлыми фурами с надписью «Телевидение» и взводами полиции. На происшествие это не походило, и Юма решила проскользнуть вдоль одного из парков, чтобы не мешать торжественному собранию. Но на полпути к памятнику Александру Сергеевичу Пушкину шум вокруг усилился, в нос пахнуло табаком, а плечи были крепко и неумолимо схвачены чьими-то руками. Оказалось – полиция.
- Девушка, читать умеем? – бесцеремонно поинтересовался сотрудник службы правопорядка.
Юме ещё ни разу не приходилось подтверждать свои функциональные способности к чтению с тех пор, как ей исполнилось пять лет, и вопрос она сочла оскорбительным. Пытаясь вырваться из цепких пальцев, Юма совсем забыла, что оказание сопротивления полиции расценивается как особое противоправное действие. Ну и оказалась в камере временного заключения.

Это было маленькое помещение с голыми серыми стенами, четырьмя откидными койками и окном. Окно располагалось напротив от входа, а койки – по бокам. На одну из них указали Юме, а три другие были заняты. Сначала девушка удивилась: неужели всем попавшим сюда женщинам, двое из которых пребывали уже в весьма уважаемых годах, были предъявлены сомнения в их способности к чтению, и они тоже не заметили растяжку с указанием временного запрета на вход в охраняемую зону? Дело в том, что именно в тот злополучный день муниципалитет ожидал в гости важную иностранную делегацию. Место, где гости должны были выйти из авто и обратиться к народу с приветственной речью, оцепили, а Площадь временно объявили закрытой территорией. Предупреждение алело буквами объявления на широкой белой ленте через улицу, чего Юма впопыхах не заметила. А согласно указу главы города все проникшие на охраняемую территорию вопреки запрету – по неведению ли, умышленно – автоматически становились подозреваемыми в возможности совершения действий, опасных для делегации. Если при обыске и допросе ничего крамольного выяснить не удавалось, нарушителей сажали в камеру временного заключения – на всё время, пока делегация не покинула город. Если подозревали в чём-то, то заводили соответствующее дело. Юме посчастливилось попасть в первую группу благодаря всё тем же учебникам и не забытым дома документам. Кроме неё, на Площади была задержана пожилая женщина, шедшая с продуктового рынка и не обратившая внимания на объявление. А других задержали по иным причинам: одну по подозрению в краже пустой трёхлитровой банки у соседки с огорода, а вторую объявили в розыск по заявлению её же родственников, хотя, по её словам, женщина отправилась в недельную поездку навестить друзей. Словом, полиция работала отлично – комар носа не подточит – и Юме оставалось только ждать. Только ждать…
Хуже всего было то, что не давали ни пить, ни есть. Оказавшиеся при себе вещи после тщательного досмотра оставили, но выйти купить что-либо запрещалось, в туалет – под конвоем. Правда, заверили, что делегация уедет максимум через день. Успокоили… Вооружившись знаниями о том, что без еды человек может прожить двадцать пять дней, а без воды – пять-семь, Юма успокоенно принялась возмещать отсутствие еды и питья всё тем же чтением. Сокамерницы держались обособленно – хорошо хоть ссор не возникало – но Юму это и не тяготило. Она представляла, что всё ещё едет в поезде, просто движения не ощущает. А дома всё равно никого нет: мама приняла наконец-то предложение давно воздыхающего по ней кавалера, и она уехали в отпуск вместе вечером того же дня, когда Юма вернулась от крёстной. Да и привыкли уже все, что девушка ведёт самостоятельный образ жизни Снусмумрика-путешественника.
Всё бы ничего, да только у соседок каким-то образом оказалась при себе еда. Бабушку с продуктовой корзиной, отоваривавшуюся на рынке, понять ещё можно. Впрочем, приезжую тоже: как-никак в дорогу провиант все с собой берут. Так или иначе, но уже вечером Юма не знала, куда деваться от заполнивших палату соблазнительных запахов. Уютный тёплый запах варёной курицы перебивался ароматическими отдушками йогуртов, вьющиеся ванильные ноты зефира разрубались резкой пронзительной свежестью огурцов с грядки. Юма отложила книжку и, засыпая, стала думать про юного Николая Ростова. Но и тут в голову прилезли описания солдатских обедов со свежей варёной бараниной, заедаемой мягким белым хлебом…
Ей приснилась студенческая столовая. Даже буфет. Будто бы они пришли с подружками, как обычно, пообедать на большой перемене. На прилавке лежали груды свежей выпечки, и Юма уже начала прицеливаться взглядом, выбирая подходящее и считая про себя стоимость заказа. И вдруг в буфет вошли ещё какие-то люди, не из числа преподавателей. Вроде бы ответственные за организацию всяких мероприятий. Настроение у них было приподнятое, они вежливо попросили расступиться и посторониться столпившихся в очереди студентов, расчищая дорожку к столу для преподавателей. А потом вошёл и уселся за этот, стоявший у стены недалеко от прилавка столик «сериальный» брюнет, которого Юма видела в окне встречной электрички. Она удивилась, но не очень: во сне присутствовало ощущение, что всё происходит как надо. И она даже знала, что это и впрямь некая знаменитость, решившая выступить в их университете. Вузовский актовый зал постоянно принимал то симфонические оркестры, то политиков, то поющих. Возможно, и здесь намечалась театральная постановка или концерт. А вот почему он в общий буфет пришёл – странно. Сидя за своим столиком, Юма украдкой разглядывала его, а он молча и задумчиво смотрел куда-то поверх голов. Пил свой чай, так и не сняв небольшую чёрную шляпу. Вообще вся одежда его была, как и в электричке, тёмной, только воротничок рубашки сиял и переливался серебряной парчой, лента из которой украшала и шляпу. И отчего-то Юме хорошо стало – будто даже просто от сознания того, что всё так, как и нужно, словно заведено и положено было так, чтобы заезжие знаменитости обедали наравне со студентами в одном буфете, и каждая из сторон воспринимала это спокойно-дружелюбно. Без фанатизма.

Утром оказалось, что есть почти не хочется. Вернее, совсем не хочется. Мысли о продуктах и самой возможности их поедания стали отстранёнными, и сама еда воспринималась уже как нечто постороннее, не имеющее отношения к человеческому существованию. Даже когда сокамерницы принялись завтракать. Юму больше всего удивляло то, что жаловались они при этом на полное отсутствие аппетита. Ей никто ничего не предлагал, а сама она не вздумала бы просить. Вот только попить бы не мешало… Сходив под конвоем в туалет и задержавшись там у раковины, чтобы вымыть руки и лицо с мылом, Юма критически окинула взглядом бегущую из крана и казавшуюся прозрачной струйку, но удержалась: не хватало ещё в общественных местах из-под крана пить. Уж сутки-то ещё она точно продержится, а там, может, и правда выпустят.
Когда солнце утвердилось в небе со всей безоговорочностью единовластия, а сокамерницы почему-то перестали жаловаться на отсутствие аппетита, хотя при этом не перестали расправляться с имевшейся у них провизией, в камеру вошёл один из полицейских и назвал Юмину фамилию. Она вздрогнула от неожиданности. Её препроводили в кабинет следователя, занимавшегося делами таких вот «ненастоящих» правонарушителей, которых незнание закона не освободило от ответственности.
- Садитесь, – сказал следователь, и Юме показалось, что ему страшно не до неё. Действительно: суббота, дома жена обед готовит, погода такая, а ты сиди тут и разбирайся с закорючками поправок и дополнений к местным законам. Вернее, с тем, что они предписывают. Она расслабила заведённые за спину руки и села на истёртый стульчик. У следователя на растрескавшемся деревянном столе практически постоянно звонил старомодный, с дисковым набором бежевый телефон, поэтому Юма, не найдя ничего более занятного, принялась медитировать на фикус.
- … Итак, подследственная Терненко, – бесцветный и утомлённый голос полицейского вернул её к действительности. – Вам известно, что Международная делегация пробудет в нашем городе до полудня завтрашнего дня. Затем, согласно вверенной мне инструкции, я должен буду снять с вас ограничение свободы.
- Нет… То есть, неизвестно было, что именно завтра днём. Но теперь известно, – Юма пожала плечами.
- Хотите уйти домой уже сейчас?
Юма воззрилась на следователя. Начинается…
- Не хочу, – холодно и отстранённо сказала она.
- Боюсь, вы меня не так поняли, – возразил блюститель закона. – Лично мне до вас никакого дела нет, однако с вами желает поговорить один человек. Тут дело в том, что именно ему принадлежит территория, на которую вы незаконно проникли. А поскольку дело ваше не уголовное и не отягчённое никакими обстоятельствами, он имеет право заявить о том, что не имеет претензий, и тогда срок ваш можно будет перевести в условный.
Юма соображала. Условный – это значит, что официально она будет под ещё сутки под стражей, а на самом деле – дома. И можно попить и вымыться… О еде пока не думалось. Но с какой, собственно, стати…
- Указ же касается делегации. В обычное время по этой земле и так можно было ходить. Этот человек разве может влиять на ход исполнения муниципальных законодательных актов?
- Гражданка Терненко, – уже более официально произнёс следователь. – Я довожу до вашего сведения информацию, которую уполномочен довести. Вы имеете право согласиться или отказаться. Мне нужно только ваше решение.
- О чём пойдёт разговор, мне тоже нельзя знать?
- Я сам не знаю, – полицейский пожал плечами. – Какие-то вопросы к вам.
- Ладно, – Юма не знала, почему она соглашается. Провереннее, надёжнее и безопаснее было бы честно отбыть свой срок до завтра, и всё. Но… А вот здесь она уже и сама не знала, что «но».
- Хорошо, – следователь вызвал конвойного. – Проводите.

Юму отвели в почти пустое помещение непонятного назначения. Возможно, оно предназначалось для свиданий с заключёнными. Стены были выкрашены краской цвета морской волны, местами испачкавшейся и облупившейся. Надписей, правда, не наблюдалось. Окно с широким белым подоконником светлело, как и в камере, напротив двери. Между двойных запылившихся стёкол слабо помахивала бархатно-коричневыми крыльями бабочка-крапивница. В углу стоял письменный стол со стулом. И всё.
Слегка потемнело – это солнце нырнуло за ватную кручу большого облака. Пышные купы деревьев, видневшиеся из окна, нервно подёргивались под налетавшим беспокойным ветерком.
От вновь появившегося голода было тоскливо. Хотя, какой там голод. Подумаешь, какие-то разгрузочные сутки. Люди неделями голодают, и им только на пользу идёт. Юма вдруг рассердилась на себя за нытьё. И услышала, как открывается дверь. А поворачиваясь, увидела того самого «сериального», а теперь уже и сновиденного брюнета, и сначала даже засомневалась, не сон ли это или помрачение сознания на почве временного недоедания.
- Добрый день, – голос у «галлюцинации» был, как и положено любой порядочной галлюцинации, чудноватым. Низковатый и будто бы состоящий из нескольких наслоений. Похожий на домик, у которого есть основательный бетонный фундамент, выше – пористый кирпич, потом лёгкое дерево, а сверху кровля, прикрытая соломой. Или та же радуга, только вместо цвета – материал: камень, дерево, лоза, песок, колышущаяся трава, бархатная бумага, вьющийся шёлк или шифон.
- Здравствуйте, – безразлично-официальным тоном ответила Юма и мельком порадовалась, что стоит у окна её не так-то просто разглядеть. Нечего там разглядывать в таких условиях. В электричке не рассмотрел, как следует?.. А впрочем, едва ли он помнит об этом.
Дверь закрыли снаружи. Вошедший приблизился. Был он высок и могуч, а одет опять в тёмное, только на сей раз в джинсы с несколькими прорезями выше колен, трикотажную водолазку и кожаную куртку со множеством декоративных застёжек-«молний». Куртка была расстёгнута, и на груди виднелась крупная серебряная цепочка с круглым узорчатым кулоном. Что на кулоне, Юма не увидела. Посетитель взял стул и сел на него. Юма с некоторым вызовом отошла к окну и, слегка подпрыгнув, уселась туда, по-мальчишески поставив одну ногу в белой кроссовке на подоконник, а другую свесив к полу. Из окна подувало, но светло-серый вязаный свитер укрывал от прохлады, а плотные синие джинсы и предоставляли свободу движений, и надёжно защищали поясницу от сквозняка.
- Меня зовут Рон, – сказал незнакомец, положив одну руку на стол. Юма вдруг поймала себя на том, что ей ужасно хочется поцеловать его в губы. Вот так, ничего не зная и даже толком не знакомясь. Что это? Нет, губы и вправду завораживающие: не у каждой женщины такие… Но стоп. Совсем недавно на уроках безопасности жизнедеятельности учитель выяснял, что же, по мнению старшеклассников, является на самом деле основным инстинктом у человека. И, преодолев первоначальное хихиканье, совершенно ясно затвердили: инстинкт самосохранения, а не размножения. Тогда что? Или у Юмы инстинкты перепутались, или спонтанное целование этого… Рона каким-то образом запараллеливалось с выживанием? Циничные мысли Юма отмела сразу: не такой хлипкой закалки она человек, чтобы не продержаться тут ещё сутки. Но то, что вместо желания утолить голод и жажду её необъяснимо потянуло к весьма загадочному типу с не менее странным имечком, заслуживало, по меньшей мере, внимания.
- Не представишься? – усмехнулся Рон. – Ладно, я и так знаю, – он побарабанил пальцами по столу. Юма пожала плечами.
- Что вы хотите? – собственный голос после долгого молчания показался чужим и хриплым.
- Ну зачем же о себе так уничижительно? – он выдержал паузу. Юма секунд шесть «переваривала», потом дошло.
- Какой вам от меня прок? – Юма почему-то не боялась, и даже возмутиться у неё не вышло, хотя запланирована на всякий подобный случай у девушки должная быть именно такая реакция. Вроде бы. Да и не теряла ничего – сказать «нет» можно всегда. Интереснее разобраться в мотивации преступника – а в том, что преступником из них двоих был именно он, Юма не сомневалась. Крупный землевладелец, вхож в местное правительство, возможно, мафиози…
- Давай так: вопросы сейчас задаю я, – Рон встал и медленно подошёл к подоконнику с Юмой. – Вернее, всего один вопрос: да или нет?
- Нет, – Юме стало действительно интересно, как будут развиваться события. Он легко снял её с подоконника, крутнулся и сел на то место, где только что обитала Юма. Которую и не подумал выпустить из рук, а, напротив, усадил на себя. От него пахло мятной жвачкой, и Юму сейчас удерживало только сознание того, что сама она не в такой форме, как хотелось бы. Попробовав отстраниться и вообще как-то слезть, Юма добилась лишь того, что её привлекли ещё ближе, и думать о каком-либо физическом противостоянии стало просто смешно. С таким же успехом пушинка могла пытаться противостоять нёсшему её потоку ветра.
- В последний раз спрашиваю… – проговорил Рон.
- Нет! – сдавленно пискнула Юма, отворачиваясь, чтобы не видеть его губы и обжигающе блестящие глаза под настом утомлённости.
- Да, – он встал, удерживая Юму на себе, сделал несколько шагов в сторону и усадил – вернее, положил её на стол. Нагибаясь и шепча ей в самое ухо, сказал:
- Сейчас ты выйдешь отсюда. Но будешь должна мне это свидание.
- Я до завтра подожду! – возмутилась Юма. В самом деле, что это он тут распоряжается! – Я не хочу!
Он разогнулся, потянув её за руки, а так как лежать на жёстком было крайне неудобно, Юма сама невольно ухватилась за Рона, несмотря на то, что секунду назад пыталась от него же отбиться. Она села, недоумевая и тяжело дыша.
- Захочешь, – сообщил он ей спокойным и глубоким тоном. И направился к выходу. Послал Юме от двери воздушный поцелуй указательным и средним пальцами правой руки (как показалось Юме, чересчур самоуверенно) и скрылся.

Через несколько минут Юму крайне поспешно выгнали из тюрьмы.

* * *

… Она была прекрасна, прекрасна, прекрасна… Обворожительно прекрасна, опасно прекрасно, соблазнительно прекрасна, ярко прекрасна, мило прекрасна, невыносимо прекрасна…
Юма уткнулась лбом в руки, стянув с головы кепку. Она забилась в самую чащу заброшенного парка и здесь, в царстве зелени, сидя верхом на стволе поваленного дерева, изливала тоску своих внутренних противоречий матушке-природе. Благо, в «Фениксе» теперь официально тихий час, и до ужина не надо никуда спешить.

«Феникс», природно-туристический кемпинговый комплекс, поделённый на сектора согласно розе ветров, всегда славился щедростью на разнообразие культурной жизни. Правда, жизнь эта здесь организовывалась не столько ради публики, сколько во имя самореализации отдыхающих и высвобождения их скрытых способностей – так объяснила Юме администратор дома отдыха Юго-Западного сектора. Здесь собирались неравнодушные ко всякого рода искусству – от строителей песочных скульптур до мастеров компьютерных коллажей, больше напоминавших картины. Кто-то сочинял и читал стихи, кто-то пел, кто-то фотографировал… Здесь ставили театральные представления, играли в футбол, делились новостями из мира науки и техники, организовывали выставки ручных ёжиков и реставрировали киношедевры прошлых лет, перегоняя старые плёнки видеокассет в цифровой формат, обрабатывая каждый кадр на компьютере.
Сначала Юма пробовала силы в кругу сферы пишущей братии, пыталась учиться рисовать и даже участвовала в паре самодеятельных спектаклей. А потом неожиданно увлеклась фотографией. Беда заключалась в том, что у неё самой из фототехники имелся лишь старенький мобильник. А в группу фотографов, то есть, тех, кому пытались привить азы фотографического искусства с практикой на казённой технике, набирали только мальчиков. Прочитав об этом в новостной газетке, которую исправно выпускала журналистская команда «Феникса», Юма сначала возмутилась: что ещё за дискриминация? Но потом оказалось, что вовсе не дискриминация, а меры необходимой безопасности и благоразумия. Фотографов обучали не просто так: им предстояло освещать в том числе волейбольные матчи мужских команд, и подолгу бывать среди участников игр, сопровождая журналистов-интервьюеров. Заботливое руководство крайне обеспокоилось проблемами нравственности, и юных девушек решили вообще не допускать куда-либо, где могла возникнуть потенциальная угроза их чести… А девушек в возрасте среди желающих войти в группу фотографов и вовсе не оказалось. Юма размышляла. Совсем недавно, когда готовили детский спектакль и не хватало мальчишек для исполнения ролей сказочных злодеев, их сыграли девочки. А однажды, задержавшись в костюмерной, Юма сомлела при виде наряда Принца в изгнании. Не удержавшись, примерила на себя белую шёлковую блузу с просторными рукавами, перехваченными плотными манжетами, тёмно-коричневые кожаные брюки и светло-коричневый замшевый жилетик на шнуровке. Украсив голову беретом с алым пером, долго любовалась собой в зеркале, фехтуя воображаемой шпагой. За этим занятием её застала руководитель театральной группы и тут же принесла забытую в бывшем пионерском уголке спортивную рапиру. Сделали несколько снимков на память, а костюм Юме подарили. Не нашлось, правда, подходящих по размеру сапог, но Юма приладила под это дело собственные востроносые коричневые ботиночки на низком каблуке.
И теперь, практически не колеблясь, она решила: не случится ничего страшного, если она недельку-полторы побудет не Юмой, а Юмом. В карточке отдыхающего всё равно написано: «Ю. Терненко», никто не придерётся, а паспорт для записи в какую-либо творческую группу не требовался. Даже если и раскроется всё – ну, максимум, выгонят. Для нарушителя порядка, у которого за плечами уже есть одна «отсидка», это вообще детский сад. А плохого она ничего делать не собирается. Только надо подруг предупредить… И Юма потянулась за мобильником. В момент, когда она взяла в руки уже видавшую виды карамельного цвета «раскладушку» с треснувшим в нескольких местах корпусом (результат поражения в борьбе с котом-аборигеном за местечко у Юмы на коленях), телефон негромко дзенькнул. «Напоминание услуги обновления». Юма пожала плечами и нажала «Обновить». Через несколько секунд взгляду явилась ещё одна надпись: «В вашем телефоне уже установлено новейшее программное обеспечение». На Юму это произвело примерно такой же эффект, как если бы она узнала, что в побитом музейном «Запорожце» обнаружился реактивный двигатель. И девушка решила, что это либо какой-то глюк, либо дежурная надпись программы.

Когда Юма собрала скарбик первой необходимости и отправилась в Северо-Восточный сектор «Феникса», где и проходил набор в группу фотографов, она решила, что не будет останавливаться в палаточном городке, дабы не рисковать. Лучше потратить лишний час на дорогу туда и обратно каждый день. Проходя мимо большого зеркала в вестибюле жилого корпуса, ещё раз окинула себя взглядом. Должно сойти: в свои шестнадцать Юма, к счастью, не вымахала до размеров топ-модели, а за последние несколько месяцев ещё и похудела, так что теперь вполне тянула на щуплого четырнадцатилетнего пацана. Костюм Принца она решила приберечь пока, а облачилась в потёртые джинсы совершенно прямого покроя – они и выглядели совсем как мальчишеские, – свои пресловутые белые кроссовки и мешковатый свитер кофейного цвета. Волосы её были, мягко выражаясь, подстрижены, а честно говоря – обкорнаны совместными с подругами усилиями. И большей частью упрятаны под кепку. Серёжек Юма не носила, и сами мочки ушей до сих пор не были проколоты. Косметику наносить не надо – удобно. А лицом она могла сойти хоть за девочку, хоть за мальчика. Да и что лицо? Юма вспомнила вдруг Рона. Даже если настоящие, всамделишные мужчины бывают с такими лицами, то ей вообще нечего опасаться. Хм… Рон. С тех пор, как Юма покинула стены полицейского участка, прошло полтора месяца, и с тех пор ни слуху, ни духу от него не было. Юма помнила, конечно, его слова о «долге», но постепенно успокоилась. Решила, что оказавшийся в общем-то не таким уж страшным дядя просто пошутил. Походил с ней по камере, и ладно. А здесь, в «Фениксе», такая разнообразная и увлекательная жизнь кипела, что только лови каждый день, без всяких там загадочных мыслей…
Оказавшись на улице, Юма даже порадовалась, что не надо следовать ненавидимому с детства правилу-нравоучению «Ты же девочка!», и, оставив условности «женской» пластики, зашагала свободно, одной рукой придерживая ремень висевшей на плече спортивной сумки и зацепившись большим пальцем другой за краешек кармана джинсов. Независимо поглядывая на прохожих из-под козырька кепки, Юма пока не могла определить, в каком качестве они её воспринимают. Но уже в автобусе, услышав от кондуктора: «Мальчик, что у тебя за проезд?», обрадованно протянула пожилой тётеньке горсть монет. И тут же мгновенно порадовалась, что ногти острижены коротко и без лака, хотя об этой детали она не подумала заранее. Впрочем, некоторые мальчики и мелирование на волосах делают, и ногти красят, хоть и не так явно, как девчонки.

Вход в Северо-Восточный сектор обретался меж двух огромных кедров с приветливо натянутой между ними яркой вывеской, которую венчал герб «Феникса» – распахнутые крылья, охваченные пламенем – и ниже перечислялось, любители каких жанров и видов искусства могут найти здесь пристанище. Пристанище здесь могли найти театралы (но репертуар был рассчитан на взрослых), художники и фотографы. Дорожка, вымощенная серо-зелёной плиткой, вывела к большому искусственному пруду, за которым виднелось белое здание с колоннами. Это и было административно-организационное сердце культурной жизни сектора, где Юме предстояло официально означить себя в качестве вьюноши. Сделать это оказалось проще, чем казалось – такой вот каламбур. Потому что, проходя между прудиком и колоннами, Юма загляделась на расположившуюся возле чистого и отдекорированного объёмным гипсовым орнаментом водоёма компанию. В большом кресле сидела какая-то знатная представительная дама – Юма не смогла бы точно определить, какую эпоху представлял её длинный наряд, изукрашенный лентами и цветами. Дама читала вслух книгу, а собравшиеся вокруг слушали. Художник с мольбертом, видимо, писал даму на фоне пруда и шумевших здесь повсюду деревьев. Группа студентов в современной одежде сидели кто на лавочке, кто на бортовом ограждении пруда. Подъехали и скромно потоптались рядом два всадника в латах. Невдалеке сидел фольклорного вида баянист и время от времени что-то наигрывал негромко, будто аккомпанируя чтению. Когда один из студентов попытался закурить, дама возмущённо отобрала у него сигарету, затушила её о подлокотник кресла и выкинула в урну. Было забавно наблюдать смену степенной неторопливости чисто женской заполошностью этого жеста, однако Юма остановилась и засмотрелась не поэтому. Дама была ослепительно красива – раньше Юма полагала, что подобной красоты создания могут встречаться не то что в кино, а вообще только в самых лучших полнометражных рисованных мультфильмах. При этом красота была мягкой, не агрессивной, «вкусной» какой-то, густой, милой и магнетической. Возможно, дама перестаралась с косметикой, но кто знает, подумала Юма, может, они тут готовят сцену из спектакля, и это нужно для образа? Более всего дама походила на испанку-аристократку, но уже обрусевшую и пропитанную домашней кокетливостью вполне местной тётушки. Непостижимый коктейль. Юма проглотила слюну и, заставив себя вернуться к действительности, устремилась к фотографам.
Видимо, лицо было настолько ошарашенно-восхищённо-глуповатым, что руководитель группы, бодрый пенсионер в спортивном костюме, напоминающий боцмана в отставке, сразу сказал:
- Ты новенький? Тоже под впечатлением? Хороша красавица, а?!
- Ага, – выдохнула Юма, ещё раз порадовавшись тому, что голос её от неожиданности или в ситуациях эмоционального потрясения становился ниже обычного и порой приобретал налёт хрипловатости.
- Наша Муза! – гордо произнёс руководитель.
- А… как её зовут?
- Она предпочитает, чтобы её называли Ароньон. Ну а как там по паспорту – кто бы осмелился спросить, верно? – и «боцман» по-простецки подмигнул, расплывшись в улыбке.
- Ну да…
- А самого-то тебя как звать?
- Юм Терненко.
- Так и записывать?
- Конечно. Могу карточку показать.
- Да не надо, – «боцман» махнул рукой. – А, я извиняюсь, в честь кого это так?
- Мама в детстве любила сказку «Мио, мой Мио» , – сказала Юма. – Там персонаж такой был – Юм-Юм. Если бы девочка родилась, наверное, Миа была бы. А так – вот…

Вечером того же дня, уезжая в свой Юго-Западный сектор, Юма смогла как следует разложить в голове по полочкам впечатления от прошедшего дня и – что скрывать – насладиться ими. Во-первых, афера её безобидная удалась. Первый шаг был сложен, но он сделан, и успешно. Во-вторых, ей понравилась сама атмосфера Северо-Восточного сектора. Так часто бывает: придёшь куда-то и чувствуешь, словно всё это не с тобой происходит, и неправильно как-то, словно в смутном сне. И сразу ясно: не твоя дорога. Уходишь, и потом очевидность предоставляет весомые доказательства в пользу того, что действительно не нужно было быть там. А бывает как сейчас, наоборот, когда душа словно откликается на атмосферу родного дома, хотя сознание может утверждать, что ты здесь впервые. И Юма не могла не признать, что основательный вклад сюда был внесён впечатлением, произведённым на неё дамой с экзотическим именем Ароньон. Хотя и странной она казалась, а чем странной – этого никак нельзя было понять. А в-третьих… В-третьих, Юме снова представилось то место. Её придуманный мир, её не менее странная фантазия, так упорно въедавшаяся в мозг ощущением реальности. Только теперь там… Юма задумалась. Она не могла понять. Там происходило что-то очень хорошее и даже тёплое, но не разобрать, что именно. Будто путешествовали с друзьями, сражались с врагами, а потом вышли на залитый солнцем зелёный косогор – и стало ясно, что это не временный отдых, а желанный исход трудного пути и одновременно начало новой счастливой жизни.

На зелёном косогоре – солнца брызги распустились,
На зелёном косогоре – роща тихо оперилась.

Юма в возбуждении привстала на сидении. В сознание, которое образовало единое целое из мозга и грудной клетки, снова лился ясный, широкий поток чего-то… Открытости некой. Открытости всему миру и полёта. Снова эта лёгкость и одновременно напряжённая работа подбора слов, снова неизъяснимое ощущение всей Вселенной…

Все пути сюда ведут, сном окутаны,
А отсюда все дороги – перепутаны…

Юма выдохнула. Пока трудно было удерживаться подолгу в этом полёте. Она снова просто ехала в автобусе и вспоминала прожитый день, почти обессиленная не столько всем днём, сколько вот этими минутами, охваченными невидимым полыханием рождения строчек. Обессиленная – и счастливая. Потому что они теперь были, эти строчки, а раньше их не было, потому что непростыми они были, и – Юма почему-то знала это – вдохновение, предшествовавшее их появлению, ещё повторится.

* * *

На следующий день, после занятий, Юма, вдохновлённая своими учебными и маскировочными успехами, решила, что мужское начало подразумевает активность, склонность к решительным действиям и какую-никакую инициативность. Но поскольку опыт перевоплощения был первым, то инициативности хватило пока лишь на то, чтобы просто подойти ближе и самой послушать, какие беседы ведутся в этой компании, этого современного салона, центром которого являлась Ароньон.
Когда вышла на улицу, небо пасмурнело, но мрачности не ощущалось. Правда, кепку уже не оденешь, чтобы не вызвать лишнего интереса, очки тёмные тоже весьма придурковато будут смотреться. И Юма вспомнила про берет с пером. «Принцевый» костюм она постоянно таскала с собой на всякий случай – много места в сумке он не занимал. Теперь надо как-то ухитриться переодеться. Забежать в гардеробную особой трудности не составляло, однако сегодня в группе разговорилась с парнишкой – соседом по парте по имени Герка, который и приехал-то лишь вчера и ещё не вполне освоился. И теперь он шагал рядом. Герка не задирался, не дразнился, не склонял Юму к сомнительному времяпрепровождению вроде вечерних дискотек с вечным набором (и здесь от этого никуда не денешься) «сигареты-выпивка-девочки». В то же время и замкнутым «ботаником» он не был, и Юма второй раз уже пожалела, что не пацан: с таким, как Герка, можно было всю жизнь продружить именно по-мальчишески. Конечно, не факт, что нельзя продружить будучи девочкой, но по небольшому, однако убедительному опыту, Юма уже знала, что зачастую такая дружба всё равно таит в себе зачатки надежды на нечто большее со стороны мальчика и непредсказуемость перемены отношения со стороны девочки. А первый раз она пожалела – правда, почти в шутку и больше прикалываясь над собой – ещё накануне вечером, когда пыталась нарисовать в тетради портрет Прекрасной Дамы с мыслями об Ароньон.
Между тем, Герка шёл слева и болтал, причём болтовня его напоминала лёгкий и на удивление ладный калейдоскоп, состоящий из рассказов об изобретении невидимой лазерной пушки, спасении соседского котёнка, новом киношедевре о приключениях очередного супергероя, ремонте отцовского паяльника, планах насчёт рыбалки с приятелями и собирании мегапаззла из пяти тысяч элементов, где в итоге должна был получиться картина – ключ к разгадке о…
Тут у Юмы в сумке отчётливо пискнул телефон. Она открыла его. Это оказалось всего лишь рекламное сообщение от оператора, но Юма обрадовалась поводу.
- Гер! Мне домой позвонить надо, мать волнуется.
- Давай, – он кивнул покладисто. – Ты после обеда сразу уедешь? – он уже был проинформирован о Юмином распорядке дня.
- Не. Я задание тут поделаю сначала, а потом ещё у себя, – им задали сегодня сделать снимки природы, отразив в них собственное видение темы «Магия природы в моём объективе».
- Ну так давай тут вместе пощёлкаем, я тоже хотел сразу отстреляться с уроками.
- Ладно. Только я у пруда буду, – Юма чуть не ляпнула «Хочу с Ароньон познакомиться», но вовремя вспомнила, что у порядочных мальчишек, вроде, принято краснеть, смущаться и молчать при мыслях об объекте воздыхания. Поэтому она угловато ссутулилась, ковырнула носком кроссовки камешек и бросила несколько «трудноподростковых» взглядов по сторонам, делая вид, что избегает смотреть Герке в глаза. Скрывать от него свой интерес к Ароньон она не собиралась, но надо же всё-таки как-то следовать естественности линии поведения. И главное – не раскрыться. Впрочем, суть Герка, кажется, уловил сразу.
- А, там эти салонные чтения…
- Ну да. Я сам недавно в постановке участвовал, интересно, что у них там.
- А кого играл?
- Фею.
Герка вытаращил глаза.
- Да понимаешь, – ворчливо буркнула Юма, выказывая пацанскую снисходительность к такому неблаговидному занятию, как исполнение женских ролей, – девчонок там у них не хватало. Две заболели как раз перед премьерой. Пришлось выручать, переодеваться. Я вообще-то пажа должен был играть.
- А кто тогда играл пажа?
- А никто. Барство отменили!
Герка хохотнул. Юма махнула телефоном и зашагала в сторону. Герка тоже махнул рукой и подался куда-то по своим делам.

Забившись в туалетную комнату, Юма быстренько переоделась, умылась прохладной водой и критически оглядела себя в зеркало. А, кстати, вполне. Для мальчишки – очень даже вполне. Ей самой понравилось бы, подумала Юма.
Ухватила в буфете пару бутербродов с чаем, а после отправилась в «салон».
Но сегодня там не читали вслух. Впрочем, Ароньон по-прежнему сидела в кресле, накрывшись лоскутным пледом, и была погружена в книжечку – судя по виду, томик стихов. Нынче она надела большую ассиметричную шляпу, поля которой с одной стороны были сильно отогнуты, а с другой плавно спускались к плечу. С открытой стороны головы сбегали вниз чёрные блестящие изогнутые пряди, наполовину прикрывавшие щёчку. Платья, как заметила Юма, Ароньон предпочитала сплошь закрытые – возможно, считала свой возраст близким к бальзаковскому. Но хватало созерцания и одного её лица. Как и всегда, она была при полном косметическом параде. Длинные, устремлённые кверху, яркие чёрные брови, дивные глаза – большие, длинные, жгучие и влажные одновременно, в обрамлении пушистых, загнутых кверху ресниц; идеальной формы прямой ровный нос и немыслимо обворожительные губы – чёткого контура, чувственные, по-детски пухлые и по-женски аккуратные. Впрочем, Ароньон часто строго поджимала их. Юма уже точно решила испросить разрешения сфотографировать даму, а потом нарисовать её портрет. Такое лицо обязывало к запечатлению. Правда… Тут Юма хмыкнула и призадумалась. Скорее всего, к юным кавалерам Ароньон не тяготеет. Девочке было бы проще… а, впрочем, ладно! Она подошла и поздоровалась, приложив ладонь к берету и слегка поклонившись.
- Здравствуй, – судя по голосу, дама и впрямь не зря носила закрытые наряды. А может, она просто злоупотребляет курением? – Ты откуда?
- С северо-востока, мэм, – Юма решила придерживаться игровой формы общения, соответствовавшей её костюму.
- Ох-ох, – насмешливо сказала Ароньон, поводя перед собой рукой с длинными пальцами, усыпанными драгоценными перстнями. – Вы посмотрите на него: «мэм»! Ты хоть знаешь, замужем я или нет?
Юма смутилась.
- Простите, леди, – ответила она. – Ваше великолепие не допускает и мысли об одиночестве.
Ароньон рассмеялась.
- Тебя самого-то как величают, чудо природы?
- Юм, – она наклонила голову.
- Да пером-то своим не маши, у меня, может аллергия! – назидательно воскликнула дама, но тут же смягчилась. – А ты забавный, – и она издала кокетливый смешок, от которого у Юмы в груди что-то перехватило. Вообще рядом с этой женщиной она чувствовала себя, по меньшей мере, странно. Можно сколько угодно иронизировать над повествованиями обо всякой там энергетике, аурах, биополях, эфирных телах, но совершенно точно, что поблизости каждого человека образуется своя, неповторимая атмосфера, отражающая то, как этот человек воспринимается. Так вот, в обществе Ароньон Юма ощущала о-ча-ро-ван-ность. Нечто похожее на то возвышенное состояние, что предшествовало рождению стихотворных строчек в голове. Похожее на Вдохновение. Ароньон даже не была женщиной для Юмы – она была Существом. Как фея. И уровень отношения к такому Существу весьма отличался от плоскости восприятия людей в качестве мужчин и женщин в обычном смысле. Правда, манера общения этого Существа пока не вязалась с его фантастически прекрасным обликом, но, может, для неё это естественно или вообще так и положено?
- Ну, говори, зачем пришёл? – благосклонно вопросила Ароньон, чуть склоняя голову набок и становясь ещё милее.
- Просто… – Юма вдруг запнулась. Не по роли, а само так вышло. – Я занимаюсь в группе фотографов. Вот, хожу, снимаю, делаю зарисовки свои порой. Вчера слышал – вы читали…
- Да, мы разбирали монолог Сирано де Бержерака. Слышал что-нибудь об этом?
- Я знаю его наизусть.
- Да? Похвально. Ну, а сегодня мы просто гуляем.
- А можно я тут побуду? – Юма отчаянно пыталась вспомнить, откуда у неё выскочила эта реплика, но это ей так и не удалось. Просто чувствовалось, что подходит к образу и ситуации.
- Оставайся, – разрешила Ароньон. – Не шуми только, а то сегодня голова что-то побаливает.
И Юма осталась. Присев на бортик пруда, поболтала тихонько с собравшейся тут же немногочисленной, но, видимо, по традиции разношёрстной компанией (тут был поэт, девушка-студентка, с которой Юма попыталась пофлиртовать ради поддержания легенды – к счастью, девушка поняла, что это в шутку; продавец мороженого со своей супругой-модисткой и небольшой абрикосовый пудель), а потом прискакал Герка. Юма представила его Ароньон как своего друга, но дама лишь рассеянно кивнула и махнула рукой, выражая безмолвное пожелание, чтобы её не отвлекали от чтения. Юма с Геркой начали шептаться насчёт домашнего задания, затем, тихонько снявшись с места, походили вокруг, пофотографировали. Но – странное дело – именно когда, казалось бы, подростки более всего старались не беспокоить Ароньон, Юма часто ловила на себе её пристальный изучающий взгляд. И не могла понять, что не так. Или вовсе не следовало заострять на этом внимание? Кто их, женщин, разберёт…

Вечером, вернувшись в свой корпус, Юма по привычке проверила телефон. Новых сообщений не было, и она, вспомнив про полученную днём рекламу, решила стереть её. Правда, перед этим всё-таки прочла. И… то, что она приняла за рекламное сообщение, им вовсе не оказалось. Открылся небольшой текст: «Вам прислали ММС» – и ссылка. Перейдя по ней, Юма секунды две созерцала пустой экранчик, а потом белое пространство заткалось кремово-бежевым фоном, и на нём раскинуло лучики весело улыбающееся солнышко. А внизу нарисовались буквы: «Улыбнись! Тебе очень идёт твоя улыбка!». Юма ошарашенно просмотрела сведения о сообщении – оно действительно было отправлено с сотового номера, причём с совершенно незнакомого. Отвечать или перезванивать Юма не решилась. Может, вообще адресатом ошиблись.

* * *

С тех пор у Юмы появился существенный предмет для обдумывания. Её отношение к Ароньон. Ведь это было немыслимо: влюбиться в женщину! Ирония жизни? Жестокая шутка собственного образа? Зашедшая слишком далеко тяга к прекрасному?
Вот с такими мыслями о коварстве прекрасного Юма к исходу недели – это была пятница – вместо того, чтобы пойти в общество Прекрасной Дамы, образ которой прочно поселился в сердце Принца-Изгнанника, отправилась подальше в заросли парка.
Конечно, гнездились в сознании общие и уже набившие оскомину мысли: о том, что у Любви не бывает пола и возраста, о том, что это временное помрачение, которое пройдёт вскоре после возвращения домой, о том, что это могут быть и выкрутасы ещё не окончившей своё формирование гормональной системы (раньше-то никогда ничего подобного не проявлялось). И много чего ещё. Но ничего, что могло бы дать ответ на вопрос: как быть с тем, что Юме вздумалось свихнуться на Ароньон? Украдкой Юма даже проводила эксперимент: в мальчишеском своём образе вращалась среди симпатичных девочек и хорошеньких женщин, общалась и даже пыталась флиртовать с некоторыми, чтобы понять: чего организму надо-то? Но даже при одной мысли, что… В общем, становилось противно. И не взволновывалось, не отзывалось ничто. Ей нужна была только Ароньон.
Надо упомянуть, что отношение дамы к мальчишке по имени Юм весьма изменилось. Ароньон обращалась теперь с «изгнанником» добрее, мягче, чем во время первой встречи, а один раз Юма в числе прочих даже побывала в гостях у «ясновельможной особы», как она иногда величала про себя Ароньон. Юма уже была наслышана о том, что дама укрепляет здоровье в этих краях, но никак не решалась спросить напрямую, почему Ароньон передвигается преимущественно на своём высоком кресле с колёсиками? Поговаривали, что с ногами у неё всё в порядке, просто основная работа в обычное время связана с положением стоя, и теперь дама просто даёт ногам отдохнуть. Иногда Юме казалось, что даме по душе такая лёгкая полушутливая игра, в которой мальчишке Юму досталась роль юного кавалера. А может, и пригрезилось это…
Тут её окликнули снизу. Юма приподнялась на своём дереве – широкий ствол позволял даже и лежать на нём вытянувшись во весь рост – и увидела Герку.
- Привет, – сказала она ему. – Ты чего?
- Это ты чего? – слегка насуплено отозвался он. – Все собрались, тебя нет. Я пошёл искать.
- А чего собрались-то? – Юма нахлобучила кепку. На всякий случай.
- Викторину придумали. Литературную… ну и на свою фантазию тоже.
- Да не знал же я…
- А как ты узнаешь? Улепетнул куда-то и сидит. Можно я к тебе?
- Давай, – Юма села, свесив вниз ноги в пыльных джинсах и побитых уже кроссовках. «Принцевый» костюм она берегла для более церемониальных случаев.
- Что случилось? – спросил Герка, взобравшись на дерево.
- Влюбился, – так же прямо и без обиняков ответила Юма. Вот за что она и ценила мальчишеское общение. Просто, прямо, по-свойски, без охов-ахов, закатывания глаз, ужимок, длинных предисловий и многозначительной недосказанности, провоцирующей на задавание вопросов, которые можно и не задавать.
- Это-то ясно, – Герка даже чуть-чуть улыбнулся.
Юма повернулась к нему.
- Всё ясно?
- Да не, ну… – он смутился, и только сейчас Юма ощутила, насколько далека она сама от пацанского образа по сравнению с настоящим мальчишкой.
- Не знаю… что делать, – она шмыгнула носом и стала смотреть вперёд – на траву и деревья.
- Ароньон? – тихо спросил Герка. Юма кивнула с таким видом, словно подтвердились слова о доставке по почте повестки в военкомат.
- Понятно, – снова сказал Герка.
- И что?
- Ну… я не знаю. Это хорошо вообще-то, – так же тихо проговорил Герка. – Любить. А вот что с этим делать… Юмка, ты… Знаешь, ты сам с ней поговори. Она же хорошо к тебе относится. В любом случае, лучше посоветует, чем я.
- Боюсь, после этого уже не будет так хорошо относиться, – саркастически вздохнула Юма.
- Почему? – искренне удивился Герка.
- А кому нужны прилипчивые воздыхатели? Да я и сам не хочу быть таким вот… поклонником. И потом, она может решить услать меня подальше куда-нибудь… Ну, чтобы реже ребёнок видел смущающий его объект и скорее пришёл в себя. Я ж ребёнок для неё.
- Дети бывают разные.
- Ты это к чему? – подозрительно спросила Юма: уж слишком лукаво как-то Герка это сказал.
- Слушай. Возьми и поговори. Правда-то лучше. Воздыхателем ты не будешь: не такой ты человек. Услать… скоро и так все разъедемся. А может, будет наоборот.
- Что?
- Решит оставить тебя при себе. Ну, не сразу, конечно. Может, сначала переписываться будете, потом на каникулы в гости приедешь. Я не к тому… ну, ты понимаешь, а просто, может, она решит, что из тебя получится кто-нибудь полезный в её делах или способный к искусствам. Но всё равно ведь поблизости будешь.
Юма разочарованно присвистнула. Более фантастической перспективой ей представлялась разве что немедленная женитьба на леди Ароньон. Особенно учитывая настоящее положение дел… Но вывод из этого разговора она всё-таки сделала.
- Ты прав. Надо уже разом расставить все точки… Неизвестность в любом случае хуже всего. Скорее всего, она посмеётся, возможно даже великодушно похлопает меня по щеке и скажет, что всё это – юный возраст, а потом года через два-три я встречу свою настоящую любовь… Но что ж. Пусть так, – с этими словами Юма с размаху сиганула вниз.
- Э! Погоди меня-то! – и Герка прыгнул следом.

* * *

Просторная гостиная согревалась уютным жёлтым электрическим светом огромной, роскошной люстры со множеством хрустальных подвесок-капелек. Вдоль стен стояли высокие стеллажи с книгами, альбомами, пластинками, дисками. Тумбочку украшал большой глобус из цветного стекла. На длинном диване с витыми ножками и резными подлокотниками селилось множество ярких атласных думочек, полуприкрытых тяжёлым цветастым покрывалом с золотистой бахромой. В углу темнела подвешенная плоская панель телевизора.
Леди Ароньон восседала на своём кресле возле журнального столика с зеркальной поверхностью. На столике в небольшом художественном беспорядке возлежали разные женские журналы, мобильник и почему-то «Вестник психологии». В прошлый раз Юма этого специализированного издания не видела. Заметив её удивлённый взгляд, Ароньон благодушно хмыкнула и повертела в руках научное издание, как какой-нибудь моток пряжи.
- Всё пишут, пишут… Театралам, конечно, нужно разбираться в психологии, однако же смехоты хватает – как и везде, впрочем.
Юма успокоилась. Значит, театралам надо. Она всё-таки забежала в гардеробную переодеться, потом успела на последний тур викторины, в которой каждый участник придумывал своё продолжение книги или отдельной сюжетной линии произведения, названного предыдущим рассказчиком. А затем испросила позволения у Ароньон поговорить в приватной обстановке. На её удивление, дама согласилась совершенно легко и незадачливо, словно знакомый мальчик предложил помочь донести до дома авоську с мандаринами. Правда, и катить кресло до дома тоже пришлось Юме, но это не оказалось затруднительным.
- О чём же разговор? – спросила Ароньон, когда кресло было установлено, шляпа (уже другая, но не менее пышная) поправлена, макияж – подправлен (Юме почему-то велено было отвернуться на это время), а «мальчика» усадили на пухлый табурет рядом с креслом, по эту же сторону от столика.
- Замечательно, что вы разбираетесь в психологии, – сказала Юма. – Мне бы тоже хотелось.
- Ой. А в чём дело? Нужна помощь?
- Да, – Юма вздохнула, не зная, как начать. И вдруг придумала. Если это и будет ложью, то самую капельку…
- А что случилось? – увлечённо и без тени волнения спросила женщина. Юма слегка придвинулась. И почудилось ей, что всё это уже снилось когда-то… Если не события, то сама атмосфера. И палитра эмоций.
- Понимаете, у меня сестра попала в затруднительную ситуацию. Как раз в психологическом смысле затруднительную, – Юма особенно тщательно подбирала слова, стараясь ориентироваться на уровень среднестатистического и не особенно благополучного четырнадцатилетнего мальчишки, а не на собственный шестнадцатилетний мозг отличницы. – Ей кажется, что она… ну, короче, влюбилась.
- Так это же прекрасно! – воскликнула Ароньон, тоже заинтересованно нагибаясь вперёд.
- Если бы вы знали, как она мучается! – с жаром сказала Юма, вкладывая в эти слова все свои сомнения последних дней.
- Да ты что… – сокрушённо протянула дама. Глаза её начинали блестеть странной бархатцей. Видимо, тема нравилась. Она даже взяла со столика стакан с водой и сделала небольшой глоток.
- Она… она в женщину влюбилась, – трагическим шёпотом сообщила Юма. В горле и правда першило.
- М? – Ароньон придвинула к ней руку с перстнями и стаканом. Юма отпила. Отсутствие ужаса со стороны Ароньон приободрило её, но такое уж… совсем спокойствие заставило предположить, что женщина не до конца понимает весомость проблематики.
- Вот я и хотела спросить: раз вы разбираетесь в психологии, то… – и Юма взволнованно осеклась, захлопнув рот. Конечно, можно было обратить всё в шутку, выдать за случайную оговорку… только почему-то скреблось подозрение, что – не в этом случае…
Ароньон смешно моргнула несколько раз. Покивала.
- Похвально. А что же ещё ты хотела спросить?
Юма не знала, что говорить. Внезапно и волнение прошло, и думать о том, как выпутываться, расхотелось, а душой завладел тот же самый интерес, как будут развиваться события, что и в …
Поражённая молнией внезапной догадки, она хотела отпрянуть, но на затылок и шею властно и мощно легла рука Прекрасной Дамы. Этого было более, чем достаточно, чтобы понять очевидное. Слишком знакомое касание. И стало понятно, почему Ароньон держала дистанцию раньше, не подавая даже руки, и…
Вот странно люди устроены: в этот, казалось бы, совершенно романтический момент Юма, глядя на своё Существо, думала о том, с каким количеством грима и помады ей сейчас придётся иметь дело. Всё-таки она не удержалась и потянулась вперёд, но Существо внезапно загородилось поднятыми ладонями и строго-возмущённо провозгласило:
- Так! Куда?! Руки, лицо вымыты? Вот и нечего к порядочным женщинам в таком виде приставать! Марш в ванную!
Юма расхохоталась. Этот голос уже нельзя было не узнать. Стянула берет и, отвесив галантный поклон, удалилась в направлении умывальника – пожалуй, в чересчур ускоренном режиме.

Когда вернулась, гостиная пустовала. Юма несколько растерянно обошла её, остановилась перед глобусом. Рассматривая его, углубилась в свои мысли и, не услышав шагов сзади, неожиданно обнаружила себя на некотором расстоянии от пола. Когда её умостили на диване, она поняла, что ванная здесь, видимо, была не одна. Рон тоже успел и умыться, и переодеться, и выглядел теперь примерно как в электричке, только свежее, оживлённее и взлохмаченнее. Однако у Юмы остался ещё как минимум один вопрос.
- Рон. Неужели всё это – маскарад, проделки с телефоном, такое долгое выжидание – ради одного только свидания? Я не понимаю…
- Да-а, – произнёс он, задумчиво и внимательно глядя Юме в глаза и обмахиваясь «Вестником психологии». – Работать здесь ещё и работать…

26. 07 – 19. 08. 2011.

ЗЕРКАЛО, КОТ И НЕМНОГО О НАСЛЕДСТВЕННОСТИ.

Так уж устроена наша жизнь, что первым предметом, пользующимся наибольшей популярностью в колыбели каждого нового дня, является зеркало в ванной комнате. Вбегаем ли мы в эту обитель в приподнятом настроении, приплетаемся ли с обычным набором мыслей невыспавшегося человека в предчувствии трудного дня – ничто так не завладевает нашим вниманием в первую очередь, как вид собственной физиономии в простом и загадочном стекле. И за свои пятнадцать с лишним лет Элия успела к себе присмотреться. Высокий лоб, на котором стремительными резкими штрихами взлетают густые чёрные брови, столь же стремительно сходящие на нет после изломов с наружных концов, а ниже – тёмно-карие глаза в обрамлении чёрных ресниц. Глаза миндалевидной формы с лёгким восточным разрезом, с ярко-голубыми белками, подчёркивающими будто бы прорисованную мягким чёрным грифелем окантовку радужных оболочек. Впрочем, Элия спокойно прикрывала всё это буйство очками в прямоугольной изящной оправе с затонированным пластиком почти невесомых линз. Очки ей нравились: они и возмещали недостающие диоптрии, и защищали от излишней яркости солнечного света. Да и на лице смотрелись неплохо: тонировка была чуть заметной, с эффектом полумаски. Ещё ниже располагался весьма неоднозначный нос: крохотная горбинка пряталась под очками, но на неё и так не обращали особого внимания – а книзу нос расширялся и претендовал на звание пухленького. Над маленьким подбородком природой были запечатлены весьма чувственные губы – верхняя немного бледнее нижней. Неярко выделявшиеся на лице скулы придавали портрету определённую экзотичность. Вообще, изящество на грани резкости и детская округлость выдающихся черт составляли на этом лице необычное сочетание. Завершали картину густые блестящие тёмные волосы.
Элия и сама знала, что лицо её может быть очень разным в зависимости от настроения, самочувствия, увлечений – от неприкаянности дворовой пацанки до прелестной миловидности «домашней» девочки. Но основные черты почти не менялись лет, примерно, с пяти. И это ей нравилось. Она не могла не замечать, что нравится всё это не только ей. Что нередко «вьюноши» в колледже стараются подсесть поближе, а коэффициент оживлённого внимания прохожих представителей противоположного пола заметно возрастает. Не всех, разумеется, но прецедентов хватало. И что не только лицо, но и фигура с аристократической шеей, небольшой, но высокой и округлой грудью, стройными руками, замечательно очерченной талией, крутыми бёдрами и в меру длинными ногами – виной и причиной тому. Элия знала, что красива. Просто не придавала этому особого значения. Ей не было это нужно в том смысле, в каком обычно бывает нужно всем девушкам, особенно её возраста. Время от времени полюбоваться собой в зеркале – да, получить эстетическое удовольствие от вида и ощущения симпатичной одежды и обуви на себе – да, но не более. Ей достаточно было просто сознавать это. А использовать как приманку для объектов противоположного пола или как средство демонстрации превосходства над представительницами пола своего – зачем? Тем более, никто из сверстников никогда не привлекал её внимание настолько, чтоб волноваться из-за этого, и она искренне не понимала воздыханий и обмираний подруг о различных мальчиках. Учиться, общаться с друзьями (неважно, какого пола), заниматься творчеством гораздо интереснее и увлекательнее. А ещё она не торопилась с чувствами, будучи уверенной в том, что настоящая любовь когда-нибудь обязательно придёт – одна и на всю жизнь. Кто об этом не думает.

Приоткрыв лапой незапертую дверь, в ванную заглянул кот. Вопросительно муркнул.
- Я сейчас, – сказала она ему. Кот оставил дверь в покое, но не ушёл. Сел у порога и стал ждать. Он всегда так. Вычистив зубы, Элия задалась, было, вопросом, почему кот не идёт к матери, которая и была его хозяйкой, но доносившиеся из зала возгласы всё объяснили. Мама и отчим занимались утренним туалетом двухлетней сестрёнки Элии, и шумство от происходящего приводило кота в нервическое состояние.
Вдвоём они отправились на кухню. Элия достала творог, апельсины, выключила на плите соблазнительно скворчащую яичницу с беконом. Кот смотрел умоляюще. Для большей выразительности он прыгнул на край раковины, в которой Элия собралась ополаскивать фрукты, и сделал вид, что хочет утопиться. Поскольку мыть апельсины с перегораживающей струю воды серой-полосатой шерстистой тушкой всё равно не представлялось возможным, Элия вынула из шкафа пакетик с консервами и, присев на диванчик у окна, принялась наполнять кошачью мисочку. Ошалев от вкусных запахов, кот прыгнул на одно колено Элии и, балансируя на этом участке всеми четырьмя лапами, стал с упоением поглощать содержимое мисочки, которую Элия не успела спустить на пол с другого колена.
- Ну, Кеша… – сказала она ему. Но кот лишь мурлыкнул – таким тоном, словно был готов согласиться со всем на свете, лишь бы его не отрывали от мисочки.
Принято считать, что «Кеша» – имя для попугаев. Но когда мамин супруг, гуляя с дочерью, вернулся обратно не только с малышкой, но и с серой пищавшей верёвочкой, и когда все принялись эту верёвочку в двухкомнатной квартире искать и ловить, Элии удалось выманить котёнка из-под секретера с помощью пушистого игрушечного кота. При этом она приговаривала: «Кеша, Кешик, Кешенька!..» – потому что ей всегда хотелось назвать так кота, если он когда-нибудь у них появится. И вот появился, и прижилось это имечко.
Наевшись, кот ткнулся Элии в нос своим мокрым холодным носишкой, урча, как маленький тракторёнок. Это у него был обычай так говорить «Спасибо».

После того, как не только Кеша, но и люди позавтракали, Элия забрала сестру, чтобы взрослые могли спокойно поговорить. Занятия начинались с обеда, а учить ничего не надо: всего через неделю начинались экзамены, и сейчас преподаватели дочитывали оставшийся лекционный материал.
В маленькой комнате сёстры рассыпали яркие разноцветные фломастеры, карандаши и гелевые ручки, открыли альбом и принялись рисовать лето. По телевизору в это время шёл эстрадный концерт, и когда незаметно вошедшая в комнату мама быстро сфотографировала девочек, на карточке потом так и запечатлелись: Элия, её младшая сестра и чьё-то миловидно-роковое личико на телевизионном экране.
- Мам, ну что ты делаешь?! – воскликнула Элия. – Предупреждать же надо.
- А я так и хотела, чтоб в естественной и непринуждённой обстановке получилось, – довольно ответила мать. Подойдя к телевизионной стойке, она поправила два стоявших там снимка. И на том, и на другом был как будто один и тот же маленький ребёнок. Но одна карточка блестела свежим глянцем, а вторую словно достали из фамильного альбома. Приходившие в гости знакомые в первый раз всегда удивлялись, и приходилось объяснять, что на самом деле на фотографиях разные люди в одном и том же возрасте: мамин супруг и младшая дочь. Элия, хоть и разительно отличалась от светлоглазого и белокурого существа, нещадно терзавшего сейчас лист бумаги синим карандашом, была похожа на сестру в том смысле, что обе уродились в своих отцов. Но если отчим в данный момент распаковывал на кухне печку-аэрогриль – мама затеяла к обеду запечённую свинину – то собственного биологического отца Элия не видела даже на фото. Они с мамой расстались ещё до рождения Элии. Лет с шести-семи она стала из любопытства задавать вопросы об отце, но поняла, что темы этой касаться не стоит. А попытки заполучить его фото или хотя бы словесный портрет заканчивались, как правило, тем, что мать отсылала её к зеркалу. Да что там – она даже имени толком не знала. Отчество не говорило ни о чём: отец был иностранцем и по здешним документам носил другое имя, которое и записали в свидетельство о рождении Элии. А фамилия у неё была мамина девичья, то есть, дедушкина.
Вот и сейчас Элия спросила только:
- Мам, а мой… отец – он хоть жив, не знаешь?
Мать развела руками:
- Должно быть, жив. Наверное. Войн с тех пор там, у них, не было, катастроф особых тоже. Если только несчастный случай какой.
- Ладно. Я пойду собираться на занятия.

КОЕ-ЧТО О ПРОШЛОМ СО СТОРОНЫ.

Дописывая последнюю строчку лекции, Элия украдкой глянула назад. За той партой, где сидели Кэйси и Джулия, обычно царил жизнеутверждающий порядок. Помимо аккуратно разложенных учебных принадлежностей, там время от времени появлялись разные уютосоздающие предметы. Иногда это был стаканчик йогурта со скромно приоткрытой крышечкой: Кэйси мечтала похудеть и блюла диету вперемежку с походами в спортзал после занятий. В другой раз на середине парты красовался аккуратный фотоальбомчик: Джулия любила поснимать на досуге. И теперь, вместо обычно ютящейся у прочих по краям парт косметики, перед подругами красовался листочек с разноцветными наклейками. На наклейках были изображены собаки. Всех Элия не разглядела, ухватила взглядом лишь корзинку со щенками. Мордочки щенков напоминали георгины. Тут раздался звонок.
- Ну что, девушки, когда учить начнёте? – негромко и весело спросила Тая, соседка Элии, поблёскивая стёклами очков.
- Завтра, наверное, – задумчиво сказала Джулия.
- Да, с завтрашнего дня, скорее всего, – подтвердила Кэйси, и Элия в очередной раз удивилась тому, насколько схожи даже их голоса и манера речи: мягкая, с шелестом, очень неторопливая, похожая на мелодекламацию под шум листвы деревьев.
- А вот Эли уже с вечера сегодняшнего начнёт, – поведала Тая. – Даже кушать не будет. Как придёт – и сразу…
- Вот что ты дразнишься? – вздохнула Элия с лёгкой улыбкой. – А Тая сейчас доберётся до дома, уложит рюкзак – и в турпоход. На всю неделю. Потом вернётся, накануне первого экзамена всё прочитает…
- Эля! Эля! – шутливую перепалку разрубил звонкий взволнованный голос Ольги, пятой из числа их компании. За несколько минут до звонка она отпросилась выйти и вернулась – впопыхах и в волнении – лишь теперь.
– Там тебя папа ищет!..
- Чего?! – Элия резко повернулась к ней, расширив глаза. Мыслепоток разделился: одна половина стремительно завертелась вокруг предположения о каком-то происшествии дома (но отчим мог бы позвонить по мобильнику), другая же сконцентрировалась на утреннем разговоре с матерью.
- Не знаю, – Ольга деловито поправила короткие коричневые «крылышки» причёски (они тут же снова упали на лоб). – Он там, внизу, на первом этаже.
Элия незамедлительно собрала сумку, кивнула подругам и выскочила из кабинета.

Спускаясь по лестнице, замедлила темп на последнем пролёте. И там, где заканчивались ступени, возле широкого подоконника – обычно пристанища болтающих на переменах и одевающихся после занятий – увидела совершенно незнакомого мужчину.
Или нет. Или знакомого. Элия стала быстро перебирать в памяти ситуации, при которых они могли видеться. Но ничего подходящего мысленному взору не представало. А взор обычный прямо как-то даже растерялся. «Столько красоты сразу…» – мелькнуло в голове что-то полушутливое-полуулыбчивое. Во-первых, он был очень высокий, длинноногий и мощный. Во-вторых, судя по всему, взялся представлять на Земле некое воплощение Феба-Аполлона. В-третьих, был одет так, словно прямо тут собрался или сниматься в кино, или жениться, или всё сразу. В-четвёртых, лучащиеся сочетанием детской непосредственности и житейской мудрости немало повидавшего на своём веку человека глаза и удивительно нежная улыбка задерживали на себе внимание, подобно свежему, тёплому, только что с пасеки мёду: при ложном впечатлении «Я только попробую…» остановиться невозможно. А в-пятых, он удивительно напоминал Элии её саму. Только, пожалуй, не с восточным, а южным колоритом.
Она остановилась перед ним и подняла лицо.
- Здравствуйте.
- Здравствуйте… – голос его был, скорее, низким, с бархатной хрипловатостью. Как часто Элия ощущала подобные «паутинные переборки» в своей груди при понижении тона… «Неужели это…»
- Я Джефри, – он протянул руку. Длинные крепкие пальцы, изящное запястье… Нет, конечно, при соответствующих росте и пропорциях телосложения подобное не должно было удивлять. Но слишком часто Элия наблюдала похожую именно форму руки – у себя. «Значит, всё-таки…»
- Элия, – она решила не кидаться с расспросами. А на рукопожатие ответила.
- Элия, вы не удивляйтесь. Вы меня, скорее всего, не знаете и не помните. Зато я вас знаю хорошо. Нам нужно поговорить.
Нет, невозможно было молчать. Чтобы сообщить о родительстве, разве нужны какие-то отдельные беседы? Достаточно одной фразы.
- Вы мой отец? – прямо спросила она.
- Вам разве что-то об этом известно? – с сомнением спросил Джефри вместо ответа. – Элия, я предлагаю спокойно поговорить в более подходящем для этого месте.
- У нас дома?
- Не сейчас, – улыбнулся он. Из длинных блестящих карих глаз полилось такое откровенное солнечное пламя, что Элии показалось – он действительно знает и видит её насквозь не только хорошо, но много лучше её самой. И что взгляд его – некая материальная субстанция, окутывающая с ног до головы магнетическим теплом, пересыпанным озорными щекочущими искорками. Почему-то захотелось прикоснуться к его лицу кончиками пальцев. Может, чтобы проверить, не обманывают ли её глаза (и очки заодно) – вдруг ей просто показалось, что все эти черты так напоминают её собственные? Может – кожные рецепторы скажут другое? А почему, собственно?.. Радоваться надо: сама же хотела узнать про отца. А тут вот он.
- Где же? – поинтересовалась она, кашлянув: в горле некстати пересохло.
- Ну… да хотя бы в кафе. Тут в нескольких остановках есть… – он назвал известный спортивно-развлекательный клуб, пользовавшийся весьма недурственной репутацией. Туда можно было отправляться смело.
- Хорошо.
На улице, оглядывая шикарный белый костюм Джефри, Элия с беспокойством подумала, что общественный транспорт навряд ли приспособлен к адекватному взаимодействию с такими костюмами. К счастью, невдалеке ждало такси – вместительное чёрное авто явно иностранного производства. Доехали за три минуты. И узнали, что кафе, оказывается, закрыто на ремонт. Сейчас рабочие уже ушли, но посетителей всё-таки не обслуживали. Однако, переговорив с женщиной-администратором, Джефри, конечно, получил разрешение занять столик (Элия с любопытством наблюдала, как именно следует включать природное обаяние, чтобы тебя пропускали даже в закрытые двери). Получилось даже удобно: одни в небольшом полутёмном зале, никто не мешает, тихо (если не считать приглушённой музыки). Джефри принесли колу в высоком стакане, Элия же попросила молочный коктейль. Отпив глоток, она на миг будто бы окунулась в ароматную прохладную сладость лета детства и перевела взгляд на спутника. В неярком искусственном освещении лицо его обрело особую контрастность. Пожалуй, оно было более правильным и чётким, чем у неё. И, конечно, крупнее, по всем статьям. Занимаясь поиском отличий, Элия отметила, что щёчки у него в меру пухленькие, тогда как у неё – немного впалые; брови длиннее, а подбородок мощнее и намекает на некоторую раздвоенность, чего у Элии отродясь не водилось. И отросшие волосы чёрные, без всяких оттенков. Зачёсаны они были на левый пробор, а так как Элия носила пробор на правую сторону, получилось, что она как бы смотрит в зеркало.
- Моя физиономия отсканирована? – поинтересовался Джефри весьма беззаботно. Элия улыбнулась:
- Ну разумеется.
Он сделал небольшой глоток из своего стакана, затем достал из внутреннего кармана пиджака и положил на стол перед Элией небольшой свёрточек.
- Что это? – настороженно спросила она.
- Всего лишь утерянное вами.
Элия недоверчиво посмотрела на Джефри, но ей стало интересно, и свёрточек она развернула. Там лежал чистый, отглаженный носовой платочек. Белый, расчерченный тёмными тонкими линиями полей. Элия непонимающе уставилась на платок.
- Больше трёх лет назад, – глубоким голосом произнёс Джефри, – одна двенадцатилетняя леди изволила предоставить этой вещице полную свободу в столичном метрополитене. Я не мог допустить пропажи. Правда, понадобилось некоторое время, чтобы разыскать владелицу, – Джефри улыбнулся мягко, но так, что у Элии перехватило дыхание. Она переглотнула и взяла платочек, силясь восстановить в памяти события, о которых поведал сидевший напротив и немного слева собеседник. Да, действительно, тогда взрослые транспортировали её с каникул, проведённых в другом городе, домой. Но фигурировал ли там платочек – этого она убей не могла припомнить. Слишком смурное тогда было настроение, и о таких деталях задумываться в голову не приходило.
- И что же… – она чуть было не добавила «сэр». – Вы поэтому и узнали меня, да?
- Узнал о вашем существовании, – кивнул Джефри.
- Как? – Разве о моём существовании вы не знали, когда… – она запнулась.
- Девочка моя, я сам очень хотел бы это прояснить, – неожиданно тепло и просто сказал он. – У меня нет уверенности, что мы не родственники. Но и веских доказательств обратного тоже пока нет.
- Сколько же вам лет?
- Тридцать один.
- Но… – внезапно ясная, как дневной свет, мысль утвердилась в её сознании. – Можно же спросить у мамы.
- Конечно, можно. Конечно, спросим. Я приехал и для этого в том числе.
- А… для чего ещё? Чтобы отдать платочек?
- И это тоже, – обволакивающе-бархатно проговорил Джефри, отхлёбывая колу. – Я пока не могу сказать всего. Одно возможно утверждать с полной определённостью: кто ищет, тот найдёт, – и улыбнулся открыто и победно.

ВОПРОСЫ И КОНСЕРВАТИЗМ.

Утром следующего дня Элия открыла глаза и поняла, что что-то не так. Впереди ожидалась напряжённая неделя усиленной подготовки к трём экзаменам, сама сессия, куча дел по хозяйству, а настроение было примерно таким, словно ей накануне невзначай подарили весь мир, перевязанный ленточкой радуги. Вдруг она вспомнила: Джефри. Этот коктейль солнца, уморительности, красоты, ребячливости, чего-то рокового и неотступного вместе со всеми изысками, помещённый Высшими Силами в человеческую оболочку. Тут она села, вспомнив и остальное – то, ради чего они не стали откладывать «знакомство с родителями». По крайней мере, с одним родителем. Элия прислонилась головой к прохладной стене. Нельзя, никак невозможно, чтобы они оказались родными по крови. Ну и что, что похожи. Мало ли похожих людей. «Вот только влюбляться накануне сессии мне и недоставало!» – усмехнулась она про себя, впрочем, без всякой досады. Откинула простыни и упрыгала в ванную. Потянувшись за тюбиком зубной пасты, задержала взгляд на отражении в зеркале. И улыбнулась.

Как готовиться к экзаменам. У каждого на этот вопрос ответ свой, и из этих ответов можно было бы составить хрестоматию студенческого экзистенциализма с уклоном в эпопею. Элия поступала очень просто. Использовать шпаргалки было ниже её. Она предпочитала учить на совесть, избрав весьма механистический способ, который, однако же, никогда не давал осечек. Очень просто. Весь материал, который необходимо было проработать, равномерно распределяется между днями подготовки. И в каждый день эту норму необходимо выучить хоть как. Например, есть у нас учебник в триста страниц и четыре дня. Берём три дня (четвёртый отводится на повторение, контрольный прогон всего выученного), делим количество страниц на количество дней, получаем норму – сто страниц в день. Только в реальности, конечно, «учебник» этот состоит из лекций в тетрадях, нескольких учебников, статей из научных журналов. Ответ почти на любой вопрос билетов комбинируется из всего перечисленного, и «рецептура приготовления» каждого ответа уникальна.
И вот когда Элия, уже с известной апатией домучивая последний на сегодня вопрос, посматривала на лоскут неба, видневшийся из окна, квартира замерла от шквала звонка входной двери. Этот звонок, оставшийся от предыдущих хозяев, всё собирались поменять и всё откладывали, и каждый раз его трезвон ввергал в состояние шокированных хомячков всех находившихся дома.
В первые секунды Элия даже и предположить не могла, кого это могло принести в гости. Перед глазами стояла сжатая схема ответа на последний вопрос билетов. И лишь услышав недоумённые интонации в голосе матери и воркующие – в другом голосе, который ей, без сомнения, доводилось слышать вчера, мгновенно сообразила, в чём дело.

Одет Джефри на сей раз был весьма по-человечески: белая рубашка с коротким рукавом и светло-синий джинсовый костюм, состоящий из брюк и жилетика на шнуровке. Сколь смогла уразуметь Элия, основной предмет беседы, происходящей между ним и мамой, сводился к высоте потолка в прихожей. Открыв, было, рот, чтобы представить Джефри, Элия остановила себя. Она не могла упустить момент понаблюдать за реакцией матери на посетителя. Но та вела себя точно так же, как если бы в дверь позвонил, скажем, курьер или электрик: дружелюбно-вежливо. Тут Джефри упёрся взглядом в глаза Элии, и ей пришлось подать голос.
- Добрый вечер, – сказала она ему и пояснила, обращаясь уже к недоумевающей родительнице:
- Мама, это мой… («А как его представлять-то?.. Ну, пусть будет…») молодой человек. Джефри.
- Да-а? – удивилась мать. – Очень приятно. А что ж ты мне раньше ничего не рассказывала? И не предупредила: я бы хоть ужин приготовила соответствующий.
- Мы недавно… – Элия хотела сказать «познакомились», но, подумав, изменила формулировку, – недавно уже ужинали. Вчера, – она начинала чувствовать себя весьма по-дурацки. – И на сегодня договорились просто погулять.
- Совершенно верно, – наконец-то подхватил Джефри. – Элии будет полезно подпитать мозг кислородом при такой учебной нагрузке. Да и во время сна потом лучше отдохнёт.
- Какой вы заботливый, – сказала мать. – Ну хоть чаю выпьем. Так я вас не отпущу.
- Не откажусь, – улыбнулся Джефри.

За чаем он немного поведал о себе. Жил он, оказывается, не за рубежом, но кровей в себе намешал немало (впрочем, как и Элия). Занимался туристическим и гостиничным бизнесом, временами меценатствовал, ибо почитал себя высоким во всех смыслах ценителем прекрасного – всего, что только может сотворить человеческий талант.
- А ещё я консерватор в некоторых вопросах, и, кроме знакомства, ставил целью своего визита намерение попросить ваше родительское разрешение встречаться с Элией, – добавил Джефри в конце своего повествования.
- Да разве ж я против? – развела руками мать. – Давно пора. А то уже скоро шестнадцать, а никакой личной жизни. Из-за учебников не вылазит. Разве это правильно?
Элия философски разломила печенье.
- Спасибо, – сказал Джефри.

На улице Элия, уже с трудом сдерживая нетерпеливое любопытство, пристала, в меру своей интеллигентности, к Джефри с расспросами.
- Ну что, что… – задумчиво сказал он, глядя под ноги. – Пока результаты весьма обнадёживающие. – Я не знал раньше эту женщину. Судя по всему, и она меня тоже. А исходя из того немногого, но значимого, что было рассказано о вашей семье за чаем, я также не имею отношения к ближайшим поколениям вашего генеалогического древа. Но было бы неплохо, если бы вы сами ещё меж собой поговорили на эту тему – ну, так, по-семейному.
- Конечно, – сказала Элия. Надо признаться, с души у неё свалился небольшой астероид. Но глядя на Джефри она не могла избавиться от впечатления, что ещё не все его мысли по обсуждаемой теме приведены в надлежащий порядок. Посмотрев на него сбоку и залюбовавшись, Элия подумала, что в профиль его губы напоминают лепестки тюльпана, когда бутон только начал распускаться. Мысль «Неужели у меня так же?», становившаяся всё более привычной, дополнила гамму радостно-бездумного состояния, воцаряющегося в душе от окончания учебного года и этого дня, встречи с Джефри, благодатного нежного вечера и вполне определённой прояснённости наличия-отсутствия родственных отношений.

В полукружье улицы перед домом деревья разрослись особенно густо, образовав самостийный садик. Небо подёрнулось золотисто-фиолетовыми облаками, а пространство вокруг стало заполняться первыми сумерками. Когда Джефри остановился под раскидистым белым шатром пышно цветущей яблони, Элия, подойдя ближе, спросила:
- Так насчёт встреч вы у мамы всерьёз спрашивали?
- О. У меня очень серьёзные намерения, – вроде бы игриво, а в то же время и нет ответил Джефри.
- Бизнес-план? – поддела она его, улыбаясь.
- Если вам угодно, – подчёркнуто значимо сказал он. – И первой частью этого плана следует приглашение в путешествие на каникулах. Если некто постарается и не завалит сессию.
- А если завалит? – спросила Элия, не получавшая с момента поступления в колледж ничего, кроме заслуженных «пятёрок».
- Придётся принять меры, – вздохнул Джефри. – Учить детей самостоятельно. А учитель я строгий, так что делайте выводы, юная леди.
Элия рассмеялась:
- Ваша уверенность в себе делает вам честь. А если предположить, что мама не разрешила бы нам встречаться?
- Я умею убеждать.
- Ну а если бы ни в какую – и всё? – продолжала допытываться Элия, у которой мать представляла собой образчик демократизма в плане невмешательства в личную жизнь старшей дочери.
- Тогда определяющим для меня стало бы ваше личное решение.
- А если я отклоню предложение о путешествии? – совсем уж лукаво спросила Элия.
- А вот этого не случится, – понижая голос, проговорил Джефри. Он приложил ладонь к её щеке, а потом обнял. Элия почувствовала себя очень маленькой – буквально, парусное судёнышко в волнах могучего океана. Затрепетав, она мягко прижалась к нему. Джефри наклонился и осторожно, едва касаясь, поцеловал её в губы. Неожиданно для себя самой Элия подалась вперёд и вверх, и от невинности и чистоты этого поцелуя уже ничего не осталось. Джефри уже не сдерживал себя, они целовались самозабвенно, раскрываясь навстречу друг другу так, словно когда-то и где-то уже давно были вместе, потом их разлучили, а теперь вот они снова встретились. А когда их губы разомкнулись, Элия, словно опомнившись, отступила, провела ладонями по его рукам и побежала домой. Через несколько секунд в окне маленькой комнаты, где она спала, вспыхнул яркий свет, который так же быстро погас.
Джефри постоял и тоже пошёл – к себе в гостиницу, – но медленно и в некотором забытьи.

ПРИШЕЛЕЦ. ПРОПАСТЬ НАОБОРОТ.

В последний день последнего экзамена, когда сам экзамен уже позади, Элия вполне понимала эмоционально-физиологическое состояние кота Иннокентия в момент покидания кухни после насыщения. Некоторое отупение, куча ненужных фраз из выученного, крутящаяся в мыслях (когда нужно, вспоминается с трудом, а когда уже не требуется – вот), ошалелое неверие в долгожданную свободу на целое лето, перемешанное с невольной расслабленностью оттого, что всё самое трудное уже позади.

Джефри ждал её в машине. Совсем недавно, в рамках программы внедрения инновационных технологий в повседневную жизнь граждан, была запущена пробная линия электромобилей с компьютерным автоводителем. Ездили они немного медленнее, зато ничего никогда не нарушали, в том числе систему оплаты и этику обращения с пассажирами. А в случае возникновения неполадок система предоставляла возможность сесть за руль самим при наличии водительских прав, и тогда плата за проезд возвращалась на электронный счёт пассажира с помощью того же терминала, через который и взималась. Или же машина просто парковалась в ближайшем подходящем для этого месте.
Оказалось, что в качестве бонуса к Джефри прилагался букет свежих белых тюльпанов. А сам Джефри был одет в легкомысленный летний костюм: коричневые бриджи с узором из растительного орнамента и лёгкая туника цвета кофе с молоком. Элия, которой уже мечталось отказаться от парадного, в честь экзамена, одеяния – она была в светло-розовых брюках классического покроя и светлой облегающей шёлковой блузке без рукавов – в пользу чего-то более свободного, подумала, что Джефри сейчас в выигрыше. Она окунулась лицом в прохладные лепестки упругих бутонов. Джефри сказал задумчиво:
- Кто бы мог подумать, что можно завидовать букету…
Элия улыбнулась.
- Это же от тебя. Значит, тоже как бы часть тебя, то, в чём может воплощаться… – и она тоже задумалась.
- Что?
- Твоя энергия, твоё отношение ко мне, ты сам, – Элия с острым, неизъяснимым трепетом в душе проговаривала эти слова – «ты», «тебя», «твой». На эту форму обращения они перешли после первого поцелуя, ибо неестественно и лживо было бы при неудержимом стремлении друг к другу оставлять прежнее отстранённо-холодное «вы».
- Но, может быть, первоисточник энергии и отношения тоже удостоится… непосредственных выражений симпатического к нему отношения? – негромко и очень учтиво, но при этом с плохо сдерживаемой страстностью в голосе вопросил Джефри, слегка подаваясь по направлению к Элии. Она рассмеялась и чмокнула его в нос. Он, обняв её за плечи, скользнул пальцами по её правой руке, поднёс кисть к губам и поцеловал сначала тыльную сторону ладони, а потом каждый пальчик. Поднялся лёгкими поцелуями по внутренней стороне предплечья, а затем эта рука Элии переместилась за его голову; девушка обняла его за шею и коснулась губами лба, переносицы, щёк… Джефри терпеливо ждал. И когда её нежные губы сообщили о своём присутствии в правом уголке его рта, склонил голову, и Элия стала тонуть в заволакивающей неге долгого влажного поцелуя.

Очнувшись, она протянула ему зачётку.
- Да знаю я! – засмеялся Джефри. – Давно уже всё про тебя узнал.
- Как давно? Мы же всего неделю назад познакомились.
- Ну, лично я с тобой познакомился, когда впервые увидел. И это не обсуждается. И на что же вообще доблестному мужу пылкое сердце, пытливый ум и неукротимая воля к достижению желаемого? Давно за тобой наблюдаю, многое изучил уже. Просто на глаза тебе не показывался.
Элия слегка отодвинулась.
- То есть как? Сделал меня объектом исследований? Шпионил? «Наблюдал», а потом обсуждал с приятелями за различными… посиделками?
- Тише, тише, девочка моя, ну не надо так, – он умоляюще сложил руки. – Ведь не со злым же умыслом, не для того, чтобы навредить. А наоборот.
- А понятие неприкосновенности личной жизни тебе знакомо? – Элия была ошарашена услышанным, и справиться с таким сразу не могла.
- Но если человек не совершает дурного, чего же ему опасаться? – Джефри, похоже, искренне не понимал её эмоций по этому поводу.
- При чём здесь, совершает или нет, Джеф? Даже если я просто читаю книгу, я имею право на отсутствие стороннего наблюдения за этим процессом. Если я что-то напеваю в ванной, я имею ещё большее право на то, чтобы меня в эти минуты никто не слышал и не видел. А иначе я просто не стану этого делать.
- А вот мне и интересно, что ты читаешь, что напеваешь, что слушаешь и смотришь, о чём думаешь, чем живёшь! Я люблю тебя – и мне нужно знать о тебе всё.
Элия умолкла, словно в её сознании столкнули два потока. С одной стороны, она искренне протестовала против всякого посягательства на частную жизнь без разрешения. С другой стороны, ей только что признались в любви. Первый раз в жизни. И она не знала, что думать.
Джефри осторожно взял её левую руку.
- Постараюсь тебе объяснить, а ты постарайся понять. Хотя бы попробуй. Вот представь, что есть некое инопланетное существо, пришелец, существующий там, у себя, в нематериальной форме. Он пришёл – или его прислали – на Землю, чтобы любить. И любить конкретного человека. Но способ и форма существования для него на Земле, творение его материальной оболочки «вочеловечивания» только один – принять форму того, для кого он предназначен. И наполнить эту форму соответствующим содержанием. Как песок принимает очертания человека, который на него ложится. Мне нужно знать тебя для этого: твои мысли, эмоции, чувства, манеру поведения, речи, интересы, увлечения – всё до малейших штрихов! Чтобы пропитать себя всем этим, чтобы вжиться в тебя на высших уровнях единения. Я уже, наверное, непонятно говорю, да?
- Нет, отчего же… – медленно проговорила Элия. Она обдумывала сказанное по ходу. – Понятно. Только…
- Что? – он проникновенно взглядывал на неё, сжимая её ладонь.
- Разве так бывает? – Элия немного беспомощно повела плечами. Но не от огорчения, а так, как если бы она была ребёнком и, обещая в подарок игрушку, привели её куда-то с завязанными глазами. Сняли повязку, и обнаружилось, что перед ней – целая зала, полная разных игрушек.
- Бывает. Ещё как бывает. И не такое бывает, – сначала отрывисто, а потом всё более напевно-убеждающе проговорил Джефри с ноткой облегчения. Элия снова уткнулась носом в тюльпановую упругую свежесть. Джефри покосился на букет.
- Джеф, – серьёзно сказала Элия после некоторого молчания, – я чувствую себя будто на краю пропасти – только пропасти наоборот. Шагнёшь с обрыва в любом направлении – и мягко погрузишься в море травы с цветами или пушистые облака. Подпрыгнешь вверх – и взлетишь в небо. И всё это – ты, – она вопросительно-раздумчиво и с зарождающимся где-то на дне сознания ликованием смотрела перед собой.
- Я просто хочу жить одним дыханием с тобой, – уже по-мальчишески незадачливо ответил Джефри. – Это не означает, что у меня нет ничего личностного. Просто…
- А я тоже люблю тебя, – неожиданно легко для себя ответила Элия. – И, знаешь, тоже поизучаю твоё личностное, если предложение насчёт каникул всё ещё в силе!
Джефри широко улыбнулся и принялся её обнимать, напоминая в этот момент некую торпеду лучистой энергии.

Выходя из авто, Элия, как водится, смотрела под ноги. И заметила, что они с Джефри нынче оба в открытой обуви: она в босоножках, он в сандалиях из ремешков. Она остановилась. Форма и строение ступней их ног повторяли друг друга – разумеется, с поправкой на пол и возраст. Та же изящная длиннопалая стопа, та же гармоничная, плавная линия пальцев – это был не тот случай, когда один или два пальца на ноге длиннее предыдущих, начиная от большого. И само ногтевое ложе больших пальцев на обеих ногах было у них одинаково скошено кнаружи. Джефри, проследив за направлением её взгляда, посмотрел туда же. Посерьёзнел. Кашлянул. Словно стараясь сбросить с плеч надоедливую и ненужную обузу, свёл длинные свои брови и мотнул головой. Элия промолчала. Такси они отпустили и пошли домой к матери Элии – ужинать.

ВСТРЕЧА НА ПОБЕРЕЖЬЕ.

Море нахлынуло и обняло своей громадой, встав стеной от земли до самого неба. Стена меняла цвет, перебирая разные оттенки и переливы их сочетаний. Она примеряла серые жемчуга и играла с бутылочным стеклом, растворяла в себе жидкое сапфирное сияние и подёргивалась струящимися складками тёмного шёлка, уходила по вечерам в маренго, принимая россыпь щедрот солнечных бликов, и то и дело пускала по поверхности белые кружева шуршащей пены.

На берегу не было недостатка в цепких до эстетических впечатлений художников, не говоря уж о фотографах и аниматорах. Проходя по песчаной косе, Элия и Джефри заметили одного труженика, рисующего «быстрые» портреты. Джефри увлёкся, было: его захватил сам процесс стремительного появления на пустом белом листе пропорциональных очертаний человеческого лица. А Элия, отметив чёткость и техничность выполнения таких работ, не смогла избавиться от впечатления, что получается, скорее, изображение схемы лица того или иного человека. Вроде бы всё правильно: черты лица, пропорции, техника, но внутренней энергии в рисунке нет, и схожести особой с оригиналом – тоже. Ей больше нравились картины, в которых ощущалось дыхание жизни. Неважно, в чём его можно было почувствовать – выражении глаз, повороте головы, взмахе платья, игре света и ветра. Тщательно ли это выполненная картина или же лёгкий карандашный набросок – роли не играло.
Портретист – пожилой, невысокий, худощавый, с короткой щетиной на лице и заметной лысиной – отвечал на вопросы, которыми закидывал его Джефри, а сам больше поглядывал на Элию через круглые стёкла тёмных очков. Сначала она принимала это за творческую заинтересованность, но потом стало нарастать ощущение неуютности – как всякий раз, когда к ней начинали проявлять то внимание, которого ей не хотелось ни от кого, кроме Джефри.
- У вас очень интересное лицо, – сказал портретист Элии. – Вы не согласились бы мне позировать? Это недолго.
- А что! – загорелся Джефри. – Мне бы хотелось твой портрет – любоваться в те минуты, когда тебя нет рядом.
- Разве у вас нет фотографий? – полюбопытствовал портретист. – О, конечно, я понимаю: вы натура с тонким художественным вкусом, эстет – похвально ваше стремление к произведениям изобразительного искусства. Но вот я, помнится, свою дочь начал снимать, когда она только родилась. Наряду с портретами.
- Так это дочь, – сказал Джефри.
- А разве… – продолжить вопрос портретист, видимо, не решился, споткнувшись о взгляд могучего колосса.
- Мы не родственники, – поспешила внести ясность Элия. – Просто похожи.
- Я прожил немало лет,- сказал портретист. – Но никогда не видел, чтобы дочь было так похожа на своего отца.
- Вам же сказано: мы не родные по крови, – возразил Джефри, начиная понемногу раздражаться. – Это выяснено уже давно. По духу – да, эмоционально – да… вообще, по всему, кроме генов и хромосом!
- Хорошая наследственность – лучшее наследство, – произнёс чей-то низковатый мурлыкающий голос у них за спиной. Элия и Джефри обернулись. Их взорам предстала высокая, крупная, длинноногая и длинноволосая блондинка, в больших тёмных очках и коротком оранжевом сарафане.
- Вот вам прекрасная натура для работы, – сказала Элия портретисту. Блондинка ей не понравилась сразу – бессознательно и безотчётно.
- Спасибо, – подчёркнуто вежливо и с ноткой уязвлённой гордости ответил портретист. – Я предпочитаю… брюнеток, – и поставил увесистое ударение на последнем слове.
- А я – брюнетов, – томно подхватила блондинка. – Противоположности притягиваются, – и она придвинулась к Джефри, проходя по нему взглядом с головы до ног. Элии стало совсем нехорошо. Мир словно рушился, разбивался на куски, которые падали в чёрную пустоту, где не было ничего, кроме вечной смерти и вечного хаоса.
Конечно, Элия знала и понимала, что Джефри пользуется оглушительной популярностью у подавляющей части представительниц её пола. Так же, как и на неё саму «западали» многие мужчины и юноши. Но пока она знала и чувствовала, как он к ней относится и какое место она занимает в его сердце и его жизни, женское внимание к Джефри не очень её волновало, а порой Элия даже гордилась своим возлюбленным. А сейчас… сейчас всё словно рухнуло, исчезло, и вот он уже поглощён блондинкой. Элии очень хотелось бы принять это за мимолётное наваждение, вызванное случайным перепадом настроения.
- Элия, – как сквозь плотный туман, услышала она отчётливый, с небольшим носовым призвуком, голос портретиста. Джефри о чём-то увлечённо болтал с млеющей и тающей от него блондинкой, и делать там сейчас было совершенно нечего. Элия повернулась к художнику. Он снял очки и, пристально глядя слегка колючими, но очень проницательными голубыми глазами будто в самую душу, произнёс:
- Если вы почувствуете себя одиноко. Если вас разлюбит тот, в ком вам сейчас видится вся Вселенная. Если в конце пути некому будет просто протянуть руку, – он сделал паузу и закончил проникновенно:
- Вспомните обо мне. Просто вспомните и всё, – и улыбнулся тихо.
Элия смутилась и не знала, что сказать. В это время Джефри с блондинкой наконец-то перестали «миловаться», как Элия в сердцах назвала про себя их общение. Кажется, блондинка приглашала Джефри на какую-то вечеринку, а тот отвечал, что придёт вместе с Элией. Блондинка пообещала познакомить его «прелестную дочурку» с каким-то не менее прелестным мальчиком и испарилась.
- Почему же ты и ей не принялся доказывать, что я не дочь тебе, – печально и тяжело спросила Элия, когда они шагали к гостинице. – И не проникся своей обычной ревностью?
- К кому же, крошечка?
- К портретисту. Ты просто не слышал, что он говорил. И к тому, с кем жаждет познакомить меня эта твоя пассия.
Джефри расхохотался.
- И это я ревнивый после такого, да? – он слегка придавил указательным пальцем кончик её носа. Элия помялась и не ответила.
- А что же такого сказал нам портретист? – бархатно спросил Джефри, но в голосе его подспудно стали проступать железные отзвуки.
Элия сказала.
- Ну, с этим мы ещё разберемся, – уверенно заключил Джефри. – А на всех прочих – «гипотетических» – у меня, знаешь, зоркое око.
- За собой смотри… око.
Джефри усмехнулся. Потом огляделся по сторонам и вдруг подхватил Элию на руки. Пошёл к морю.
- Джеф! Ты что делаешь?!! Стенька Разин, да?!
- Правильно мыслишь. Сейчас тебя за необоснованные подозрения – в набежавшую волну, рыбка моя золотая!
- Вместе уж тогда! – она крепко вцепилась в него.
Зайдя в воду по щиколотку, Джефри остановился.
- Ну что? Будем погибать во цвете лет?
- Сумасшедший…
- Тогда целуй немедленно.
Она нерешительно улыбнулась наконец.
- Джефри…
- Да?
- Обещай не обманывать меня, ладно? Если понравится тебе кто, если разлюбишь меня, захочешь уйти – скажи прямо и всё. Расстанемся по-хорошему, как люди. Но не так, чтоб за моей спиной романы с другими крутить.
- Маленькая моя, – очень ласково и очень твёрдо сказал Джефри. – Я всегда буду любить тебя. Даже если не захочешь. Но только потому, что ты просишь – хорошо, обещаю. И ты обещай.
- Ладно… – Элия погладила его чёрные, растрепавшиеся от ветра локоны. Джефри потянулся к её губам, и на некоторое время они забыли и о море. А когда нашли в себе силы оторваться друг от друга, увидели, что небо подвергается вторжению тяжёлых грозовых туч.
- Пойдём домой, – сказала Элия, прижимаясь к щеке Джефри.
- Даже если бы постарался, не нашёл бы ни одной причины или повода воспрепятствовать такому предложению, – улыбнулся Джефри. И направился к берегу.

По иронии обстоятельств, в гостинице по всем документам они проходили именно как отец с дочерью. Из-за того, что Элии не хватало пары месяцев до того возраста, когда уже можно вступать в брак, им не разрешили бы поселиться в одном, пусть и двухместном, номере. Таковы здесь были порядки. Разные фамилии в паспортах они объяснили просто: мол, развелись родители Элии ещё до того, как она появилась на свет, и мама дала ребёнку свою фамилию. Что и было схоже с правдой. А теперь вот объявившийся папаша восстанавливает отношения с семьёй, но документально оформить свои порывы ещё не успел. Верили им безоговорочно, едва лишь взглянув. Джефри лишь украдкой веселился, когда Элия, обращаясь к нему на людях, щебетала: «Папа, папа…».

СЮРПРИЗЫ ВЕЧЕРИНКИ.

Эклектичное здание, состоящее из нескольких кубиков, трубочек, шариков и треугольников – новомодный центр досуга отдыхающих – окрасилось резкой мерцающей «кислотной» подсветкой, когда часы на городской башне пробили десять вечера. Элия сумрачно бросала настороженно-неодобрительные взгляды на раздражавшую её конструкцию, от которой и на расстоянии доносились резкие пронзительные звуки музыки. При этом она понимала, что дело не столько в дизайне и музыке, сколько в том, что здесь и сейчас должна была состояться эта растреклятая вечеринка, от которой Джефри, по мнению Элии, просто не нашёл в себе мужества отказаться, не устояв перед чарами блондинки.
Сначала-то, конечно, Элия трагическим голосом оповестила Джефри о том, что он волен делать всё, что ему заблагорассудится – но её от этого мероприятия пусть уволят! Еще не хватало ей смотреть на их забавы! Что за садизм?! Захотели, значит, избавиться от неё, свести с каким-то сверстником, а сами… Тут Джефри, никогда раньше не распускавший руки, отвесил ей несильный шлепок по «воспитательному месту». Элия, умолкнув, некоторое время метала на него оскорблённые и негодующие взгляды из угла дивана, а потом пожелала узнать, почему нельзя было отклонить предложение.
- Это нужно для тебя, – как несмышлёному младенцу, принялся втолковывать ей Джефри, которому уже стало несколько неловко за свой вариант вразумления «детей». Он присел на край дивана и запустил руки в свои кудри.
- Ха. Приобщение к основам науки «Как правильно тусоваться в ночном клубе». Ты уверен, что без этого мне не прожить и не состояться?
- Ребёнок. Глупый, жестокий, невежественный, капризный ребёнок, – в прострации произнёс Джефри, глядя прямо перед собой расширенными глазами в одну точку. Элия не обращала внимания на эти слова. Ей сейчас важно было как максимум получить подтверждение, что её не бросают из-за этой блондинки, а как минимум – внести ясность и определённость в ситуацию. Она не собиралась становиться участницей гарема.
- Ты как-то ненормально всё это воспринимаешь, – терпеливо сказал Джефри, придвигаясь. – Даже как проявление ревности это неадекватно. Во-первых, не было повода для таких эмоций. Во-вторых, эти дикие фантазии. С ними надо разобраться. Это твой страх. И, значит, единственно правильное решение – идти в направлении своего страха, чтобы, войдя в него, навсегда от него же и избавиться.
- «Папа, я убил страх», – задумчиво процитировала Элия. – А тебе не приходило в голову, что подобное необъяснимое даётся человеку как своеобразный охранительный сигнал. Не для того, чтобы кидаться навстречу своим антипатиям, а вести себя предусмотрительно, ориентируясь на интуицию. Самолёт упал и разбился, а накануне рейса у одного пассажира возникло нехорошее чувство по отношению к этому самолёту. Он не полетел и стал единственным выжившим. Я хочу сказать, что знания могут приходить не только в виде информации, которую анализирует мышление, а и в виде ощущений, переживаний тоже.
- Ну что ты выдумываешь? – устало сказал Джефри. – Тебе просто нужно победить себя. Именно поэтому мы идём вечером туда, куда нас пригласили.

Так и вышло, что в разноцветно-мигающе-орущее сооружение они прибыли именно вдвоём и именно в назначенный час. И тут же – от порога:
- Дже-ефри! Какое невыразимое счастье! Вы приехали!
Элия недоумённо моргала. Потом до неё дошло, что блондинка перекрасила волосы в тот оттенок, которым горела шевелюра Элии при ярком боковом освещении, особенно искусственном. Это её ещё более возмутило, но она решила не позволять эмоциям задушить глас разума до тех пор, пока это будет в её силах. Но поскольку Элия не любила фальши, она так и продолжала считать это досадное недоразумение, вившееся сейчас вокруг Джефри, блондинкой.
- Моё почтение, Синтия, – Джефри слегка поклонился.
«Ах, вот как её зовут… Какая жалость и неосмотрительность со стороны судьбы: испортить такое замечательное имя!». Элия вспомнила, что у неё в школе была подруга по имени Синтия. Но никогда бы она не поставила их рядом и не помыслила бы о подобных ассоциациях.
- Элия, я надеюсь мы подружимся, – промурлыкала Синтия. «Ага, надейся, как же…». Элия, впрочем, кивнула, чтобы не выглядеть совсем уж трудным подростком. И тут же услышала над ухом звучное:
- Приветствую самую прекрасную девушку из всех, способных вдохновлять!
- Очень приятно! – обернувшись, Элия увидела, что Джефри, ответивший за неё, и руку портретиста ожесточённо тряс тоже вместо неё. – Мы, безусловно, рады встрече!
- Здравствуйте! – сказала Элия, которой стало немного забавно. – Как же вас зовут?
- Это Сеймор, художник, – вставила Синтия. – Ну, Джефри, не будем им мешать, – и она попыталась увлечь мужчину в сторону бара.
- А никто никому не мешает, – возразил Сеймор, заметив беспокойство Элии. И она испытала в этот момент что-то вроде благодарности.

Как удалось выяснить, программа вечера предусматривала ужин, во время созерцания концертной программы, а затем танцы. Джефри настоял, чтобы компания разместилась за одним столиком. Когда принесли запечённую с овощами рыбу, а на небольшой сцене началась танцевальная инсценировка – своеобразный спектакль о верованиях и религиозных ритуалах народов, населявших Побережье много веков назад – от окна отделилась небольшая фигурка и направилась к столику. Когда она приблизилась, стало видно, что это сероглазая и русоволосая женщина невысокого роста, с мелкими скорбными морщинками в уголках рта.
- Здравствуй, Сеймор, – сказала она, обращаясь к портретисту. – Извини, что отвлекаю. Там тебя у входа спрашивают.
- Лилия! – воскликнул Сеймор. – Ты как здесь?
- Решила немного развеяться… ну и по делу, конечно же.
- Ники?
- Да. Он теперь спит, медсёстры дежурят круглосуточно.
- Может быть, вы представите нам свою знакомую? – осведомился Джефри.
- О, да, конечно, – Сеймор поднялся со стула. – Это Лилия, моя бывшая коллега по работе. Очень интеллигентный и добропорядочный человек, – он кивнул женщине и остальным и направился к дверям.
Лилию приветствовали. Джефри предложил ей занять место Сеймора, а Элия, отбывавшая ужин, словно каторжный срок, оживилась.
- У вас какие-то затруднения? – снова спросил Джефри.
Лилия вздохнула.
- Возможно, это покажется… не соответствующим правилам хорошего тона. Но если у вас уже есть или будут дети, вы сможете понять… Мы с сыном приехали сюда, как и многие, позагорать, искупаться в море, отдохнуть. И вот три дня назад детей повезли на экскурсию в горы. Ну и… авария, – женщина примолкла, и стало видно, что ей трудно говорить. Элия дала ей воды.
- Спасибо… Я благодарю Бога за то, что не случилось худшего. Но Ники потерял много крови, ему нужно переливание. В местной больнице, где он лежит, вливают плазму – многие врачи утверждают, что это лучший вариант – но лечащий врач говорит, что нужна кровь, настоящая кровь.
- Разве у них нет крови? – удивился Джефри.
- Есть. Но универсальный вариант не подошёл, возникла опасность развития гемолитического шока. Мы отправили в областной центр запрос, чтобы прислали кровь именно той группы, что у Ники. Хоть это и не самый редкий вариант, но всё же найти его достаточно сложно. И пока банк данных молчит.
Элия и Джефри переглянулись. До этого момента Элия почему-то не принималась выяснять, какие у неё группа крови и резус-фактор. Всё равно при необходимости медики ведь не поверят на слово, а станут проводить свои анализы на этот счёт. И правильно.
- Почему я говорю об этом именно вам, – продолжала Лилия. – Всех отдыхающих я примерно знаю, и мы уже «бросали клич» о помощи добровольцев. Но на роль доноров пока не подошёл никто, хотя такая группа крови у нескольких человек и обнаружилась. Но у троих несовместимость по резус-фактору, один сам болен и ослаблен, а ещё двое – беременные женщины. Вы понимаете…
- Конечно, – Джефри встал из-за стола. – Я немедленно сдам кровь на анализ.
- И я с тобой, – Элия тоже поднялась. Он хотел, было, сделать упреждающий жест, но передумал. Кивнул.
- Вы никуда не пойдёте! – заявила уже подвыпившая Синтия. – А ужин? А вечеринка? Так нельзя, Джефри! Вы обещали мне этот вечер!
- Что случилось? – за её спиной появился Сеймор. Правда, похоже, понял всё почти сразу и без слов.
- Я не знаю, есть ли необходимость подвергать риску организм Элии, – недовольно сказал портретист. – Она слишком молода, рост и формирование всех систем ещё не закончились.
- Извините, – сказала Элия. – Но это уже мне решать.
- Или тому, кто несёт за неё ответственность, – добавил Джефри.
- Это невозможно! – воскликнула Синтия. – Отец, ну скажи им! Я не могу без Джефри!
- О… – Элия чуть было не повторила автоматически это слово. И застыла в изумлении, переводя взгляд с Сеймора на Синтию и обратно. Черты лица портретиста закаменели, и едва заметное шевеление желваков в сочетании с потяжелевшим взглядом подтвердили невольно выданную тайну. Вот так комбинация… Впрочем, сейчас не было времени обдумывать её.
- Тогда я остаюсь в этом городе! – Синтия, вскочившая во время воззвания к Сеймору, уселась обратно за столик. – А потом уеду вместе с Джефри. Я нравлюсь ему, и он не оставит меня, я знаю!
«Что она несёт?.. И почему молчит Джефри?».
- Синтия, – наконец-то проговорил Сеймор. – Ничего не меняется. Завтра ты едешь за границу на стажировку. О твоей жизни я позабочусь, – и Элии показалось, что последние слова предназначались не столько для информирования Синтии, сколько для успокоения её, Элии.
- Не хочу… – бывшая блондинка опустошала бокал за бокалом. Сеймор подошёл к ней, мягко и неслышно, и взял за руку. Она попыталась выдернуть локоть, но стряхнуть цепкую хватку Сеймора оказалось не так-то легко.
- Негоже лепиться к чужому гнезду, Синтия, – внятно проговорил её отец. – У тебя ещё всё сложится, но на своём пути. Оставь их, – он взглянул на Элию и опустил взор, словно сдавшись. – Порой, чтобы прийти к своему счастью, нужно уметь переступить через себя. Завтра мы уезжаем. Идём, я провожу тебя в номер.
«Спасибо», – одними глазами сказала ему Элия.

КРОВНЫЕ ВЗАИМОСВЯЗИ.

В приёмном покое лишних вопросов задавать не стали: о ситуации Лилии и её семилетнего Ники знали все. Джефри и Элию отвели в лабораторию, где стояли два высоких наклонных кресла, напоминающие зубоврачебные. Юркая медсестра быстро и ловко словно бы прожонглировала буквально летавшими в её руках жгутами, иглами, пробирками, и вскоре два образца крови были отправлены на экспресс-анализ. “Доноры” вышли в коридорчик. Элия прислонилась к Джефри спиной, и он обнял её сзади. – Пап… – прошептала она, нисколько не играя и ничего не подразумевая. – Если моя кровь подойдёт, ты разрешишь мне сдать необходимое количество для Ники?
Джефри вздохнул и тихо поцеловал её в уголок рта и скулу.
- А ты? Разрешишь, если моя подойдёт?
- Как же я могу запрещать тебе что-то? – удивилась она.
- Так же, как я тебе. Разницы нет. Быть может, нужно просто воспринимать это не как “запрет-разрешение”, а как договорённость. Сообщить что-то близкому человеку, узнать его мнение, рекомендации. И соглашаться или нет не потому, что кто-то кому-то может или не может указывать, а руководствуясь, во-первых, собственным разумом, а во-вторых, тем, что человек просто очень дорог и хочется делать всё, чтобы он был здоров и счастлив.
Элии стало тепло, потянуло в сон. Она погладила Джефри по рукам, перекрещивавшимся у неё на груди. Он плотнее прижал её к себе. В это время над лабораторией погасла надпись “Не входить!”, и на пороге показалась медсестра. Глаза у неё были странными – не то обрадованными, не то испуганными.
- Ну что? – нетерпеливо спросил Джефри. – Хоть кто-то подходит?
- Вы оба подходите, – сообщила медсестра. – У вас одна и та же группа. И резус. Именно те, которые требуются…
Элия сразу проснулась. Её будто слегка прошило током.
- … Эли, успокойся, – услышала она голос Джефри. – Это ничего не доказывает, слышишь? – он потряс её за плечи.
Она медленно обернулась к нему.
- Джеф, нас с тобой мы ещё обсудим. Я знаю, что не доказывает. Но сейчас – сейчас давай просто сдадим кровь оба. И меньше потерь для организма, и в то же время можно сдать с запасом – всё равно для каждого это будет совсем не то количество, которое пришлось бы сдать одному, если бы на роль донора подошёл только он.
Джефри подумал три секунды и согласился.

После краткой беседы с дежурным врачом и подписания необходимых бумаг парочка вновь поднялась в лабораторию. Медперсонал оживился и даже обрадованно шутил насчёт “счастливого случая”. Кресла им сдвинули, чтобы “не скучно было”. Резкость жгута на правом плече, мгновенный прокол, затем быстрое утихание всех неприятных ощущений – и вот уже можно просто полулежать, прикрыв глаза, держать за руку Джефри, у которого вся та же капельная конструкция помещалась слева, и тихо разговаривать.
Капли тёмной крови падали в бутылочки тяжело, неторопливо, увесисто. Спокойно.
- Ты крови боишься? – спросил Джефри.
- Нет, – слегка удивлённо ответила Элия. – Как её можно бояться? Бояться можно того, что человеку станет плохо от ранения или кровопотери. Да и то надо не ахать, а принимать меры возможной помощи.
Джефри поиграл её пальцами, улыбнувшись.
- Какие мы деловитые и сосредоточенно-бесстрашные…
- Мне однажды даже снилось, что я наподобие вампира.
- Да-а? – он приподнял брови. – Поделитесь, леди. Мне нужно знать, с кем я имею дело, – он провёл пальцами по серединке её ладони, а потом обхватил всю её тонкую кисть своей рукой.
- Да ничего особенного. Пришла к кому-то, прокусила шею, вытянула немного крови, а потом выплюнула её куда-то. Сама не знаю, зачем мне это понадобилось.
- Да ты вамп! Представительница тёмных сил! Теперь, значит, мне ещё предстоит намечтаться, чтоб меня “отвампирили” подобным образом… Негодница… – пальцы Джефри прошлись по тыльной стороне кисти Элии, а потом сплелись в “замочке” с её пальцами.
Элия слабо улыбнулась. Сонливость и расслабленность снова стали просачиваться в сознание вязкой пеленой. Была уже глубокая ночь, да и давление падало.
- Джеф…
- Что, радость?
- Я так больше не могу. У нас слишком много совпадений. Вдруг мы всё-таки родные?
- Конечно, родные, – голос его донёсся словно через ватную прослойку. – Только не биологически.
- Почему ты в этом так уверен? Меня могли подменить в роддоме. Или взять из Дома малютки, ничего не сказав.
Джефри посмотрел на капельную систему.
- Хорошо. Я сам думал об этом – что перед свадьбой надо обязательно будет проверить…
- Как? Обратиться к услугам генетической экспертизы?
- Именно, крошка. В столице есть специальный научно-медицинский центр – собственно, он один в стране и занимается подобными вопросами. Там определяют не только отцовство, но и наличие другого возможного родства. Я уверен, что ничего у нас с тобой не найдут, но – проверим. Для общего спокойствия.
- Да, – Элия успокоенно вздохнула. – Да…
- Эгей, ты не спи, – обеспокоенно сказал Джефри. – Скоро всё уже.
- Я не сплю…
Минут через пять и вправду снова пришла медсестра, сняла всё “оборудование”, перебинтовала им плечи. Потом новоиспечённых доноров напоили сладким чаем с бутербродами и вызвали им такси до гостиницы.

ПЕРСТЕНЬ.

В школьном классе было пусто, тихо и так, словно, по крайней мере, года три его не посещала ни одна живая душа. Хотя всего каких-то полтора месяца назад атмосфера, должно быть, накалялась от переживаний экзаменуемых и гвалта школьных бригад, проводящих летнюю уборку. Элия сложила в сумку комплект учебников для второго класса. Джефри зачем-то проверял оконные переплёты и оправлял чистенькие и отглаженные, кофейного цвета шторы. Обернулся с очень довольной, будто источающей густое тепло улыбкой. Элия оставила сумку, подошла к нему и поцеловала в губы. Джефри отвечал упоённо, осторожно обняв ладонями затылок Элии.
- Я люблю тебя, – тихо и уверенно сказала она, согревая его взглядом и гладя по спине. Джефри прошёлся по её улыбке нежными прикосновениями губ, плотнее прижав к себе. Элии захотелось превратиться во что-то эфирно-энергетическое и впитаться в его тело всем своим существом – как вода пропитывает губку. Только вода тяжёлая, а тут стать бы невесомой…
- Малышка, – шепнул он. – А я тебя – обожаю.
- Нет уж, не подерёмся, – засмеялась она.
- Это к чему?
- Ну, по поводу того, кто кого больше любит. Или обожает.
- Лёгкое противоборство я признаю только в момент трепетного обмена генетической информацией между двумя влюблёнными, – с жаром сказал он. – И то лишь поначалу.
К тому моменту Джефри уже основательно полонил Элию, обхватив руками её стан. К тому же одну согнутую в колене ногу он поставил на деревянный чехол вмонтированной в пол телефонной розетки, а другую поставил так, что девушка стояла между его ногами.
- Милый мой, хороший, любимый, нежный, ласковый, – шептала Элия, почти захлёбываясь той негой, которую дарили прикосновения к его губам. Джефри с лёгким грудным возгласом зарылся лицом в волосы девушки. Потом с видимым усилием оторвался от неё, и оба посмотрели на сумку.
- Надо позвонить, – это они тоже сказали хором, неторопливо и будто бы рисуя голосами в воздухе петельку с увесистым грузиком в конце – такие ассоциации, во всяком случае, возникли у Элии.

Прошла неделя с ночи “Посвящения в доноры”, как Джефри скромно именовал процесс их совместной сдачи крови в местной больнице. К счастью, мероприятие оказалось не напрасным: количество сданной крови помогло Ники продержаться до того времени, когда подоспела курьерская служба Донорского банка. Лилия смогла стряхнуть груз тоскливой неизвестности, вздохнуть спокойнее и наконец-то выспаться. А потом приехал её брат – с семьёй и намерениями обзавестись своим делом в этом краю. Между делом порешили, что, поскольку состояние здоровья Ники всё же потребует серьёзной и длительной реабилитации, то пусть он хотя бы первую четверть проучится в местной школе. Времени уладить все необходимые вопросы с документацией было ещё предостаточно. Элия и Джефри, навещавшие через день-два маленького пациента, вызвались помочь с механической работой, связанной со школьными делами: отнести справки, передать взносы, теперь вот получить учебники. Пожилая, спокойная учительница – классный руководитель – звонила Лилии накануне и сказала, что самой ей нужно будет уехать, но учебники она оставит в классе на своём столе, а ключ будет на вахте. Так они здесь и оказались.

Шагнув к первой парте среднего ряда, Джефри достал мобильник и вызвал Лилию.
- Да, – сказал он. – Всё в порядке. Сейчас приедем.

Когда учебники перекочевали к матери Ники, а Элия с Джефри шагали от пансионата к гостинице, навстречу им попалась группа студентов с мольбертами.
- Наверное, я теперь не скоро смогу вновь полюбить живопись, – заметил Джефри.
- Ну что ты, – сказала Элия. – Сеймор ведь сдержал обещание. Слава Богу, уже на следующее утро они отбыли.
Джефри развернулся к Элии, взял её за плечи.
- Послушай. Это только первая и, поверь, весьма безобидная ласточка. Нас с тобой в жизни ещё многие захотят разлучить. И не только захотят, но и постараются сделать это всевозможными способами.
- Что же делать? Воевать? Не обращать внимания? Пытаться доказывать что-то?
- Просто верить друг другу. И никому больше. Что бы кто ни говорил. Чтобы кто ни делал. У нас с тобой своя Вселенная. Ты поняла меня?
- Да, – раздумчиво ответила она.
Джефри нашёл её руку и заклинающе посмотрел в глаза.
- Да, – твёрдо повторила Элия.

Небо вновь стремительно пасмурнело, и, памятуя о безоговорочности здешних гроз, парочка заспешила к гостинице.
Переступив порог номера, Джефри принялся проверять, все ли форточки закрыты («Гроза же!»), все ли бытовые приборы обесточены и все ли металлические предметы убраны подальше. Потом отправил Элию в ванную, напутствовав возвращаться поскорее («А то вода тоже электричество хорошо проводит!»). Затем пошёл ополоснуться сам. Пока он плескался, Элия достала захваченную из ресторана на первом этаже снедь и занялась умащением ею столика.
После еды Джефри, извинившись, отправился вздремнуть на свою территорию. Номер состоял из двух комнат, соответствовавших по своему функциональному предназначению гостиной и спальне. Элия хотела, было, включить телевизор, но вспомнила о «грозовом» режиме. Подошла к окну. Разгулявшийся ветер гнул ветви деревьев в разные стороны, и на фоне закручивающихся пылевых вихрей и посеревшего воздуха под тяжёлым тёмным небом это представало зрелищем, внушающим одновременно и мрачноватое своеволие, и, как будто… намёк. Некое обещание или сообщение о том, что многое в мире, безграничном, бескрайнем, выбивается из общепринятых представлений о нём. Что может быть и по-другому. Что есть и проходы в другие миры, и необычные способности, таящиеся в каждом человеке – есть, и другие формы жизни (вовсе необязательно враждебные) – тоже существуют. От иных форм жизни мысли скользнули к «пришельцу», мирно подсматривающему чьи-то сны в данный момент за стенкой. Это существо вряд ли даже подозревало, какую смятенную бурю эмоций и чувств вызывало оно в душе Элии. И далеко не только в душе. Девушка прислушалась и вдруг поняла, что Джефри уже не спит. Ничего не изменилось, и тишина, разбавляемая лишь тиканьем часов да шумом ветра за окнами, оставалась всё той же. Но… она словно притворялась теперь, играла, эта тишина. У неё теперь была другая атмосфера, другая энергетика. Можно спать, а можно просто лежать с закрытыми глазами – тихо будет в обоих случаях. Но Элии показалось, что именно эту разницу, этот нюанс тишины она ощущает теперь. И решила проверить. Взглянув на часы, удостоверилась, что прошло уже сорок минут с момента, когда «отче» отправился отдыхать. У него было это – смочь любое время дня отвести себе полчаса для сна. И уснуть почти мгновенно, и проснуться ровно по истечении этого интервала. Элия, решив дать ему ещё несколько «контрольных» минут, съела остававшийся на столе шоколадный кексик и запила его апельсиновым соком. Пошла в ванную, вычистила зубы. Зеркало слегка запотело, и Элия нарисовала на нём улыбающееся солнышко. Затем отправилась в комнату к «папе».
Джефри не спал, и Элия слегка улыбнулась подтверждению своей догадки. Эта комната, завешанная шёлковыми цветастыми покрывалами и забитая красивыми безделушками, среди которых встречались и статуэтки грифонов, и всяческие амулеты, и «ловушки снов», и яркие декоративные подушечки, напоминала Элии восточную лавку, с той лишь разницей, что здесь не торговали, а отдыхали. В углу курились ароматические палочки, однако дым благовоний не давил на глаза и голову удушающей вязкостью запаха, а лишь слегка подкрашивал ароматическую гамму воздуха. Из динамика маленькой музыкальной стереосистемы клубилась странная, загадочная, но прекрасная музыка без слов, услышав которую Элия почти сразу представила громадный Космос и – домик, утопающий в ярком закате и россыпи белых звёзд в густой тёмной синеве. Окутанный всё теми же благовониями. В Космосе нарисовалось изображение золотого перстня с прозрачным камнем зелёного горного хрусталя кубической формы, вставленного в оправу одной вершиной вниз. Камень сверкнул, и радужный луч света мгновенно рассёк необъятные галактические просторы, долетев до того домика и отразившись в его окнах… Всё это пронеслось в мыслях за две-три секунды, пока Элия пропитывалась тем миром, который ощущался здесь, у Джефри.
Усевшись с размаху рядом с ним, Элия спросила:
- А что же с экспертизой? Мы отправим анализ отсюда или сделаем его после возвращения?
- Разумеется, лучше на месте, – ответил Джефри. – Без транспортировки.
- Ты удивительно спокоен.
- Я почти уверен в том, что ортодоксальной науке тут делать практически нечего. Ей остаётся лишь фиксировать результаты. А настоящее, – Джефри мечтательно и серьёзно одновременно воззрился куда-то вдаль, – настоящее где-то за гранью. Это нечто более таинственное, непознанное и прекрасное.
- Возможно,- проговорила Элия, вспомнив вид из окна.
- А вот скажите мне, юная леди, – Джефри “вернулся” из космических далей и говорил теперь мягко, бархатно, с ненавязчивой и дивной улыбкой. – Если… то есть, я хочу сказать, когда мы получим отрицательный результат экспертизы, согласитесь ли вы стать моей женой перед Богом, людьми и моим сердцем?
- Конечно, – словно это было давно решённым и само собой разумеющимся ответила Элия.

ОТРАЖЕНИЯ.

Широкий, обтекаемый, тёмно-алый автомобиль стлался по извитому гладкому шоссе. Мимо проносилось волнующееся море пышной листвы деревьев, сбрызнутой солнечным светом, и бесконечное раздолье травяных полотнищ. В приоткрытое окно влетал пахнущий влажными лугами ветер и, перемешиваясь с запахами салона, рождал в сознании ощущение радостного пути к новому – событиям, жизни, далям…

Накануне они обнаружили в номере два письма: от мамы Элии и какое-то деловое послание Джефри, прочтя которое он просиял.
- Малыш, всё складывается донельзя удачно, – он приобнял её за талию. – Мне сейчас по работе нужно как раз в первопрестольную. Там разберёмся с экспертизой. А потом продолжим путь.
Элия ощутила и радость – оттого, что всё наконец проясняется, – и некий страх в то же время – а вдруг…
- Ничего не бойся, – он поцеловал её. – Увидишь, я прав.
А вечером того же дня вернувшийся из турне по магазинчикам Джефри обнаружил Элию за письменным столом: она писала ответ домой. Разумеется, были и обычный телефон, и электронная почта, и мобильник. Но порой она любила писать именно бумажные письма – в этом ощущалось нечто живое, словно посредством ручки на бумаге могла оставлять след сама душа.
Мягко ткнувшись губами в шею Элии, Джефри промолвил:
- «Онегин, добрый мой приятель», ты ужинать-то будешь? Я голодный, как незнаемо кто.
- Конечно, – Элия сладко потянулась. – Мы когда едем?
- Завтра, с утра.
- Хорошо…

Просматривавший свежие новостные газеты Джефри вынул из стопки одну и подал Элии, открыв страницу на нужном месте. Она взглянула. Это был студенческий вестник, и на одной из его полос помещался материал о проведении молодёжного научного форума в том городке, куда они решили направиться после столицы. В статье перечислялись учебные заведения и факультеты, студенты которых приглашались на форум. С удивлением Элия нашла там и собственный колледж. Но, насколько можно было понять из текста, в качестве главной содержательной части форума планировались выступления старшекурсников ведущих вузов центрального региона под руководством профессората. А остальные приглашались, скорее, в качестве гостей – ознакомиться, перенять опыт. Что ж, неплохо. Когда-нибудь и нынешним младшекурсникам придётся участвовать во всяких конференциях и форумах со своими изысканиями и разработками. Хорошо, если они сейчас увидят, как проводятся подобные мероприятия. Многие найдут себе компании по научным интересам, а кто-то может и вовсе обрести свой круг общения.
Увлёкшись думами, Элия поймала себя на том, что ей вообще-то не положено думать как устроителю такого мероприятия. Она ещё ни разу не бывала на межакадемических мероприятиях, и по логике должна была испытывать что-то вроде радостно-нетерпеливого волнения. Она его и испытывала – вернее, испытывала тоже, однако, наряду с этим часть сознания как будто наблюдала со стороны за происходящим и была уже очень опытной, через многое прошедшей…
- В любом случае, для тебя это станет хорошим опытом – даже если просто посмотришь. Да и я посмотрю. Обстановка едва ли будет официальной, – услышала она голос Джефри. И осеклась со своими мыслями.
- Чего? – он добродушно усмехнулся, глядя на неё. А она воззрилась на него, потому что подумала… но это уж насколько сумасшедшей надо быть…
- Джефри, ты думал сейчас о преемственности поколений? О том, что те, кто сейчас учится в колледжах и на младших курсах, сменят тех, кто будет вести форум?
- Ну да, – он пожал плечами. – А почему… Постой! – тут взгляд его заметно оживился. – Ты что? «Уловила» меня?
- Как это «уловила»?
- Мои мысли – из ноосферы.
Лёгкая улыбка тронула уголки её губ.
- Ты знаешь… Я сейчас почему-то так и подумала. На какой-то момент показалось, что я – это не только я, а ещё и немного ты. Твои сознание и мысли. Но с точки зрения здравого смысла это бред.
- Вовсе не бред. Учение о ноосфере существует не на полномочиях бреда. И ещё много чего. Ты всё удивляешься, почему я так уверен в результатах. Да потому, что нашей ситуации объяснять все совпадения и странности биологическим родством было бы грубо, плоско, примитивно. Сколько в мире людей-родственников, у которых нет практически ничего общего, и даже внешне они не подают мыслей о возможности наличия родства между ними. А мы – наоборот.
- Кто? – зачарованно прошептала Элия, словно пытаясь заглянуть в собственную душу. – Кто мы, Джефри?
- Ну, кто… Два варианта, два отражения, два воплощения одного и того же явления. Как две свечи, зажжённые от одной лампады. Ещё повезло, что сошлись в одном времени и пространстве. А что касается оболочек – природа или удружила, или пошутила, или всё вместе, я уж не знаю.
- Разное и одинаковое, – сказала Элия. – Опять зеркало. Оно создаёт копию наоборот. Пол у отражения превращается в противоположный, приподнятый справа уголок рта «зеркалится» слева… и все такие детали.
- Да, первоисточник явно кокетничал, – заметил Джефри. Поставил по бокам от себя по зеркалу и воплотил в жизнь два отражения, настроив их на один поток мыслеволн.
Элия улыбнулась.

ДЕЖА ВЮ.

Сама процедура сдачи крови Элии почти не запомнилась. Приехали в весьма скучный, хоть и большой город – и хотелось поскорее выбраться из бесконечных каменных нагромождений – прошли в какое-то серо-бежевое здание, оформили бумаги, подставили руки медсёстрам… ну и всё. Узнали, что результат будет готов через неделю и уехали.
А потом нагрянуло лето. Как ни странно. По календарю оно давно уже победно шествовало, но в памяти начало лета отложилось почему-то даже не в связи с морем, а с момента, когда Элия и Джефри оставили позади столицу.
Когда прибыли на место проведения будущего форума, оказалось, что здесь же проводит свой общий отпуск одна супружеская пара – хорошие знакомые матери Элии, с которыми они раньше часто собирались вместе. Тогда пара ещё только собиралась стать супружеской, а когда долгожданный день настал, долго задерживаться на месте не стали и уехали сюда по одним им известным причинам. Обрадовавшись встрече, одна пара пригласила другую на чай. Джефри, вдохновившись очередным удачным стечением обстоятельств, «сдал» Элию с рук на руки людям, на которых мог положиться, а сам извинился и отправился улаживать какие-то свои рабочие дела: у его компании здесь было своё представительство. Оставив «дочери» бумажку с адресом, он велел ей не позднее четырёх вечера прибыть в гостиницу и отъехал.
Отхлёбывая на кухне у радушных хозяев свежую окрошку (которую обычно не любила, но сейчас она почему-то показалась вкусной и к месту), Элия отвечала на ставшие уже привычными вопросы об успехах в учёбе и неожиданно отыскавшемся родителе. Про себя она, правда, смущённо подумывала, как это объяснять потом, если кто-то из людей, знавших их с Джефри как отца с дочерью, окажется на их же с Джефри свадьбе… Но, с другой стороны, чтобы они – да не придумали выход?! Быть того не может. Улыбнувшись про себя, Элия дослушала самые свежие новости о моде и компьютерах, порассказывала ещё о своём житье-бытье и затем благополучно откланялась.

* * *

Белоснежное здание Академии Образования, казавшееся в лучах яркого солнца раскалённой сахарной статуей, с утра наполнял оживлённый гул. Вершину Академии венчала беседка с колоннами, а по бокам от широких перил мраморного крыльца били два маленьких фонтанчика в виде взлетающих лебедей. В большом круглом зале с «компьютерной стеной» и портативными мониторами на столах собирались участники и гости форума. У входа Элия заметила знакомый силуэт – и через несколько секунд уже радостно приветствовала Джулию.
- Вот, – отвечала подружка, которая, казалось, чувствовала себя слегка оробевшей, но не терявшей присутствия духа. – Поехали с Кэйси и ещё одной девочкой отдохнуть, попутно услышали в новостях по местному радио об этом мероприятии. Решили пойти.
- Значит, они тоже здесь?
- Да, – Джулия мягко повернулась и совершенно как-то по-детски стала высматривать наверху своих подруг. В конце концов, Кэйси первой заметила слабое трепыхание Джулии и, встав, помахала рукой ей, а заодно и Элии.
- Пойдём… или ты с кем? – прошелестел бархатцами над ухом неуверенный голос Джулии.
- Пойдём, – кивнула Элия. Они с Джефри договорились, что сначала будут здесь порознь. Кто-то из организаторов мероприятия оказался деловым партнёром Джефри и пригласил его произнести небольшую торжественную речь от лица спонсоров. А после этого Джефри обязался найти Элию и присоединиться к ней. На случай встречи со знакомыми решено было пока придерживаться прежней легенды: папа и всё.
Элия и Джулия поднялись на верхний ярус, умостились за белыми гладкими столиками с синими плашками мониторов, и тут же раздались звуки государственного гимна. В центр площадки для выступлений вышли: глава города, Джефри и пожилой седовласый профессор, председатель форума. Джефри прекрасно смотрелся в своём парадном белом, с тонким чёрным орнаментом костюме и элегантных очках с затемнёнными стёклами. Элию вдруг резанул пронзительный взгляд со стороны на всю картину. Казалось бы, всё абсолютно прекрасно: великолепный, представительный, красивый мужчина, весьма интеллигентного вида, меценат. Если только не знать. Если только не знать, какое блаженство могут подарить эти руки и эти губы, в какие бесконечные фантастические глубины могут низвергнуть эти глаза – и при всём этом он теоретически мог быть её отцом. Сердце само бешено заколотилось, а дыхание перехватило. Элия положила руки на столик, по бокам от монитора, и глубоко вдохнула. «Надо же, какая впечатлительная стала… И где же наши олимпийское спокойствие и закалённая выдержка?..» Она поморгала, стараясь справиться с собой. Тем более что и Кэйси с Джулией поглядывали сбоку с нетерпеливым любопытством – ведь они уже видели его в тот последний лекционный вечер, спускаясь следом. Но пока не смели нарушать общее внимательное молчание.
После окончания вступительной речи и рокота аплодисментов Джефри, будто бы и не глядя, поднялся к ряду, где сидела Элия со своими сокурсницами, и преспокойно уселся рядом. На сцену поднялись ведущие форума, а Джулия, воспользовавшись паузой, поздоровалась с Джефри и не удержалась:
- Ой… Вы папа, да? – и кивнула с улыбкой на Элию.
Оба замерли в неловком молчании. Да, конечно, всего только открыть рот и следовать простой легенде. Но… И тут почти точь-в-точь повторилась ситуация, предшествовавшая их знакомству. Незаметно возникший в проходе юноша тронул Джефри за рукав и что-то шепнул ему на ухо.
- Идём, – тут же тихо сказал Джефри Элии, накрыв ладонью её руку.
В фойе их ждал агент с большим желтоватым конвертом. Джефри молча взял у него из рук конверт и решительно вскрыл его. Элия хотела подойти и посмотреть, но неожиданно поняла, что не в силах двинуться с места. Она только молча выжидательно и почти моляще смотрела на человека, которого любила больше всего и всех на свете.
Джефри поднял взгляд от бумаг. Улыбнулся задумчиво и чуть торжествующе. Подошёл к Элии, показывая заключение специалистов по генетической экспертизе. Она пробежала глазами чёткие печатные строчки. И почти тут же почувствовала Джефри – как в автомобиле по дороге сюда. Её волнение и смятенность сами собой уходили, как будто заслонялись и пропитывались сначала спокойствием, а потом – всепоглощающим счастливым ликованием… Она рассмеялась и, забыв обо всём, подпрыгнула – сначала на месте, а потом уже чтобы не коснуться пола, испытав на себе действие некой антигравитационной силы, роль которой охотно исполнили объятия Джефри.

АЛИСА.

Элия ступила на широкую просеку. Лёгкий и вместе с тем густой лесной воздух давно уже заполнял лёгкие, окружая со всех сторон незримыми озёрами влажных душистых ароматов. Слабое похрустывание под ногами прошлогодней хвои в пружинящей травяной подстилке тонуло в пересвистывании и пересыпающихся трелях бойкой птичьей братии. Элия шла и вдыхала вьющийся ветерок, рассказывавший о бесконечном кипении и перерождении жизни там, где ничем не заглушаемый голос природы мог воплощаться и в движении воздуха, и шуме листвы раскидистых ветвей, и мелькающих вдоль могучих стволов юрких серых белочках.
На открытом месте она задержалась и посмотрела в небо. Там сегодня виднелись неопределённых намерений облака. Солнце то пряталось за ними, то показывалось снова, окрашивая в яркие оттенки свежую зелень травы и пёструю россыпь мелкоцветья. На одном участке небосклона облака образовали клубящуюся воронку с лиловыми краями и белоснежно-золотистыми стенками. И когда этот небесный «портал» расцвёл снопом солнечных лучей, Элия, залюбовавшись, пожалела, что не взяла с собой фотоаппарат. Раньше она думала, что подобное можно увидеть только в тщательно выполненных анимационных картинах. Но нет – из заоблачных далей протянулись наклонные золотые струны, обретая такую чёткость, что виден был каждый лучик. Прочие облака, окрашиваясь в розоватые, фиолетовые, жёлтые и голубые цвета, двигались и перестраивались, складываясь в знакомые образы: то летящего лебедя, то грибка, то сердца. Космическая фантасмагория едва не заставила позабыть о времени: взглянув на часы, Элия тихонько ойкнула и продолжила путь.
От просеки отделилась тропинка, по бокам от которой густо рос иван-чай. Девушка свернула туда и вскоре почувствовала сладкие и тёплые волны запаха медуницы. А потом и увидела – и жёлтую, колыхавшуюся под ветром медуницу, и небольшой бревенчатый домик на поляне.

Она не знала, зачем Джефри устроил ей эту «ориентировку на местности». Приняла просто как игру. Надо было спутешествовать в лес, найти тропинку и домик, ориентируясь на просеку. Раздвинув свежие прохладные ветви поднимающегося уже метра на полтора лиственного подлеска, Элия выбралась на поляну, залитую сиянием солнца, которое тоже, в свою очередь, решило перестать прятаться. У дома она увидела Джефри и ещё каких-то немногочисленных людей. Джефри стоял ближе всех, от крыльца – слева. Элия подошла.
- Ну здравствуй… Алиса,- негромко сказал Джефри и как-то посветлел лицом. Элия не могла бы сказать, что это та яркая улыбка, которой он обычно блистал в обществе или то нектарно-лучащееся тепло, которое он обычно приберегал для задушевного общения. Скорее, если бы люди жили не равномерно и постепенно, а длинными рывками, и переход на каждый такой этап сопровождался определённым духовно-энергетическим обновлением, то выражение лица Джефри сейчас можно было бы принять за радость такого обновления.
- Здравствуй, – ответила она, подходя к нему вплотную и поднимая голову. – А почему Алиса?

Джефри и раньше любил придумывать Элии различные имена. Порой ей казалось, что ему нравится называть её как угодно, только не её собственным именем. Впрочем, нет, не как угодно. Он «примерял» на неё то, что имело неосторожность понравиться ей самой. Если она прилипала к экрану во время показа полнометражного мультфильма, где главную героиню звали Оливией, то автоматически становилась Оливией на какое-то время в устах Джефри. Если заслушивалась песней с названием «Габриэль», то её переименовывали в Габриэлу. Сподобилась как-то сочинить стихотворение под заголовком «Дар» – и стала Дарией. Но чтобы Алиса…

- Да ты знаешь, – задумчиво проговорил Джефри, – мне всегда хотелось назвать дочку Алисой.
И Элия на сей раз не могла понять, шутит он или говорит всерьёз. Мечту она понять могла. Но к чему продолжать называть её дочкой на людях, когда уже больше месяца назад они выяснили, что между ними не установлено никакого биологического родства?..
- Да не бойся ты, – возвращаясь в прежнее приподнятое расположение духа, произнёс человек, которого ей нравилось считать родителем – но в переносном смысле. – Пошли…
- Куда?
- К ним, – он указал взглядом в сторону собравшихся.
- Зачем?
- Как это зачем? Жениться.
Вот так, совершенно спокойно и в порядке вещей. Это уже потом Элии было рассказано, что и согласием её матери Джефри уже успел заручиться, и договориться с работниками местного Дворца бракосочетания, куда он, ни слова Элии не говоря, подал приготовленные как-то «на будущее» заявления, и пригласить свидетелей. Это потом Элия узнала, что ни одно слово, оброненное во время обсуждения их не то планов, не то мечтаний, не пропадает зря. И что решение расписаться сразу, как только Элии исполнится шестнадцать, а справлять свадьбу – когда будет удобнее, воплотится с поражающей решительностью и деловитостью. И что потом Джефри, как хорошая женщина, станет вести своеобразный календарь, где каждый день будет отмечен каким-то событием в их общей на двоих жизни; и напоминать возьмётся именно он – ей – когда они в первый раз встретились, когда – поцеловались, когда она впервые сама назвала его папой, когда невольно произнесла во сне его имя… и так далее. Многое, очень многое ещё только предстояло ей узнать. А сейчас она смотрела и на небо, и на домик, и на лес, где её окрестили Алисой, радостными и недоумевающими глазами – своими и своего отражения…

25. 06. 2011 – 18. 07. 2011.

А знаешь, я была в той церкви,
Куда уж восемнадцать лет
Меня приводят сны. Но меркнут
Воспоминанья, лишь рассвет
Воздвигнет призрачные храмы
Над лбом проснувшейся Земли.
И в смутных рифмах отзвук слабый
Ищу сомнениям своим.
Единожды вдвоём в ней были –
Там первого венчанья звон,
Плащ с капюшоном, свечи, имя
И приключенья. С тех времён
Внезапным тихим пилигримом,
Без умысла, туда одна
Являюсь в череде картин я.
Нечасто. Странно. В путах сна.
Я прихожу, и прихожане
Вмиг оставляют этот храм.
Брожу, как тень в музее тайны,
Ищу не-знаю-что сама.
Когда же снимется заклятье?
Не то, чтоб в тягость, но года
Одной разгадывать шараду –
То крест сизифова труда.
Там нет опасности, но счастья,
Увы, там тоже, милый, нет.
И я теперь перо вручаю
Судьбе – раскручивать сюжет…

23. 04. 2011, 23:45.

* * *

Под распахнувшимся холстом
Небес и лепестков надежды
Сияли вёсны торжеством.
Но выше – Космоса безбрежный
Плащ вился сгустком лёгкой тьмы,
Волшебных нот лились потоки…
А ночи всё ещё черны,
А очи бархатны и строги…
Пока на пульсе всех ветров,
Огней и снов нас держат крылья,
Пока всевластвует любовь,
Миры творятся без усилий.
И в вечном поиске себя,
В сокрытом таинстве желаний
Творится каждый миг – судьба.

… Так расцветает Мирозданье…

22. 03. 2011.

ПЕРЕКАТЫ

Той осенью не надышались,
Когда, ненастьям всем назло,
Полотна облаков стекали
За тонкий, зыбкий горизонт.

Когда в томлении закатном
Исходом пасмурного дня
Размах просторов необъятных
Полузабытым сном сиял.

Но вот уже утихли краски,
Смолой кипевшие округ;
Прекраснодушие и ласки
Ветров, скользящие вдоль рук.

Свечей псалмы. Камин и кресло.
Чуть слышный шорох, как вопрос, –
И ночь восстала яркой бездной
Из хаоса бредовых грёз!

Одна ступенька в зазеркалье –
На ней добро и зло, и страх,
Махнув Евклиду, исчезают,
Оставив лишь – полёт в снегах.

10. 03. 2011.

* * *

Жидкий смарагд
Лампады в часовенке
Выпил закат
Через соломинку.

Сквозь годы очные
Восстаёт снова
Бред неумолчный –
Детство иное…

21-23 марта 2011 г.

ОДА

Блистая совершенством красоты,
Любимая, едва ли знала ты
О многомерном и великом прошлом.

Над крышами дворцов сияла россыпь звёзд,
И ласковое пламя губ к губам рвалось,
Черпая негу, как из родника – пригоршней.

А где-то, вызывая жизнь на бис,
Над сводом тёмных бархатных кулис
Ревело зарево встающего восхода.

Хрустальный купол сферы бытия,
Узрев тебя, тогда воспел и я,
Словам и нотам даровав свободу.

30. 03. 2011.

ПРИЧАЛ

Портовый город и огни,
Ввысь уходящий моря голос
И звёздных искр дрожащий нимб –
Всё это возвращенья соло.

Мы в океане годы шли,
Шторма закручивая в стержень.
Ладони жёг, сердца смолил
Холодный, прочный шкот надежды.

Забыть – нельзя, но якорь – здесь,
Где окон свет лишь отраженье,
Букет лучей, в котором – песнь
И блеск в глазах любимых женщин.

13. 04. 2011.

ПОТОКИ СВЕТА

Прости, малыш. Я так люблю тебя.
Но нету сил. Плывут минуты в небе.
Ликуя, плача, торжествуя и скорбя,
Творила жизнь я, словно сновиденья слепок.

Ты магия, ты фея, ты мечта
О залитых добром и солнцем далях,
Ты лето, воссиявшее в годах,
Кроваво-чистых сердца слёз обрыв хрустальный.

Я – никогда, ты – никогда, и ветер
Холодный сушит душу, мысли и слова.
Но за пределом видимой планеты
Восходит истины прозрачной синева.

И вьются, кружатся там два сверкающих потока –
Луч белый, луч сапфирно-голубой –
В Кристалл уходят без определенья срока,
Чтоб в пульсе растворяться – за чертой…

26. 04. 2011.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Возвращаясь домой с установочной лекции, Леона заметила возле подъезда незнакомый «навороченный» автомобиль, блестевший чёрными покатыми боками в косых лучах вечернего сентябрьского солнца.
В марках машин Леона почти не разбиралась и для себя самой ограничилась сравнением с бегемотиком. Замирания в душе при виде дорогих автомобилей Леона никогда не испытывала. Если ей когда-либо и нравились отдельные экземпляры мирового автопрома, то исключительно на вид – обычно это были изящные обтекаемые спортивные модели, не пользующиеся признанием у опытных автомобилистов. Внимание привлекло другое. Она вспомнила, как весной, в марте, шла по одной из центральных городских улиц. Улица практически пустовала, тем неожиданнее – бесшумно, следует заметить – вылетел из-за поворота чёрный джип с наглухо затонированными стёклами. Девушка резко затормозила. И… джип тоже. Быстро, бесшумно, плавно сбросил он скорость и прижался к обочине. Леона очень удивилась и быстро перешла дорогу. Ранее ей не приходилось сталкиваться со случаями столь почтительного отношения автомобилистов к пешеходам. Впрочем, в мыслевороте закружились повседневные заботы, и вскоре Леона забыла об этом случае. Пока не встретила сейчас у своего подъезда похожую машину. Фары автомобиля зажглись мягким бело-голубым светом и тут же погасли. Когда Леона проходила мимо машины, водитель два раза коротко нажал на гудок. Она резко и в негодовании обернулась и тут же продолжила путь. Сигналы прекратились. «Очередной распоясавшийся нахал», – с возмущением подумала девушка и юркнула в подъезд.

ГЛАВА 1. МОЛОТ И НАКОВАЛЬНЯ.

Студентка первого курса факультета социальной психологии Леона Кратова жила одна. Соседи по подъезду были, как на подбор, или пожилыми благообразными людьми, или интеллигентными молодыми семьями, поглощёнными своей жизнью. Так что за личную безопасность можно было не опасаться, равно как и за то, что особо досужие люди станут проявлять чрезмерный интерес к жизни и быту Леоны. А той нравилось уединение: половину дня или больше проводишь в компании сокурсников на занятиях или в читальных залах библиотек, а другую половину необходимо полностью посвящать самостоятельной учебной подготовке и домашним заданиям. Но Леона давно мечтала жить одна. И когда родители, обитавшие в соседней области, в поощрение за успешное поступление на бесплатное очное отделение гуманитарного университета сняли ей небольшую однокомнатную квартирку, Леона почитала себя счастливейшим человеком на местной планете (наличие других обитаемых планет обсуждалось первокурсниками в моменты построения планов побегов от особо грозных преподавателей).
Красота! Сама себе хозяйка! Домашние дела можно делать тогда, когда сама считаешь нужным. Выбирать, чем заняться в редкие минуты досуга, – тоже. Составлять график времени «рабочего» – само собой разумеется. А главное – можно спокойно размышлять о чём угодно, сосредотачиваться, творить. С точки зрения большинства ровесников Леоны, это было не совсем нормально. Полагалось в свободное от занятий время пропадать в ночных клубах тем, кто ещё не связал себя узами Гименея, и посвящать себя семье тем, кто уже успел выйти замуж или жениться. Но Леона ещё в детстве махнула рукой не бездумное выполнение того, что принято. В школе это помогало ей быть отличницей, а дома – заниматься тем, что действительно нравится, в отличие от того, от чего лишь полагалось получать удовольствие. Ничего экстраординарного: чтение, музыка, кино, увлечение животными, парусниками, творчество (Леона сочиняла стихи, реже – прозу, ещё реже – рисовала). Но когда всем вокруг положено идти в клуб, потому что это модно, круто и так делают все, то и при таких незамысловатых, как у Леоны, увлечениях, будешь выглядеть ослепительно белой птичкой известного наименования…
Леона всю жизнь ощущала себя путешественницей. Вроде Снусмумрика. Где бы она ни находилась, куда бы ни направлялась, с кем бы ни общалась – все события и встречи были словно станциями, остановками, привалами на общей большой Дороге. И цель путешествия заключалась в самом путешествии. Через все эти станции и привалы. А ещё в том, что многое надо было осмыслить, понять, переработать в себе, выплеснуть в творчестве. Неизвестно, кому и зачем всё это было нужно, но… нужно! Это ощущалось так же явственно, как воздух, которым можно дышать, по сравнению с воздухом задымлённым. Леона совсем не была уверена, что после окончания университета будет работать по специальности. Пока ей просто нужно было получить хорошее образование. К тому же, хотя и прошло всего десять дней с начала занятий, а процесс оказался интересным и увлекательным. И Леона окунулась с головой в поток нового, неизведанного, распахивающего мир прямо от парты и высвечивающего с разных сторон его бесконечные грани…

В четверг Леона проснулась с таким чувством, будто во сне произошло нечто такое, от чего невозможно было не проснуться. Она не могла определить, хорошее оно или плохое. Оно было просто очень отчётливым в своей значимости. Как установка наковальни. «Вот ещё и наковальня откуда-то», – с этой мыслью Леона откинула одеяло и переместилась в ванную. Причесавшись и порассматривав собственное отражение, окончательно вернулась в реальность. Сегодня в университете ожидались три полновесных пары, и следовало морально остепениться. Тут ей представилось, что зазвонил телефон. Не справившись с волной неожиданной цветной фантазии, Леона начала представлять… Кто звонит? Неизвестно. Да, пусть будет анонимный звонок. На самом деле звонок окажется от её тайного поклонника, не решившегося обнаружить себя, но не смогшего преодолеть желание услышать её голос. Звонить он будет из многолюдного места: в трубке – гул отдалённого разноголосья. Она ответит, он помолчит, а потом повесит трубку. Что за странная фантазия? Почему не представить тёплую дружескую беседу, нежное воркование влюблённых? Леона попыталась это сделать, но у неё ничего не вышло. Словно кто-то запрещал фантазировать в том направлении. Леона окончила туалет, вошла в комнату, и… тишину вдребезги разнёс телефонный звон. Леона хотела удивиться, но её исполнительный автопилот не позволил даже этого, заставив шагнуть к телефону и поднести трубку к уху.
- Алло…
- Здравствуйте, это Елена Станиславовна? – голос был женский, незнакомый.
- Нет, вы ошиблись.
- Извините…
Провожая сознанием короткие гудки, Леона смотрела на видневшиеся между рядами кнопок аппарата полоски серой пыли. Надо вытереть…

Перед началом занятий она рассказала о занятном совпадении девочкам из своей группы. Посмеялись. До звонка оставалось минуты две, когда прибежала запыхавшаяся завкафедрой и сообщила, что преподаватель истории заболел, поэтому первой парой будет новый предмет под названием «Концепции современного естествознания». Ну ладно. Убрали одни тетрадки, достали чистые, запасные – на случаи таких, как сегодня, внезапных изменений в расписании. Рассыпчатая трель звонка мгновенно утихомирила шум перемены. Леона сидела за первой партой у окна, а дверь аудитории располагалась в диагонально противоположном углу, сзади. Вставая, как и все, во время официального приветствия, она не смотрела назад, и когда новоявленный преподаватель занял своё место у кафедры, едва не опустилась на стул на внезапно ослабевших ногах. Потому что мгновенно узнала певучее пламя этих глаз…

* * *

В июле они с подругой Виолой отправились на прогулку. У них существовало нечто вроде традиции: раз в неделю-две завеяться бродить по таким глухим закоулкам старинного города, о которых одна из них или обе раньше и не подозревали. На первый взгляд, в этих местах не было ничего особенного. Тропинка следования кружила между крутых холмов, спускалась в низины, взбегала на откосы и оборонительные валы, поросшие редкой низкой травой, терялась в глухих дворах, где практически единственными обитателями полуразвалившихся деревянных изб были многочисленные уличные кошки. Леона, одержимая тем летом страстью к фотографированию, не давала покоя мобильнику, снимая усато-полосатую котобратию. К съёмке кошки относились по-разному. Совсем как люди. Кто-то недовольно урчал и спешил укрыться в дыре под заборчиком, кто-то вальяжно разваливался под объективом, другие старательно принимали разные позы, будто выполняли ответственное дело, а молодёжь, если их забывали сфотографировать и вообще обратить внимание, бегала следом с жалобным и призывным мяуканьем. И дышали эти прогулки давно забытой прелестью детского ощущения свободы: вот, мы убежали открывать и осваивать неизведанные территории, и никто не знает, и сами себе хозяева. А тайна – тайна может скрываться за каждым пригорком.
В одну из таких суббот Виола предложила нырнуть из центра прямиком через спортивный стадион в гущу зарослей, где изредка виднелись черепичные крыши одиноких домов да разноцветные маковки небольших церквей. Девушки уже скорым шагом пересекли шумный проспект, как вдруг взгляд Леоны зацепил новые афиши Выставочного центра. Там значилось, что только позавчера в их город приехала известная фотохудожница Елена Остоженская с выставкой своих работ. Леона почти взвизгнула мысленно: уже два года она любовалась напечатанными в различных журналах фотографиями Остоженской, с которых будто летели на зрителя широкой свежей волной ветер, солнце, небо и бесконечность красоты пейзажа. Художнице удавалось поймать, высветить восприятием и запечатлеть природу так, что получались не фотографии – звенящие невесомым изяществом произведения тончайшего искусства. Переплетение лёгких рассветных лучей, сочность кипящих красок заката, размах высотной панорамы лесов и цветущих лугов, поля, заросшие тюльпанами, симфония осеннего разноцветья листвы и ещё десятки искусных картин, открывающих мир торжества великолепия природы, неслись разливными потоками с неподвижных фотографий. Разве можно пропустить такое? И Леона потащила Виолу на выставку. Та, впрочем, не сопротивлялась.
Взойдя по лестнице с белыми лепными перилами на третий этаж, девушки замерли. В главном выставочном зале было непривычно шумно и многолюдно. Среди экскурсантов девушки заметили рабочую группу местной телестудии. Леона разочарованно вздохнула. Виола вообще не любила «светиться», а сама Леона, хотя и не имела фобий на этот счёт, не представляла полноценное созерцание произведений искусства в подобной неспокойной обстановке. Но…
- Не пропадать же билетам, – сказала она подруге.
- Пошли, – вздохнула Виола.

Белые стены, белые стенды, залитые светом – покатый свод над головой почти сплошь состоял из прозрачного плексигласа – новичку казалось вначале, что он очутился в атмосфере будущего, каким его представляли режиссёры лучших детских фильмов прошлых лет. Это размашистое вихревое кружение простора и света навевало не то фантазии, не то воспоминания о мирах, доступных лишь ангелам, да и то тем, которые впоследствии стали падшими…
- Вот сюда, Виталий Андреевич! – послышался звучный, если не пронзительный голос откуда-то сбоку. Леона и Виола оглянулись и увидели небольшую делегацию. В центре её помещались двое мужчин, а вокруг вились корреспонденты, охрана и представители дирекции Выставочного центра; один из последних и говорил, взяв на себя, очевидно, функции экскурсовода для важных гостей. Человека, к которому обращался говоривший, Леона и Виола узнали сразу: это был губернатор их области, чьими портретами ещё недавно пестрели предвыборные листовки. Одетый в официальный деловой тёмно-серый костюм с галстуком, он практически терялся на фоне другого мужчины, шествовавшего рядом. Того не заметить было невозможно. Леона решила, что это ещё один художник, приехавший со своей выставкой. Весьма высокого роста и крупной комплекции, с густым ёжиком чёрных волос на голове и аккуратной рамкой усов и бороды на лице, одетый в светло-зелёную переливчато-полупрозрачную рубашку навыпуск, кремового цвета брюки и парусиновые ботинки, с пышным шёлковым шарфом на тон светлее рубашки и накинутым на шею и плечи в стиле Остапа Бендера, он как нельзя более вписывался в образ творца. На лице Виталия Андреевича застыла каменно-благообразная маска законопослушного чиновника, «художник» же, хоть и грешил излишней рекламностью улыбки, но весь его облик играл жизнью. Он был красивый и… немного нагловатый. Хотя вёл себя скромно. Крупные правильные черты его лица рождали мысль о том, что ему самому следовало бы служить моделью гениальному мастеру. Большие длинные тёмные глаза словно разбрасывали во все стороны фонтаны лукавых, озорных искорок. Леона подумала даже, что он чем-то напоминает её покойного дедушку. Не возрастом, конечно, и не брюнетистостью, но всё же.
Галдёж корреспондентов усилился. Все просили губернатора сказать «несколько слов». Леона улыбнулась. Её саму как-то после одной из молодёжных научных конференций поймали в дверях девушки с камерой, микрофоном и этой неизбывной просьбой сказать «несколько слов». В тот момент ей стало смешно: ведь слова-то могут быть какими угодно, а тут такая абстрактная просьба.
Она вслушалась. Губернатор повествовал о «высоком культурном значении», о «роли искусства в деле воспитания молодёжи» и подобном. Ничего особенного.
- Лев Геннадьевич, а как вы оцениваете… – очередной журналист запутался в вопросе. Пока он его распутывал, Леона сообразила, что это, должно быть, обращаются к тому, высокому. Она отошла немного в сторону, чтобы не стоять на пути у неспешно продвигающейся делегации, потянув за собой Виолу.
- Вы знаете, я сегодня очень волнуюсь… – донеслись до Леоны слова ответа «художника». Ну, уж это он придумывал. О чём-о чём, а о волнении весь его вид говорил менее всего. Но это ладно. Леону почему-то сладко резанул звук его голоса, разливаясь по телу тяжёлыми пульсирующими волнами. Она изумилась: это что ещё такое? Голос был невысокий, обертональный, похожий на трение о кожу листа бархатной бумаги. Только… будто не о кожу, а изнутри души. Только… почему-то стало немного душно, и сердце затолкалось поблизости горла. И… как будто за плечи кто-то ласково обнял тягучим, неуловимым движением. Леона всё смотрела, ничего не понимая. Слов она почти не разбирала: мешали людской гул и собственные нахлынувшие впечатления. А тут ещё он повернул голову и посмотрел Леоне прямо в глаза. Она подумала, что этого не может быть. Сдалась она ему, в самом деле! Просто в её сторону смотрит, а ей кажется, что на неё. Опять же, и Виола рядом, и другие. Наверное, просто наблюдает молодых хорошеньких девушек, присматривая типажи для будущих работ, вот и всё. Успокоив – или обманув – себя подобным образом, Леона попробовала перевести взгляд на то, ради чего она сюда пришла: фотографии. Но сначала не получилось потому, что мимо, совсем рядом, проходила эта одиозная делегация, а потом стало невозможно из-за того, что, поравнявшись с ней, «художник» посмотрел в глаза Леоне уже непосредственно так, что никаким самообманом тут было не отвертеться. Угольно-огненный взгляд прошил и пронзил насквозь, и хотя ей захотелось убежать, чтобы избавиться от этого наваждения, желание остаться не просто пересилило – пригвоздило к месту, как мощный биоэлектромагнит. Ей казалось, что они все – губернатор, «художник» и вся их свита – движутся мимо бесконечно медленно и долго, хотя прошло всего каких-то несколько секунд. Когда процессия наконец удалилась, Леона очнулась от того, что Виола дёргала её за рукав и пыталась докричаться в ухо.
Одна из плексигласовых фрамуг была распахнута. Леона подошла к ней и, держась за створку, попыталась отдышаться.
- Лео, ты как? Тебе плохо, что ли? – Виола уже не на шутку обеспокоилась.
- Нет, нет. Нормально. Народу много, духота – голова немного закружилась.
- Смотреть-то пойдём? Саму выставку.
- Да, конечно.
Они всё обошли и всё осмотрели, но на этот раз Леона не получила впечатлений, хотя бы отдалённо напоминающих те, которые всегда охватывали её при соприкосновении с искусством Остоженской. Всё казалось слишком блеклым, плоским и бесцветным. Кроме того, она и вправду почувствовала себя почти болезненно, словно изнутри что-то пыталось разломать привычную оболочку, а любое восприятие внешнего казалось пресыщающим и «не тем». Даже раздражающим.
Когда уже решили выходить, Леона попросила Виолу подождать на улице, пока она, якобы, посетит дамскую комнату. А на самом деле чертовски захотелось побыть одной. Хоть несколько минут. В голове роилась тьма сплетённых образов, мыслей, обрывков книжных фраз, собственных стихотворных строчек…
Проходя пустынным тёмным коридором, Леона будто касалась стен импульсами, исходившими от неё. Так воспринималось. И она могла чувствовать пространство с закрытыми глазами, ощупывая его нитями импульсов в каждый момент, и знать, что вот здесь – стена, здесь – дверь, здесь – какая-то ниша или рекреация… Ай! В этот момент из ниши кто-то вынырнул, тихо и незаметно схватил её за правую руку и левое плечо и увлёк за собой. От неожиданности она даже не испугалась. Сбоку проникал скудный свет из коридора (она немного не дошла до окна в торце), но и без света Леона вдруг поняла, что перед ней «художник».
- Вы… вы разве не уехали? – спросила она, чтобы что-нибудь сказать и за это время сообразить, какие действия следует предпринимать в такой странной ситуации.
Он ответил не сразу. Вернее, он вообще не ответил. Ладонью приподнял вверх её лицо, нагнулся и поцеловал прямо в губы, гладя по волосам на затылке и одновременно не позволяя отстраниться.
- Ты мне очень нравишься, – сообщил после, отпустил и шагнул куда-то в сторону, пропадая в темноте.
«Что за день сегодня? – подумала Леона, когда вернулась способность соображать. – То выставку не дают посмотреть спокойно, то целуют…»
Когда она не могла справиться с чем-то мысленно всерьёз, она предпочитала это отъюморить. Впрочем, подшучивать над собой Леона любила в разных ситуациях.

Больше с той поры она об этом «художнике» ничего не слышала и, конечно, не видела его. Решила, что какой-то залётный мОлодец, проездом.

… Но чтобы им оказался один из преподавателей их университета?!
Внутри что-то обречённо, тяжко и вместе с тем сладко заныло. Она в первые секунды даже взгляд не хотела поднимать. И так понятно, что теперь – успеется.
… Он посмотрел чуть насмешливо и весьма проницательно. Сказал:
- Здравствуйте, садитесь. Меня зовут Бархударов Лев Геннадьевич. А с вами познакомимся в процессе наших учебных встреч. Запишите тему…
И тут Леона вспомнила, от чего проснулась сегодня утром. Ей снился его портрет, ею же собственноручно нарисованный. При этом наяву Леона никакого портрета не рисовала, но во сне держала в руках отчётливо ощущаемый ватманский лист с изображением лица «художника», как она думала. Только там он был без усов и бороды. Почему от этого можно было проснуться – непонятно. Но опять ясно представился основательный удар молота по наковальне, после которого невозможно было продолжать спать. Как невозможно было смотреть на него сейчас и не вспоминать при этом делегацию в Выставочном центре.

ГЛАВА 2. РАБОТА НАД ПОВЕДЕНИЕМ.

Тепло окружило жизнь и пропитало её насквозь. Леона не задумывалась, что это – любовь, страсть или немыслимый сплав того и другого. Она погрузилась в бесконечность бархата испытываемого ею чувства, и с этого момента стремительный вихрь жизни и воцарение вечности в каждом мгновении бытия слились воедино. Учёба захлестнула её и понесла, но в основе самого желания учиться и быть лучшей теперь горело пламя чувства, смыслом и центром которого стал он. В то же время Леона чувствовала и понимала, что его стремление к ней превосходило её собственные желания, и это было странно, непостижимо и хорошо. Куражило. Сначала она всё-таки опасалась. Потому что в нём чувствовалась огромная сила. Он и вполовину не выказывал её на занятиях, но даже и так все считали его самым грозным преподавателем в том смысле, что дисциплина на его занятиях была железная, требовательность – высочайшая, а уровень мастерства и профессионализма – недосягаемый. По крайней мере, так казалось.
В течение первых двух недель Леона ничем не показывала, что знает его и что их угораздило встретиться раньше, чем началась учёба. Да вряд ли группа что-то узнала и после. Но наедине с Бархударовым Леона пока предпочитала всё-таки не оставаться. Не потому, что не хотела: при одном взгляде на него на неё накатывала сумасшедшая волна притяжения. Но прежде она хотела как следует распробовать и отсмаковать сами чувства и то, что смогло изменить её жизнь и мир вокруг. А изменения произошли весьма существенные. Во-первых, перестала болеть спина – последствия давней автоаварии. Безо всякого лечения. Врачи, у которых она постоянно наблюдалась, скорее всего, уже потеряли её, но Леону это не заботило. Во-вторых, всякий раз, когда она сильно уставала, откуда-то накатывали непонятные потоки расслабляющего тепла, которые прогоняли измотанность, боль, утомление, закутывали в невидимое ласковое покрывало, согревали и вдыхали новые силы. Они могли застать где угодно: дома, на улице, в библиотеке, парикмахерской. И тогда по улице Леона не шла – её будто несли крылья тёплого ветра, окутывая защитным энергополем, а на душе было, как у влюблённого юноши века эдак из девятнадцатого…
В-третьих… Леоне, конечно, и раньше снились яркие, цветные сны. Порой. А теперь в снах началась своя, параллельная жизнь. Жизнь с ним. И не понять, где заканчивается явь и начинается сон, и наоборот. Однажды во сне она пришла в квартиру, которая и незнакомой была, и в то же время ощущалась как своя, как уголок-пристанище от всяких бед и печалей. Ночь уже заволокла пространство темнотой, разбрызгала по небу звездную пыль, сомкнула шлейф сонного забытья над головой. Темнота не пугала: она успокаивала, источала нежность и защищала от невзгод. К тому же, разбавленная матовым светом фонарей и яркими огнями автомобильных фар, она дышала, пульсировала, звала в веерное перекрестье фантастических миров…
Леона притворила за собой дверь и не стала включать свет. Штор на окнах не было, и проникающего в помещение света уличной иллюминации вполне хватало. Войдя в небольшую уютную гостиную с уже как нарочно разложенным кем-то диваном, девушка увидела на тумбочке в изголовье его фотографию в узорчатой рамке. Раздевшись и приняв ванну, легла. И тут же обняли, нахлынули волны того, неведомого, тёплого, непостижимого. Она и спала, и бодрствовала одновременно, она была одна и в то же время неодолимо чувствовала его присутствие незримое, слышала его голос – не слухом, он звучал в мыслях, в сознании, под сомкнутыми веками, скользил по нежной коже, заставлял метаться в постели и всё глубже проваливаться в ту реальность, где… где они как будто были единым целым, и не физически, а на уровне биополей. Он говорил, что сейчас он далеко, но фотографии достаточно, чтобы они могли быть вместе, независимо от расстояний, и говорить так, как сейчас. А скоро и фотографии не понадобится, едва лишь Леона научится явственно и отчётливо представлять его мысленным взором. Она тянулась за этим теплом, пытаясь обнять, но оказывалось, что нет нужды тянуться, что оно само следует за ней всюду. Ей хотелось ощутить его, но голос говорил, что «пока можно только так».
Утром, проснувшись в своей постели, недоумевая, переводя сбивающееся дыхание, Леона шла в ванную и там, в зеркале, обязательно обнаруживала какие-нибудь перемены в своём облике. То красные следы на шее, исчезающие в течение нескольких последующих минут, то белки глаз, голубые от природы, тоже представали покрасневшими, а за время умывания принимали первоначальный, естественный вид. Подруги всё чаще делали ей комплименты, говоря, что она небывало хорошо выглядит – да Леона и сама это видела, сравнивая свои свежие фотографии с предыдущими.
В одну из ночей ей приснилось, что она снова пришла в ту квартиру, где на тумбочке стоял его фотопортрет. Только теперь там лежал угольно-чёрный карандаш. Весь чёрный: и грифель, и деревянный кожух, снаружи и на стёсанном участке у кончика.
Уже в прихожей Леона поняла, что он тоже здесь. Переступив порог гостиной – или, вернее, спальни по своему назначению, увидела его сидящим на краю дивана. Подошла. Он бережно протянул руки ей навстречу. Сказал, негромко и мягко:
- Ну, иди сюда…
И по этой короткой фразе, по звуку, по тому, как она была произнесена, Леона вдруг осознала, что он уже очень давно ждёт её здесь, в сплетении ночи, огней и тихого сумрака одинокой квартиры. Может быть, даже несколько лет. Но всё ещё ждёт. Терпеливо и ласково – если, конечно, вообще так можно: ласково ждать. Входя в его объятия, Леона почувствовала себя корабликом, возвращающимся после долгого плавания в родной порт. Глаза человека, обнимающего её сейчас и увлекающего в прохладный шёлк простыней, совсем не походили на те, которыми он смотрел на неё в Выставочном центре. От них исходило спокойное, тихое сияние и усталая нежность.
- Иди сюда, – повторил он чуть слышно. – Не бойся…
Наутро, подойдя к зеркалу, Леона увидела, что из чёлки её начисто исчезла многолетняя, хоть и редкая, а всё же проседь, преследовавшая с подросткового возраста – после той самой аварии. Она схватилась за волосы, лихорадочно перебирая их… Нет. Чёлка была теперь такого же цвета, как и вся остальная шевелюра: чёрная с каштановым оттенком. Исчез даже единственный, росший с рождения седой волос на затылке. Сердце заперестукивало в нешуточном волнении. «Что же это… Что происходит?.. Это сны или?..».

В университете она не могла сбросить с себя некоторое оцепенение. И решила, что после лекции подойдёт к нему и спросит… неважно, о чём, главное – чтобы он хоть что-нибудь сказал помимо предмета. Сказал как человек. Леона не знала, каким образом это может помочь ей. Но и ничего не делать было нельзя.
Каким-то образом Леона умудрилась опоздать именно на его пару. После буфета. В этот день работала новая, видимо, неопытная буфетчица, не обладавшая расторопностью предыдущей, и времени перемены не хватило на путь к буфету, очередь, чай с пирожком и путь обратно.
Постучалась, извинилась за опоздание. На удивление, он не стал ругаться, хотя обычно опоздавшим взбучки было не миновать. Подходя к своей парте, Леона споткнулась о ножку преподавательского стола. Потому что на столе перед Бархударовым лежал карандаш. Длинный чёрный карандаш. Такой насквозь чёрный, что казалось: он вбирает в себя излишки люминесцентного освещения, не отражая свет. Даже обточенный участок древесины у грифеля был угольно-чёрным, бархатно-чёрным. Да, конечно, рядом помещался журнал их группы, в котором преподаватель собирался отмечать присутствующих, и карандаш был весьма уместен. Беда только в том, что этот карандаш до мельчайшей чёрточки повторял тот, что был во сне.
Бархударов почти на лету подхватил её. Пальцы от локтя невзначай скользнули на бок.
- Осторожнее, Кратова, – невзначай, отстранённо бросил он, но Леона не могла не заметить мелькнувший в его глазах огненный всполох.
Лекция прошла в обычном напряжённо-рабочем темпоритме: собственно лекционного материала набиралось примерно на шестьдесят процентов учебного времени, а остальную часть занятия студентам нужно было самим размышлять, додумываться до нового, используя ранее усвоенные знания.
После звонка, тщательно проискав в тетрадке все возможные «непонятные» места лекции, Леона вознамерилась подойти к нему, но оказалось, что можно было тетрадку и не мучить. Потому что он, распустив группу, сказал просто и серьёзно:
- Леона… – и показал глазами, что она должна подойти. Подруги взглянули сочувствующе: всё же расплаты за опоздание не миновать. И поспешили удалиться, пока учительский гнев не задел по орбите ещё кого-нибудь. Аудитория быстро опустела, но даже и так Бархударов встал и отворил дверь в учебно-методическую пристройку, где хранились дидактические пособия, наглядный материал, стояли запасные парты и стулья и даже висели какие-то флаги. Он убрал с затянутой полиэтиленовой плёнкой небольшой кушетки скучавший фикус и несколько журналов «Знание в современном мире», уселся на их место и взглянул на Леону. В этот момент в полнейшей тишине она отчётливо поняла, что смысл, назначение и исход у всей этой ситуации только один… Ещё не подошла она близко настолько, насколько ей самой этого хотелось, когда он взял её за руку, властно притянул к себе и внушительно проговорил:
- Ну хватит… Сколько уже можно? Чего ты боишься?
Сопротивляться было невозможно. Не силе, не авторитету – притяжению… Падая в обволакивающую бездну нетерпеливых горячих поцелуев и тесных объятий, Леона успела удивиться только одному: как он узнал, чего именно и как именно ей самой хотелось?
В чувство их обоих привёл звонок на следующую – последнюю – пару. Они лишь целовались, жадно приникая друг к другу, как задыхающиеся – к кислородной маске, но Леоне показалось, что за это время где-то в параллельной жизни пронеслось несколько месяцев бурного романа.
- Пойдём, – хрипло произнёс он, не отпуская её. – Я провожу и объясню, почему ты задержалась.
- А почему? – она слегка улыбнулась.
- Потому что я работал над твоим поведением…

* * *

Вечерний проспект встречал покидающих здание университета студентов ароматной свежей прохладой. Одета Леона была весьма легко, но отметила с удовольствием, что совсем не чувствует зябкости. Раньше, при столкновении с холодом она замерзала сразу и всерьёз, поэтому одевалась всегда теплее, чем остальные. Противный озноб рассыпался мурашками по коже, всасывался внутрь тела, изводя мучительными скручивающими судорогами. Согреться даже под одеялом удавалось далеко не сразу, потому что волны озноба расходились изнутри, подобно кругам на воде. Но после воцарения вокруг Леоны странного тепла, возникающего словно из ниоткуда, чувствительность к холоду стала заметно уменьшаться и вскоре сошла на нет. И теперь Леона временами чувствовала даже обратную ненормальность, когда люди вокруг ёжились от холода, а ей было покойно и хорошо. Вот и сейчас она отдала Виоле свою вишнёвую ветровку, а сама шла в лёгком безрукавном. На остановке Леона обернулась в сторону университета, куда её – она прекрасно это сознавала – отныне, скорее всего, будет тянуть, как магнитом. Из дверей вместе со студентами выходили и преподаватели, но Бархударова среди них не наблюдалось. И Леона подумала, что его вообще никогда не было видно вечерами. Когда он уходил и какими дорогами – о том, похоже, не знал никто.
Зато над крышами домов, на матово-голубом небосклоне горела первая звезда. Маленькая, зеленоватая, она напоминала о море, о маяках, быстроходных парусных судах, легендах вроде историй о сиренах и кораблях-призраках… Леона вспомнила, что когда они шли на запоздалую для неё философию, Бархударов вскользь и ни с того, ни с сего обронил, что родители всегда замечают малейшие изменения в своих детях, даже если живут далеко от них.
- Какие изменения? – спросила она.
- Да хотя бы в голосе.
Так и не поняв, к чему это он, Леона мысленно пожала плечами. А тут они уже и пришли.
Выйдя на своей остановке, и направляясь в сторону дома, Леона скептически подумала, что чувства-то чувствами, а уроков на завтра невпроворот. И её ненаглядный преподаватель тоже постарался с домашними заданиями так, что теперь только закатывай рукава да ставь закипать мозги. Сумрачные размышления были прерваны на перекрёстке необходимостью обратить внимание на светофор. Дожидаясь зелёного света, Леона заметила притормаживающий чёрный автомобиль, похожий на тот, что так галантно уступил ей дорогу весной. Когда машина поравнялась с девушкой, из неё вдруг грянула музыка: водитель зачем-то включил внешний выход звука магнитолы. Тут уже нельзя было не обернуться, но ничего особенного, кроме блеска полировки и непроницаемых тёмных стёкол, Леона не увидела. Зато, пока ждала переключения сигнала светофора, а потом переходила улицу, выслушала как минимум полтора куплета с припевом какой-то песни о роковой любви, страждущей отклика. Как только девушка достигла тротуара на другой стороне, песня выключилась и автомобиль независимо и как ни в чём не бывало поехал дальше.
Вечером, когда Леона корпела над учебниками и конспектами, зазвонил телефон. Она сняла трубку. Оказалось – мама. Решила проведать.
- Всё замечательно, мам, – поспешила заверить её Леона. – А вы как?
- Да мы нормально, как обычно. Слушай, дочь, а что это у тебя голос как изменился?
В отражении стоявшего напротив небольшого зеркала Леона видела, как непроизвольно округляются от изумления её глаза и поднимаются брови.
- Голос? Разве? Я не заметила.
- Нет-нет, я же слышу. Он у тебя стал какой-то глубокий и мягкий. Взрослеешь…
Леона переглотнула. Успокаивая сердце и дыхание, поделилась с мамой рассуждениями о влиянии на работу гортани и голосовых складок гормонального фона, психоэмоциональных факторов и физического самочувствия. И после двадцати минут милой болтовни положила трубку. А потом подошла к окну и долго смотрела в темноту, где лёгкий осенний туман преображал привычный свет фонарей так, что последний казался светло-фиолетовым покрывалом с лёгким золотистыми контурами…

ГЛАВА 3. ИНТЕГРИРОВАННАЯ ЛИЧНОСТЬ.

Огненный вихрь созидания, проносящийся по земле, дарует художникам радость творения, всем любящим сердцам – торжество соединения во всепобеждающей любви, а всем попавшим в его ореол, кого он задел хоть искрой, – удачу. Но это одна сторона. А ещё… Этот вихрь – абсолют энергии, поэтому он обладает силой, способной снести с лица земли города и страны, может уничтожить целые миры, если понадобится. Он и карает, и грозным может быть, но никогда не бывает жестоким, если под жестокостью подразумевать преднамеренное совершение зла и получение удовольствия от этого.
… Леона просыпалась, и первым словом в сознании и на губах было – его имя. Первым чувством – нестерпимая нежность и тяга к нему. Помимо воли. И мысли сами собой текли рифмами, как в одном из снов, когда Леона видела перед собой развёрнутый бумажный свиток со вспыхивающими золотом строчками, проявляющимися по мере того, как она смотрела на свиток. И нельзя было разобраться, читает ли она те стихи или сочиняет их. “… Вся эта новь чиста, как лёд, чиста, как ангела слеза… Мне ночью колокол поёт о неземных твоих глазах. Мне дико и чудесно так, как астроному – открывать за несколько ничтожных лет десятки новых звёзд, планет… Ты открываешь мир во мне, и в предрассветной тишине безумный взор мой бродит там, где извергается вулкан твоих бесчисленных побед, твоих дотла сожжённых лет… Волненье губы сушит, и святой наивности любви – я покоряюсь…”.
В то же время это было большим, чем любовь. Леона сначала удивлялась, а потом уже перестала бесчисленным совпадениям, неизменными участниками которых оказывались он и она. В разных ситуациях. Когда она с утра думала о теме, которую неплохо было бы взять для реферата, потом начинался его урок, и эта же тема оказывалась собственно темой занятия. Когда осенний шквал ветра и дождя вывернул наизнанку её зонт, и у того оказалась сломана спица, а придя в университет, она застала его разглядывающим сломанную спицу большого зонта-трости, с которым он ходил. Когда однажды выяснилось, что и его, и её плечи пересечены незаметными на первый взгляд тонкими косыми белыми шрамами, появившимися без получения каких-либо травм…
В ноябре их первый курс ожидало посвящение в студенты. Многие недоумевали по поводу такой отсроченности, однако разъяснений на этот счёт получить так и не удалось. Как обычно, планировались официальная часть и банкет с дискотекой. На первое действо – смесь концерта, КВН-а и викторины – Леоне было разрешено пойти, а банкет предписывалось проигнорировать. Кем? Бархударовым конечно. С начала их тайного романа он взял на себя родительские функции, время от времени удивляя Леону, которая раньше думала, что мужчины быстро устают от тесных отношений с девушками, и если девушки настаивают на сроднении не только тел, но и душ, и быта, то их быстренько бросают. И менее всего она ожидала такого от него. И более всего её поразила её собственная реакция. Леона, в общем-то, терпеть не могла, когда её начинали излишне контролировать и опекать родители, ненавидела необходимость отчитываться, куда идёт и во сколько вернётся. Потому что ничем предосудительным она и так не занималась, а остальное – не её ли личное дело? Но подчиняться Бархударову было легко. Не во всём, конечно: не раз он и сам реагировал в духе: “Ну что с тобой делать…”. Однако то, что он считал необходимым, чаще всего совпадало и с её представлениями о целесообразности и правильности. Первым делом он запретил ей прикасаться к сигаретам и алкоголю. Леона и раньше-то особенно не прикасалась: бокал шампанского в новогоднюю ночь и на день рождения считала пустяком. А с курением и вовсе странность: перед окончанием школы её, никогда не бравшую в руки сигареты, упорно стали донимать сны о желании закурить. Ощутить вкус дыма и сам процесс. В конце концов, ей это надоело, и она решила попробовать, но не всерьёз: не вдыхать дым, а набирать его в рот и выпускать. Разумеется, наяву вкус оказался таким же, как во сне, только резче. И после двух-трёх подобных попыток общения с табаком сны о желании закурить оставили Леону в покое. И она не стала продолжать свои опыты с сигаретами. А теперь Бархударов настоял, чтобы не было и такого. Леона и сама понимала, что это нужно, но… Вот как в подростковом возрасте бывает: сама видишь, что комната требует наведения в ней порядка, но обязательно надо, чтоб мама сказала: “Приберись”.
Кроме борьбы с вредными привычками, Леоне старательно прививали практические основы здорового образа жизни, правильного питания и приобщения к прекрасному. Леона всё-таки не зря встретила его именно на выставке: Бархударов высоко ценил искусство и регулярно снабжал Леону образцами произведений самых разных видов и жанров: от оперы до мультфильмов. И, что в нём было особенно ценно, – умел ждать. Леона часто или не успевала познакомиться с содержанием очередного диска или файла, присланного по электронной почте, потому что на первое место ставила учёбу, или, например, настроение было побродить, а не почитать. Он никогда не торопил, не спрашивал, но всегда исполнялся восторгом, когда она, ознакомившись с его дарами, делилась отзывом и эмоциями.
В конце концов, она ошарашенно призналась мысленно сама себе, что ей нравится его слушаться и что именно такого родителя ей всегда недоставало.

Церемония посвящения прошла весело и шумно. Пожалуй, даже слишком шумно: выбравшись на свежий воздух, Леона испытала облегчение от погружения в обычный уличный гул. Мрак ещё не сгустился, но фонари уже горели, а впереди ожидалась встреча с ним, и оттого Леона не спешила спорить с утверждением о том, что чудес не бывает.
Первый снег в этом году выпал рано, ещё в начале ноября, растаял, снова выпал. Вечерами слегка подмораживало, и под ногами на асфальте похрустывала тонкая льдистая корочка. Последний участок пути, от светофора на перекрёстке до Леониного дома, они преодолели вместе: он ждал её в тени большого дерева. Удержавшись от порыва вспрыгнуть на любимого с разбегу, обхватив руками и ногами, Леона тепло ответила на приветственный поцелуй с терпким ощущением опасности: не так уж далеко находился университет, общежития и центр досуга студентов, где проходило посвящение, и кто-нибудь всё равно мог их заметить. Оставалось надеяться лишь на неумолимо сгущающуюся темноту. Они неторопливо шли по дорожке к дому, и встречные огни автомобильных фар поминутно выхватывали из сумрака то его красную куртку, то её бежевое пальтишко.
- Вышел альбом репродукций картин Ковена, – сказал он, как обычно, между делом, вскользь.
- Да?! – Леона обрадовалась. Не то чтобы ей сильно нравилось творчество этого художника, но из-за одного только “Азраила” она не задумываясь приобрела бы всё собрание его работ.
- Да… Нужно будет поспрашивать.
- Говорят… вернее, пишут, что Ковен видел своего Азраила несколько раз в течение жизни. И каждый раз – перед каким-либо значимым событием.
- И в последний раз – перед смертью.
Леона посмотрела на него сбоку. Он обнял её за плечи левой рукой и проговорил:
- Не нужно бояться смерти. Мы не можем судить о небе, стоя на земле. Бытие человека конечно, и люди бунтуют против этого – отсюда и страх. Но разве мало физиологически живых людей, дух которых никогда себя не проявлял? И они мертвы. А живые.. Вот, ты называешь себя путешественницей. А любое путешествие состоит из встреч и расставаний. Разлука – та же смерть. Получается, что опыт смерти человек постигает в течение всей жизни, что жизнь не что иное, как подготовка к смерти…
- А что такое смерть?
- Утоление любопытства, – Бархударов как-то встряхнулся. – А ещё – любовь…
- Не понимаю. Любовь – это жизнь.
- Жизнь после смерти, да. Когда двое влюбляются друг в друга, каждый из них умирает сам в себе. Умирает как отдельное существо, для того чтобы возродиться затем в едином целом, где в одинаковой степени будут воплощены оба. Это и есть вечная жизнь.
- Единство противоположностей?
- И это тоже. Но только не нужно воспринимать всё буквально и приближать искусственно крах физиологической оболочки. Ты понимаешь меня?
- Да, – вздохнула Леона.
- Не думаю, – он повернул её лицом к себе. – Ты – ты должна жить, понимаешь? Даже когда уйду я. Ты можешь мне это обещать?
Леона содрогнулась внутренне. Она не раз думала о таком, и сейчас менее всего хотела говорить об этом. Но она уже теряла. Близких людей. И кое-что уяснила для себя.
- Не волнуйся, – сказала она. – Самое большое, что можно сделать для того, кто ушёл – это помнить его и жить за него. А не пытаться уйти следом.
- Вот именно. К тому же, те, кому не предназначено расставаться, не расстаются никогда и нигде. Разве что на время. Но нужно уметь ждать. Идём.
Перед входной дверью они немного задержались.
- Подожди, – сказал он. – Ты не должна отпирать сама.
Леона в недоумении уставилась на него. Потом вынула ключи и протянула ему. Он покачал головой, достал свои ключи. Выбрав один из них, коснулся им того ключа Леоны, которым следовало открывать замок, затем вставил этот свой ключ в замочную скважину и легко повернул два раза. Замок сработал мягко, будто был смазан. Не успев опомниться, Леона шагнула за ним…

* * *

Они давно уже ласкали друг друга намного откровеннее, чем в сентябре, в учебной подсобке, но до сих пор он не владел ею по-настоящему. Уверял, что она не готова. Купаясь в неге, которой он окружал её, Леона не представляла, каковы могут быть показатели этой готовности. Но не спорила. После лёгкого ужина в душ первой пошла она. Пока ждала его, отвлеклась на обозревание окрестностей из окна. И мельком вспомнила, что уже давно не видела следовавший за ней последнее время чёрный автомобиль.

… Он мягко подошёл сзади, обхватил её одной рукой за талию, другой – чуть выше груди. Леона повернулась. В ярком свете полнолуния заметила пересекавшую левую сторону его шеи свежую тонкую царапину.
- Что это?
- Порезался…
- Чем?
- Бритвой, – он так невинно посмотрел, что Леона даже не сразу решила, выказывать иронию по поводу столь неубедительной версии или нет. Но почти тут же забыла об этом. Не понимая, что с ней происходит, уставилась на царапину.
Жар тонкой бордовой линии отозвался в ней жёстким огнём жажды. Она внезапно почувствовала себя сильнее… намного сильнее, чем могла о себе подумать. В животе что-то упруго поджалось. Больше всего на свете ей захотелось прильнуть ртом к этому жарко-ядовитому змеистому следу и пить – не кровь, а его самого, впитывать всё его существо, проникаясь им, перемешивая с собой…
- Можно? – с трудом выговорила она, тяжело дыша и показывая взглядом на царапину.
Он приподнял брови, а в тёмных глазах отразилось недоумение, смешанное с огневым смятением от её близости.
- Нет, ты скажи: можно?
Он кивнул наконец, через невыразимо долгую секунду. Леона потянулась вверх и, стараясь не причинять дополнительной боли, коснулась губами тёмного следа. Нежно проводя по нему языком, всё плотнее прижимаясь к шее, слегка втягивая в себя кожу по краям от ранки, она трепетала от охватившего её жара. Солоноватый вкус крови, которую она успешно пыталась унять долгими влажными поцелуями, сам по себе не казался ни привлекательным, ни отталкивающим, но порождал неожиданное безумие страсти таких оттенков, о существовании которых у себя Леона раньше и не подозревала.
Он резко подхватил её на руки и шагнул к постели. Откидываясь на спину под тяжестью его тела, Леона пыталась сопротивляться – не всерьёз, – но он не позволил, отчего она чуть не взвилась в сладкой муке. И когда уже взял её, Леоне показалось, что содрогнувшееся тело своё она воспринимает несколько отстранённо, а сознание растворяется в слове, которое она иногда невольно шептала в забытьи, пока металась, задыхалась и стонала в его объятиях, – “Ты…”.

* * *

- Кто ты? – спросила Леона на следующее утро.
- Тот, кто любит тебя, – сказал Лев. – Это всё, что тебе нужно знать.
- Но я так не могу. Ты знаешь, сколько всего странного происходит. И мелочей, и… не совсем мелочей. Ты словно ведаешь будущее, словно читаешь мысли и душу. Как это возможно? Кто ты такой?
- Ребёнок, ты веришь в существование души?
- Конечно. Как можно не верить? Она просто есть.
- А тебе не приходило в голову, что у одной души может быть несколько тел?
Леона молча смотрела на него. Сердце билось тяжело, но размеренно и по-особому отчетливо. Потом до неё дошло, что она слышит биение двух сердец – своего и его, – которые стучали синхронно.
- Ты – это я, – произнёс Лев, тихо касаясь губами лба, щёк, губ, шеи Леоны. – Мы воплощения одной и той же духовно-энергетической сущности, интегрированная личность, понимаешь? Просто так случилось, что у одной души два тела. Но это не уникальный случай. И тел может быть больше двух. Просто люди невнимательны. Не задумываются, не интересуются, не присматриваются, не прислушиваются.
- К чему? Или кому?
- К себе – но к себе в других людях.
Леона хотела ещё о чём-то спросить, но едва оформившаяся мысль вдруг куда-то задевалась, а Лев сказал:
- Кому-то скоро пора на занятия.
- И не мне одной, – попыталась подначить она его.
- А какая разница? – подытожил он с видом победителя.

ГЛАВА 4. ОЧЕРТАНИЯ.

Тусклый искусственный жёлтый свет пыльных электрических лампочек лениво заполнял небольшой коридорчик, напоминая застоялую воду маленького пруда. Под ногами стлалась скользкая мозаичная плитка, впереди и сзади виднелись открытые дверные проёмы; ещё одна дверь располагалась справа и немного поодаль. Леона её не видела. Просто знала, что она там есть. Равно как знала и то, что пришла она сюда не через дверь. А так.
В один из февральских вечеров она решила позвонить знакомой женщине-врачу – записаться на осмотр. Стало интересно, отразятся ли улучшения самочувствия на данных бесстрастной диагностики. Но то ли ошиблась при наборе номера, то ли набрала верно, а попала не туда, но ответил ей незнакомый мужской голос, не принадлежавший ни мужу той женщины, ни, тем более, сыну-школьнику. Попросив, на всякий случай, к телефону свою знакомую, Леона удостоверилась, что на том конце провода абсолютно индифферентный человек, извинилась за беспокойство и положила трубку. Потом её отвлекла готовка на кухне, а после Леона, взглянув на часы, решила, что перезванивать сегодня уже поздно. Укладываясь, подумала, что нужно бы в комнате переклеить обои, но вспомнила, что в хозяйской квартире это вряд ли возможно. На мысль об обоях навёл один из предметов второго семестра – “Методика преподавания ручного труда”. Все поделки, изготовлению которых следовало обучать детей, студенты изготавливали сами. Сегодня дали задание оклеить обоями коробку, чтобы хранить в ней всё необходимое для уроков труда. Конечно, все студенческие поделки потом собирались преподавательницей и передавались в детские сады или школы. Коробку из-под летних босоножек Леона дома успешно разыскала и старательно оклеила купленными в магазине светло-сиреневыми обоями. А попутно, любуясь на “произведение” рук своих, подумала и о косметическом ремонте квартиры. Пока что стены здесь были изукрашены кремовыми цветами, похожими не то на маки, не то на пионы со стрельчатыми размашистыми листьями. В детстве Леона, разглядывая узоры на обоях и коврах, думала, что это такая растительная завеса, отодвинув которую, можно войти внутрь. Что это дорога в другие, неизведанные миры. И сейчас, рассматривая нарисованные цветы, Леона едва справлялась с этой иллюзией. Тем более что растения выглядели очень живо. Они почти колыхались от невидимого ветра, сплетались между собой… Леона протянула руку к стене. Рука ушла в пустоту. Леона приподнялась на кровати, распахнутыми глазами глядя на то, что учудили цветы на обоях. Они образовали полукруглый проём, за которым не было видно ничего. Ни темноты, ни света, ни предметов. Было лишь ясно, что это проход куда-то. Леона… она даже не двигалась, но по мере всматривания в эту бесконечность пустоты приближалась к ней. И, в конце концов, пересекла барьер, оказавшись в небольшом коридорчике неизвестного помещения с тускло-жёлтым освещением.
Кто-то подошёл к ней. Леона увидела перед собой незнакомого человека, мужчину, и когда он произнёс несколько слов, смысла которых она не уловила, поняла, что это тот самый, который ответил ей сегодня по телефону, когда она ошиблась номером.
Что самое странное – оказавшись здесь, Леона никак не могла понять, хочется ли ей быть здесь, нужно ли ей это или нет. Незнакомец взял её за левое предплечье. С этого момента всё резко изменилось. Исчезла тишина, но Леона никогда не смогла бы объяснить, что за звуки наполнили пространство вокруг. Больше всего они напоминали гудение хаоса. Исчезло впечатление неподвижности, покоя этого помещения. В нём стали носиться сотни вихрей, но ни один из них не вселял ощущения динамики или энергии. Они были нейтральными. Леона и этот незнакомец, державший её, стояли на маленьком островке холодной ветхой плитки, а вокруг вихрились бесцветные потоки хаоса. Леона не понимала, зачем всё это нужно. Но в то же время не стремилась уйти, потому что непостижимым образом в её сознание вкралась установка, что ни в мире, ни в её жизни ничего, кроме этого островка, больше не существует. Так что идти некуда.
Один из резких вихрей задел грудную клетку. И Леона почувствовала, как её дыхание начинает стремительно уходить в сплетение свиста и холода. Она именно дыханием это ощущала, не телом, что вот, совсем рядом – вакуум, ничто, куда с бешеной скоростью втягивается всё вокруг. В том числе и её жизнь. Но и тогда она не сделала попытки вырваться. Потому что не видела смысла. Если нет ничего, кроме того, что происходило здесь и сейчас, если мир не существует, то какой смысл?
Совсем рядом – сзади, с боков – в этот момент раздались совсем другие звуки. Прошелестели шелка. Но шелест этот смог ворваться в буйство хаоса так, что почти перекрыл его. Оглянувшись, Леона не смогла разглядеть ничего, кроме струящихся по ветру полотнищ блестящего чёрного и алого шёлка. Незнакомец, державший Леону за руку, пронзительно посмотрел ей в глаза и ещё сильнее сжал пальцы. Но рядом на руку легла ещё одна ладонь – в чёрной бархатной перчатке. Она принадлежала обладателю шелков. И Леона почувствовала, что её тянут, просто вытаскивают из этого места. Она не могла понять природу того, кто вторгся в смятение вакуума, и некоторое время силилась определить, что опаснее – оставаться здесь или улететь. Но дышать стало легче, ожило воспоминание ощущения тепла. И с появлением второго неизвестного пришла в голову мысль: раз он откуда-то явился, значит, есть и другие места и края, кроме этого коридорчика. Значит, какой-то мир всё же существует. Обернувшись ещё раз, Леона увидела фигуру, но не смогла разглядеть лица того, кто пытался отнять её у хаоса. Однако в душе толкнулось ощущение-воспоминание чего-то безграничного, увлекательного. И какова бы ни была хватка незнакомца, удерживавшего её, Леона поняла, что стоит ей всего лишь самой захотеть – и любые оковы утратят силу. Потому что она не одна. Яростное негодование обладателя шелков, направленное на противника, она ощущала ясно, как открытый поток, как себя. И, решившись, потянулась к нему – сознанием, желанием уйти отсюда, мыслями…

Они рассекли круженье хаоса и вынеслись куда-то вверх.

Посмотрев наконец внимательно на того, кому она разрешила себя похитить, Леона всё же не смогла определить, кто это был. Светло-русые волосы, зачёсанные назад, синие глаза, бледноватое лицо – вот и вся картинка, что мелькнула перед ней. Шелка куда-то исчезли. Он показал взглядом вниз – там, среди миров, планет, стран, городов и домов отчётливо виднелось то место, откуда он вынес её. Разнесённый вдребезги коридор, обломки дверей и смесь пепелища с многовековой заброшенностью, отчего все предметы представали лишь иллюзиями предметов, а на самом деле были прахом. Только сейчас Леона ужаснулась. Подняв глаза на того, кто вытащил её, попыталась всмотреться внимательнее. И сквозь незнакомость, откуда-то из глубины, начали проступать другие очертания, причём трансформация нисколько не пугала.
Глаза потемнели, и чёткие линии их неповторимой формы разбежались, подобно пламени по бумаге, замыкая длинные миндалевидные контуры. Шевелюра из прилизанной светло-русой превратилась в дерзкую чёрную. Губы проступили той нежной младенческой выпуклостью, что пробуждала в Леоне вечную жажду. Она смотрела изумлённо, а на глаза сами собой навёртывались слёзы облегчения и – жизни…
Она глубоко вдохнула, крепко обняла его и проснулась.

* * *

А потом побежало время. Весна пролетела в буйстве солнца и зелени, как яркий предрассветный полусон. Удивительно рано пришло тепло, и в середине апреля хлынуло уже настоящее лето. Первокурсники усиленно готовились к летней сессии. Леоны это касалось точно так же, как и всех остальных: в учёбе, которая сейчас считалась основной и главной работой студентов, Бархударов поблажек не делал никому. Исписав на его экзамене два больших листа с обеих сторон мелким почерком, Леона потом ещё около сорока минут отвечала устно на основные и дополнительные вопросы.
Несмотря на успехи, он нередко любил дразнить её наедине двоечницей и прогульщицей. В ответ на столь дерзновенную клевету Леона принималась бунтовать и не успокаивалась, пока ей не удавалось опрокинуть его навзничь, плотно оседлать и найти губами его губы.
Встречи их продолжались, странности – тоже. На майские праздники они с Леоной уехали на дачу. Родителям Леона сказала, что едет к друзьям, а Бархударов ни перед кем не отчитывался. Конечно, они собирались поехать и к Леониному старшему поколению, но позже – летом, на каникулах. А сейчас Лев заявил, что в целях полноценной подготовки к летней сессии Леоне необходимо обеспечить анатомо-физиологические основы продуктивной умственной деятельности. Свежий воздух, природа и непосредственное общение с симпатичными ей людьми, то есть, с ним.
Выйдя с дорожной сумкой на крыльцо, Леона увидела прямо у подъезда большой чёрный автомобиль. Тот самый. Насторожившись, она хотела отойти в сторонку, но тут дверца машины распахнулась, и оттуда появился Лев. Леона поморгала, переводя взгляд с него на автомобиль и обратно.
- Это… ты? – только и смогла спросить.
- Девочка моя, а как ты думаешь, кто бы это мог быть? Неужели я подпустил бы к тебе кого-то, кроме себя самого? – он взял из её рук сумку, отправил её на заднее сиденье, а саму Леону, боровшуюся со ступором от очередного откровения, усадил на переднее. После чего уселся за руль сам, поднял стёкла в машине до конца и дал волю приветственным любовным порывам.
- Ну ты даёшь… – сказала Леона в промежутке между поцелуями. Лев издал короткий лукавый смешок и, словно преодолев некоторые сомнения, завёл мотор.

Дача поразила Леону тем, что, попав внутрь, Леона сначала никак не могла сообразить, где находится. Потому что всё здесь – от расположения помещений до предметов интерьера – объединяло в себе все те места, где Леоне приходилось жить раньше. Родительская квартира, деревенский домик дедушки, квартира, где жила она теперь – всё будто слилось, переплавилось и предстало перед ней теперь в едином целом. Она сказала об этом Льву.
- А чему ты удивляешься? – ответил он. – Мы одно и то же – так и должно быть.

На третий день их дачной жизни, в сгущающихся сумерках Леона вспомнила:
- Я нигде не могу найти альбом Ковена, о котором ты сказал тогда осенью. Обошла всё.
- Странно, – Лев приподнялся на локте, испытующе глядя на неё. – У меня было впечатление, что он вышел вскоре после моего сообщения, – подумав, он назвал издательство и номер серии.
- По крайней мере, я не нашла. А у тебя его нет?
- Та картина тебе нравится, потому я и сказал. Для себя не стал бы…
- Зная тебя, можно предположить, что в продаже альбом появится примерно летом.
- В смысле?
- Ты часто говоришь о будущем как о прошлом или настоящем.
- Вот что, – он перевернулся на живот, – давай-ка проверим на практике одно предположение, связанное со временем.
- Какое?
- Есть одна легенда о таких, как мы с тобой. Один раз в жизни можно связаться с прошлым. Если мы рядом, если… настроены друг на друга. Если уже довелось почувствовать себя единым целым.
- Каким образом? – Леона даже не подумала усомниться. К тому же, даже если это игра, всё равно хорошо.
- Я не шучу, дитя моё. Во всяком случае, в изложении легенды. Скажи, какими средствами связи ты пользовалась, когда впервые невольно подумала обо мне?
- Невольно? – Леона помолчала, вспоминая. – А, да. Телефон. Перед первой твоей лекцией в сентябре. Ты приснился тогда мне… вернее, твой портрет. Но всё равно. И от этого я проснулась. А потом представила телефонный звонок. И он правда раздался, но это был не ты.
- Это был я, – вкрадчиво-бархатно сказал Лев, ласково улыбаясь. Леона уже знала, что так он улыбался всякий раз, когда раскрывалась очередная его каверза.
- Нет. Что я, твой голос не узнала бы? Это женщина была.
- Это был я, – тихо повторил он, целуя её в затылок. – Существует много способов… Технические устройства, изменяющие голос до неузнаваемости, моделирующие на выходе совершенно другой звук, нежели на входе. Громкая связь, когда просишь кого-нибудь говорить, а сам набираешь номер и стоишь рядом…
- Что за мальчишество?! Зачем?
- Конечно. А как иначе? Представь влюблённого мальчишку, вспомни, наконец, свою фантазию в тот момент.
- Нет, ну ты совсем… – Леона даже не знала, как реагировать. – Ты ещё скажи, что фантазия может иметь реальную силу.
- Всё так или иначе влияет на действительность. Не только внешние поступки. Мысли, желания, фантазии, внутренняя жизнь… Зависит от обстоятельств. Что же ты не вообразила разговор?
- Не получилось, – призналась Леона.
- Вот видишь. Значит, это не просто фантазия, а уловленный фрагмент реальности.
- Из будущего?
- Там нет категории времени, – глубоким грудным голосом сказал Лев, и в эти секунды Леоне показалось, что в нём проступило нечто сверхчеловеческое по степени опыта, владения знанием и возможностям. – Прошлое, настоящее и будущее существуют одномоментно, всегда. Или, что то же самое, нет ни того, ни другого, ни третьего. Поэтому нет линейных направлений улавливания.
- А где это – там?
- В сердце Вселенной. Но тебе пока рано приобщаться к такому. Ты не выдержишь. Когда-нибудь я обязательно дам тебе знать…
Леона приложила ладонь к его щеке, силясь разглядеть в лице ответ на самый главный вопрос – кто он? – но увидела только свои маленькие отражения в больших блестящих глазах. Он потёрся носом о её нос и продолжал:
- Так вот, телефон. Я не зря пригласил тебя сюда именно в эти дни. Рассчитав прохождение планет в различных созвездиях по картам неба, я понял, что есть шанс открыть канал в прошлое, если мы будем вместе. Сегодня такой вечер, когда обычный телефон может стать хронофоном.
- А потом окажется, что на том конце провода сидела группа товарищей, удачно разыгравшая ситуацию звонка в прошлое, – скептически заметила Леона, уже кое-чему научившаяся за время общения с Бархударовым.
Он усмехнулся:
- Ну ты ведь сама выбираешь, куда звонить. Это невозможно просчитать заранее.
- Учитывая то, что ты способен читать мои мысли, – возможно, – настаивала Леона.
- Но другим-то я не могу их передать, находясь тут. Тем более что ты не будешь ничего говорить вслух. Просто надо отчётливо представить ситуацию: кому и в какое время ты звонишь.
Леона размышляла, сомневаясь. И тут её озарило!
Не было у неё таких уж животрепещущих надобностей в прошлом. Любопытно было многое, но любопытное – это не святое. А вот у него… Любой мужчина до конца жизни остаётся ребёнком – это знают все. Любая женщина так или иначе воспринимает мужчину как ребёнка. Пусть не постоянно, но всё же. Но она никогда не заменит настоящую маму. И потому Леона как следует вспомнила образ, виденный ею на фотографиях, представила атмосферу, быт того прошлого, куда нужно было пробить канал, дотянулась до чёрного мобильника, лежавшего на столике рядом с кроватью, и набрала номер… Она не раздумывала, где узнать цифры: они сами всплывали в сознании. Так естественно, как будто она знала их всю жизнь (видимо, в словах Льва про интегрированную личность было немало правды). И протянула трубку ему.

… Он не очень долго разговаривал. Минуты полторы. И Леона потом так и не вспомнила, о чём. Во время этого разговора она как будто выключилась из реальности. И вернулась, когда поняла, что он уже поговорил. Видимо, канал закрылся сам, продержавшись столько, сколько это было возможно.
Леона взглянула на Льва. Он был тих, серьёзен, печален и светел. Невидящим взором скользнув по ней, сгрёб её в охапку, и так они сидели ещё очень долгое время, глядя в широкое окно, где одна за другой проступали ясные звёзды в бесконечно высокой тёмной синеве…

ГЛАВА 5. ОКЕАН.

Отшумели экзамены, и перед тем, как распустить гордых собой первокурсников на летние каникулы, кафедра решила устроить праздничный вечер. Символическое его значение раскрывалось в том, что ребята подтвердили своими стараниями и усердием почётное звание студентов, полученное на посвящении. Мероприятие планировалось небольшое, состоящее из официальных поздравлений и чаепития. Слегка удивлённые и теперь уже бывшие первокурсники, привыкшие к тому, что подготовкой и организацией всех внеучебных развлекательных мероприятий занимались они, собирались в актовый зал с любопытством, а некоторые даже с опаской. Но ничего страшного не произошло. Сначала все преподаватели выступили с поздравительными речами, а завкафедрой объявила итоги учебного года, затем каждому студенту под аплодисменты вручили индивидуальный оценочный лист. А после случилось необычайное. Завкафедрой похвалила новоиспечённых второкурсников за то, что они не только обнаруживают успехи в учёбе, а ещё и проявляют себя в качестве творческих личностей.
- Но мы тоже кое-что умеем, – сказала она, изображая шутливую хвастливость. – И сейчас вас ожидает небольшое представление.
Студенты замерли. В школе учителя им представлений не показывали, разве что с классными руководителями они готовили совместные внеклассные праздники. Но чтобы преподаватели ради студентов старались и делали что-то подобное – такого никто из них ещё не видел. Сначала показали сатирическую зарисовку о том, как сдают экзамены студенты разных курсов: на первом преодолевают потерю сознания на почве волнительного обмирания, на втором отвечают уверенно, украдкой подглядывая в шпаргалки, на третьем бесстрашно списывают, на четвёртом зачитывают нужный ответ из тетради, на пятом преподаватель за взятку показывает то место в учебнике, которое нужно зачитать в качестве правильного ответа. Затем преподавательница методики ручного труда села за рояль и наиграла мелодию, от которой у многих защемило душу, – настолько высокой в своей полётности, проникновенной и трепетной была она – а остальные педагоги исполнили песню на звучащий мотив. Вообще-то изначально мелодия эта не имела слов. Её играли везде просто так. Леона не знала, кто написал слова, но ей показалось, что получилось одно из редчайших исключений гармоничного соответствия текста мелодии, благодаря чему композиция воспринималась как единое целое музыки и слов. А финальным номером предстала сценка, сутью которой было изображение передачи знаний от одного поколения к другому. Персонажи разговаривали стихами, а в кульминационный момент Учитель передавал Ученику символ Знания – золотое яблоко. Учителя играл Лев. Он и в первой зарисовке изображал экзаменатора, и в хоре пел. Лаская его взглядом всё это время, Леона сейчас забеспокоилась. Потому что в роли Ученика была задействована какая-то посторонняя девица. Не преподавательница и не сокурсница. Может, со старших курсов, может, просто… Резко помрачнев, Леона досмотрела сценку, и аплодировала вместе со всеми, но в голове её срывались кусками пылающей лавы горячечные мысли: «Ну конечно… как я могла вообразить о себе?.. Конечно, я не одна… У него таких, как я, столько…» Собственно, ничего странного. Кто они друг другу? Никто. Ну да, роман, но никакие обязательства их не связывали. Всё нормально…
Пока преподаватели переодевались, а студенты сдвигали столы и стулья для чаепития, Леона улизнула в коридор, а оттуда проникла в женскую уборную. Открутила холодный кран и минут пять пыталась остудить пылающие лицо и мысли, перевести дыхание и внушить себе, что ничего особо страшного не произошло. Вот только как теперь жить дальше? Вернее, сколько времени понадобится на то, чтобы целенаправленно отвыкнуть от него?..

… Он ворвался к ней, испугав какую-то заверещавшую девчонку, не ожидавшую увидеть мужчину в женском туалете, да ещё для студенток. Рывком развернул к себе за плечи.
- Ты что?!! Совсем рехнулась, да?!
- Оставь меня, – прошептала она, не видя перед собой его, а видя лишь собственное горе. – Не надо. Иди к остальным… к ней.
Он сгрёб её и, не слушая, прижал к себе, тяжело переводя дух, как после марафона.
- Нет, ну совсем дурёха! Тебя пеленать надо, а не учить! И в ясли тебя, в ясли! А не в высшее учебное заведение. Это ж надо додуматься до такого!
Только сейчас Леона, спохватившись, сообразила, что все её мысли вспыхивали и рвались в его сознании, как молнии. Или фугасы. Она попыталась объяснить, что она ни к чему его не обязывает и что он волен быть там и с теми, где ему лучше, только вот ей не надо голову морочить; что можно расстаться интеллигентно – но получился какой-то невнятный лепет.
- Да молчи ты уже, чадо неразумное! – он почти кричал, но сейчас Леона не обижалась на громкость. Потому что тональность была взята совершенно родительская. И вздыхал он сейчас даже не как отец, а как добрая хлопотливая тётушка. Леона вдруг поняла, что все её возмущения и накалившиеся эмоции куда-то задевались. Не существовало более никакого запала в груди, который обычно сподвигает на скандальное выяснение отношений. Она затихла, закопавшись в него, как котёнок – в материнский мех и совершенно уже не знала, что думать…

***

- Кто она всё-таки? – спросила Леона, когда они уже приехали к ней домой.
- Не всё ли равно, кто она сама по себе? Главное – кем нужно, чтобы она была и что я пытался сказать всем этим.
- Что?
Лев жалобно посмотрел вверх, словно пытался призвать высшие силы на помощь в воспитании трудных подростков. Потом вытащил телефон и показал ей фото.
- О, она и в телефоне у тебя, – сказала Леона, но уже так, из остатков вредности.
- Выпорю! Смотри. Неужели ты ничего не замечаешь? Эти волосы, эти глаза, эти линии от скул к подбородку… Никого не напоминает?
Леона всмотрелась. До неё начинало доходить понемногу, но разум пока всё равно ещё отказывался принимать на веру подобное.
- Ну?! – не то взмолился, не то вознегодовал он. – Ведь сама уже знаешь. Не мог же я тебя клонировать. Да и выбирать там особо не из кого было. Нашёл наиболее приемлемый вариант.
- Почему тогда было не выбрать собственно меня?
- Я не могу тобой рисковать. Ни в чём. Ты слишком дорога мне, – внушительно проговорил он, убрав телефон.
- Ладно, – сказала Леона внезапно спокойным тоном. – Понятно.
Лев насторожился и недоверчиво посмотрел на неё.
- Ах, я забыла! – с беспечно-будничной интонацией проговорила Леона. – Я вчера книжку не дочитала, которую ты мне на прошлой неделе давал. Ты пойди поешь – всё готово. Или телевизор посмотри. Ну, или что хочешь.
Она и вправду взяла книгу, улеглась, нашла нужную страницу и погрузилась в чтение. Не говоря ни слова, Лев на некоторое время послушно исчез из её поля зрения. Но очень скоро Леона услышала поблизости некое шебуршение и почувствовала, как прогибается диван под тяжестью ещё одного тела. Леона машинально подвинулась, но продолжала читать, увлёкшись сюжетом. Пока не ощутила влажные, нежные, сладкие настойчивые касания его языка там, где ему сейчас быть, в общем-то, не следовало. Согнав с лица улыбку, Леона вспомнила, что во многом эффект подобных ощущений зависит от самонастроя и попыталась усилием воли сосредоточиться на книге, словно всё остальное её не заботило. Но не тут-то было. Чем больше она старалась отвлечься от действий, учиняемых сейчас Львом, тем сильнее и ярче становилось удовольствие. Волны острого наслаждения расходились из самого средоточия её женского естества, отдаваясь в пальцах ног и заставляя предать забвению всё остальное… Леона оттолкнула книжку, выгнулась и вскрикнула. А потом, прижавшись ко Льву и отвечая на его ласки, прощала его до умопомрачения ещё очень долго – пока не настал рассвет следующего дня.

***

Серо-синяя громада океана, расстелившись от галечного пляжа, утвердилась до самого горизонта. Здесь было не жарко и не холодно. Тепло. Ровный плотный ветер кудрявил гребешки волн, рисуя бесконечность движения под замершими в небе кучевыми белыми облаками.
Лев и Леона сидели на матрасике недалеко от воды и смотрели на чаечью охоту и дельфиньи игры. Они приехали на это побережье два дня назад и ещё не успели пропитаться ощущением свободы и безграничности. Вдыхая простор неба, ветров и океана, они больше молчали, созерцая прекрасную первозданность практически безлюдных мест. Однако Леоне казалось, что Льва что-то гнетёт. Он часто блуждал где-то в своих мыслях, а в ответ на её вопросы только притискивал её к себе и гладил по голове. А сам хмурился. Иногда вздыхал. Вот и сейчас Леона потёрлась лбом о его грудь, он же крепче обнял её и продолжал молчать. Но это было не то молчание, когда любящим просто хорошо вместе и слов не нужно. И мысли его были закрыты от неё.
- Я люблю тебя, – сказала она, чтобы хоть как-то дать понять, что она с ним, что он всегда может на неё рассчитывать… что она, в конце концов, действительно его любит!
Лев покачал головой.
- Нет, малыш. Ты просто так думаешь.
Она вырвалась из его рук.
- Почему ты мне не веришь? Если бы ты и в самом деле читал меня изнутри, то знал бы правду!
- Как раз потому, что я знаю правду, я так и говорю, – горько усмехнулся он. – Тихо, тихо. Успокойся. Ты здесь ни при чём. Вернее, при чём, но…
- Я первый раз вижу, чтобы ты так запутывался, – недоумевающе сказала Леона. – О какой правде идёт речь?
Он посмотрел тяжело и безнадёжно.
- Я приворожил тебя.
- Конечно, приворожил, – убеждённо подтвердила она.
- Да нет, ты не понимаешь. Я по-настоящему сделал приворот. Давно ещё. Но действовать он начал в сентябре.
Леона посмотрела вдаль. На океан.
- Лео… – он сказал это так, что в груди у неё словно произошло какое-то схлопывание пространства от невыразимой нежности. Она обернулась.
- Да-да, я слышу, о чём ты думаешь, – сказал Лев. – «Тебе что, делать больше нечего было?» А вот представь: нечего.
- Почему?
- Потому, – он стал похож на разбившего окно третьеклассника. – Ты меня даже не помнишь. А ведь мы виделись раньше. Да, я зациклился. У меня было слишком мало надежд, что случайно встреченный мною в пути двенадцатилетний ребёнок через годы сможет ответить мне взаимностью. И… сейчас права на ошибку у меня гораздо меньше, чем тогда.
Туча вопросов, роившихся в Леониных мыслях, скорее всего, напоминала сейчас население многомерного улья. Но она чувствовала, что ему надо выговориться.
- Я знаю, я всё о себе знаю, – заклинающе произнёс он. – И молчать больше не в силах. Вот: теперь и ты знаешь.
- Я одного понять не могу, – сказала Леона. – Ты же сам по себе неотразим. Зачем понадобились подобные ухищрения?
Он взъерошил волосы.
- Много всего… Самое смешное, что именно по отношению к тебе я не был уверен в себе.
– И что, это повод?
- Да не повод! – с мученическим видом сказал Лев. – Но я слишком долго искал тебя. И ждал. Да, я знаю, кто я такой. Но…
Он умолк, но Леона и так поняла.
- А если я не верю привороты? – беспомощно проговорила она.
- Ты точно так же не веришь в существование воздуха, которым дышишь?
- Ну, хорошо, – после года различных странностей Леона действительно сомневалась, правильно ли отвергать всё неочевидное с абсолютной безапелляционностью. – Стой! А ведь не в сентябре! Раньше. Летом, на выставке ещё.
- На выставке я просто позволил себе вольность и решил познакомиться заново необычным способом.
- Да нет же, нет! Я хорошо помню свои впечатления. И даже если существует в действительности то, о чём ты говоришь, – ты смог добиться результата лишь потому, что я позволила, потому что сама захотела любить тебя так, как только возможно любить вообще! Слышишь?
Ветер стал задувать сильнее.
- Да? – Лев, кажется, рассердился. – А нельзя было мне об этом сказать, вместо того чтобы вынуждать совершать сомнительные поступки? Разве ты не знаешь, что приворот опасен – для обоих? Да, я сделал всё, чтобы воздействие оказалось максимально безвредным, чтобы количество побочных эффектов свелось к минимуму! Но избежать их совсем вряд ли получится.
- Да как бы я тебе сказала?! – изумилась Леона. – Мысленно, что ли? И потом, откуда мне было знать, что тебе вообще может в голову прийти подобный план? А знаешь, что? Попробуй снять это воздействие. Вот прямо сейчас. И посмотрим, что получится.
Лев с содроганием отрицательно покачал головой.
- Сними, – настаивала Леона. – Разве тебе самому приятно будет жить с марионеткой вместо человека? Ты же ни себя, ни меня уважать не сможешь.
В глазах его отразился дикий блеск.
- Допустим. Но учти, что терять тебя навсегда я не могу. Это важнее.
- А ты и не потеряешь, если чувства настоящие, – возразила Леона. – Играть надо честно. Жить – тоже. Иначе зачем то и другое?
Лев резко встал, огляделся. Потом сел обратно.
- Ладно. Хорошо. В конце концов, я привык рисковать. Закрой глаза и ни о чём не думай. И… не шарахайся от меня в чересчур ускоренном темпе, когда чары спадут.
Леона послушалась. Некоторое время она чувствовала лишь солнечное тепло сквозь прикрытые веки да обмахивание крыльями свежего ветра, пахнущего йодом и водорослями. Вдруг на какие-то секунды мир словно исчез. Нет, не мир исчез, а её, Леоны, отношение к этому миру. Она поймала себя на том, что не испытывает никаких эмоций вообще. И ей стало неуютно и странно, как будто её отгородили ото всего невидимым колпаком. Но вот крикнула где-то высоко чайка, и этот звук отозвался в сознании впечатлением чего-то зовущего в неизведанные дали. Плеснула шальная волна – захотелось окунуться. Обнял налетевший тёплый бриз с примесью запаха нагретых солнцем камней – и Леона улыбнулась, вспоминая детские прогулки с кошкой и дедушкой на закате. Вечерний ветер тогда пах очень похоже. И чайки так же кричали: невдалеке пробегала речка. Леона открыла глаза. Лев сидел рядом с таким обречённым видом, что она не сразу сориентировалась, плакать или смеяться. Взлохматив ему волосы ещё больше, она ласково ткнулась носом в его нос. Он посмотрел недоверчиво и с надеждой. Леона рассмеялась и прижала его к себе, обняв за шею.
- Глупый ты у меня ещё, – сказала она, лёгкими поцелуями смахивая выступившие на его глазах слёзы…

ПОСЛЕСЛОВИЕ.

Машина мягко ехала по загородному шоссе. По обеим сторонам от дороги мелькали тёмно-зелёные леса, нежно-салатовые луга и пригорки. Экипаж автомобиля состоял из Леониных родителей, Льва, самой Леоны и малыша, лежавшего у неё на коленях. Взрослые мужчины сидели впереди и болтали о чём-то своём, временами споря. Сзади, слева от Леоны сидела её мама. Она то вносила свою ноту в мужской разговор, то переключала шквал своей заботливости на дочь и внука. А Леона была занята: она держала сына и внимательно разглядывала его. Видимо, созерцаемое ей нравилось, потому что мама то и дело отпускала шуточки по поводу отстранённо-блаженного выражения лица Леоны. Очередная мамина попытка вызвать дочь из астрала увенчалась определённой долей успеха, и Леона, оторвавшись от малыша, переспросила:
- Что?
- С возвращением! Я уже третий раз спрашиваю: как вы со Львом нашли друг друга? А то ни один из вас до сих пор так и не рассказал: молчите, как партизаны. Но у них там, – она махнула рукой в сторону мужа и Льва – мировые проблемы, так что хоть ты скажи.
- А. Да просто нашли, мам, – улыбнулась Леона. – По голосу. По голосу сердца.

21. 12. 2010 – 02. 03. 2011.